Замуж вопреки ненависти

Я видела, как он будто не сразу пришёл в себя. Как напряглась его челюсть. Как едва заметно дрогнули пальцы.

Месяц назад он смотрел на меня с раздражением. С издёвкой. С привычной уверенностью, что всё под контролем.

Сейчас в его взгляде было другое. Что-то слишком глубокое, чтобы назвать это просто удивлением.

Глава-10. Проданная и представленная.

Его взгляд меняется быстро.

Ещё секунду назад в нём было что-то почти ошеломлённое, а теперь - лёд. Холодный, выверенный, привычный. Он словно щёлкнул внутри себя переключателем и снова стал тем Клинтоном Фордом, которого я знала. Контроль вернулся на место. Челюсть напряжена. Лицо без эмоций.

Музыка продолжает звучать. Отец делает шаг вперёд, и я двигаюсь вместе с ним. Белая дорожка под ногами кажется бесконечной. Я чувствую взгляды гостей – десятки, сотни. Они скользят по платью, по вуали, по нашим сцепленным рукам. Шёпот, приглушённые вдохи, щелчки камер.

Я держу спину идеально прямо.

Не споткнуться. Не показать слабость. Не дать ни единой трещины.

Каждый шаг отзывается в груди глухим ударом сердца. Оно бьётся слишком сильно, слишком громко. Мне кажется, его слышно всем.

Мы подходим ближе.

Он стоит у алтаря, неподвижный, как чёрная фигура на фоне света. Чёрный костюм сидит на нём безупречно. Плечи широкие, линия шеи строгая, тёмная ткань подчёркивает его фигуру. Всё в нём собрано. Сдержано. Мужское.

Я ненавижу себя за эту мысль, но она прорывается сквозь злость.

Он чертовски красив. Чёрный ему идёт. Слишком.

Этот контраст - его тёмный силуэт и моё белое платье будто специально создан для драматичной картины. Мы выглядим так, словно сошли со страниц глянцевого журнала.

Только внутри совсем не глянец.

Мы останавливаемся.

Отец произносит формальные слова. Я почти не слышу их. В ушах гул, в груди напряжение. Мир сужается до нескольких метров пространства между мной и им.

Отец берёт мою руку, и передаёт ему.

Его пальцы касаются моей кожи.

И это словно ожог.

Тепло его ладони обжигает так резко, что по позвоночнику пробегает дрожь. Я едва удерживаюсь, чтобы не дёрнуться. Хочется выдернуть руку. Инстинктивно. Словно прикоснулась к открытому пламени.

Но я не могу.

Я чувствую силу его пальцев. Он держит крепко. Не грубо. Но уверенно.

Кожа под его ладонью будто становится слишком чувствительной. Каждое движение, даже малейшее, ощущается остро.

Я ненавижу это. Ненавижу, что моё тело реагирует быстрее, чем разум.

Дышать становится труднее.

Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Холодный. Сосредоточенный. В нём нет улыбки. Нет мягкости.

Музыка стихает. Вокруг тишина.

Мы стоим рядом – чёрное и белое, лёд и огонь.

И в этот момент я понимаю: это не просто церемония.

Это начало долгого, тяжёлого противостояния. И никто из нас не собирается уступать.

Музыка стихает окончательно.

Тишина опускается плотным куполом. Я чувствую, как его пальцы всё ещё держат мою руку. Твёрдо. Уверенно. Без намёка на дрожь.

Я пытаюсь выровнять дыхание.

Это просто прикосновение. Ничего больше.

Но кожа под его ладонью будто горит. Не приятно. Не мягко. А раздражающе. Как если бы к запястью прижали раскалённый металл. Хочется выдернуть руку. Хочется отступить на шаг. Увеличить дистанцию.

Я не двигаюсь.

Он тоже.

Церемониймейстер начинает говорить. Голос ровный, торжественный. Слова о союзе, о семьях, о будущем. Они пролетают мимо меня, как ветер. Я слышу только отдельные фразы.

Я чувствую только его.

Он стоит слишком близко. Его плечо почти касается моего. От него пахнет чем-то тёмным, дорогим, сдержанным. Этот запах раздражает. Потому что он ему идёт.

Я поднимаю взгляд.

Он смотрит вперёд. Не на меня. Челюсть напряжена. Глаза холодные, сосредоточенные. Ни тени мягкости.

Он чуть сильнее сжимает мою руку, когда церемониймейстер упоминает обязательства.

Я мгновенно напрягаюсь. Это не поддержка. Это контроль.

Я медленно перевожу взгляд на него. Наши глаза встречаются.

В его взгляде нет восхищения. Нет сомнений.

Только сталь.

Как будто он говорит без слов: ты здесь. И ты никуда не денешься.

Я отвечаю ему тем же взглядом.

Я здесь не потому, что ты победил.

Я здесь, потому что пока так нужно.

Он едва заметно склоняет голову в сторону священнослужителя, когда приходит его очередь говорить. Голос у него низкий. Ровный. Без дрожи. Без пауз.

Ни одной лишней эмоции. Словно он подписывает контракт.

Когда очередь доходит до меня, я ощущаю, как всё внутри сжимается. Но голос выходит спокойным. Чётким. Я не позволяю ему дрогнуть.

Обмен кольцами происходит быстро. Металл холодный, гладкий. Он надевает кольцо на мой палец без колебаний. Его пальцы касаются моей кожи дольше, чем нужно, но в этом нет нежности. Это как печать.

Я надеваю кольцо ему. Движение точное. Сдержанное.

Где-то в толпе слышится одобрительный шум. Аплодисменты.

Мы стоим рядом, официально связанные.

И аплодисменты вокруг звучат почти насмешкой.

– Вы можете скрепить союз поцелуем.

Слова звучат спокойно. Обыденно. Будто это просто очередной пункт в сценарии.

Я ахаю почти неслышно.

Поцелуй.

Я… я даже не подумала об этом. Всё это время думала о взглядах, о кольцах, о прикосновении руки. Но не о поцелуе.

И в ту же секунду, как будто назло, память подсовывает картинку.

Тот сон.

После помолвки. Его руки, резкое движение, как он притянул меня к себе. Как целовал меня жёстко, властно, не спрашивая разрешения. Во сне всё было слишком настоящим. Слишком ощутимым.

Я мысленно выругалась.

Прекрати.

Это был сон.

Только сон.

Я поднимаю глаза.

Он смотрит сверху вниз. Спокойно. Холодно. Ни одной лишней эмоции. Брови не дрогнули. Лицо как мрамор.

Ненавижу.

И вдруг он делает движение. Его ладонь поднимается к моему лицу.

Я теряюсь.

Пальцы касаются подбородка, скользят к щеке. Тёплые. Уверенные. Он обхватывает моё лицо ладонью, чуть приподнимает.

Я замираю.

Он действительно собирается это сделать?

Внутри всё вспыхивает. Сердце ударяет о рёбра так сильно, что, кажется, вот-вот вырвется наружу. Я ощущаю каждый миллиметр пространства между нами.

Он наклоняется. Медленно. Без спешки.

Его губы касаются моих. И это не мягкость. Это не нежность.

Это как тысяча тонких игл под кожей. Электрический разряд. Резкий всплеск тепла, который мгновенно расходится по телу. Он не углубляет поцелуй. Не прижимает сильнее. Просто касается.

Лёгкое, почти формальное прикосновение.

Три секунды.

Но за эти три секунды внутри меня происходит что-то неправильное.

Он отстраняется. Так же спокойно. Как будто ничего не случилось.

Я стою, не двигаясь. Дышать трудно. Губы горят. Реально горят. Словно на них остался отпечаток его тепла.

Нет. Я целовалась раньше. Дважды. С одним идиотом из колледжа, который больше интересовался собой, чем мной. Никаких фейерверков. Никакой бури. Просто поцелуй.

Почему сейчас внутри словно вспышка?

Почему дыхание сбивается?

Я поднимаю глаза, и встречаю его взгляд.

Он смотрит прямо в меня. Глубоко. Тяжело. В его глазах нет нежности. Но есть напряжение.

Руки чешутся ударить его с размаху.

По этому красивому, безупречному лицу.

Аплодисменты разрывают тишину.

Он выпрямляется, маска снова на месте. Холодный. Собранный.

Мы отходим чуть в сторону, пока гости начинают подниматься со своих мест. Его рука ложится на мою талию для фотографии.

Мне нужно помыть губы. С мылом. Как можно быстрее.

Иначе они не перестанут гореть.

Я стою рядом с ним, улыбаюсь натянутой, выученной улыбкой для гостей. Фотографы щёлкают камерами. Цветы пахнут слишком сладко.

И внутри звучит только одна мысль.

Вот и всё. Мы официально женаты.

Я - его жена.

Жена мужчины, который когда-то разбил моё хрупкое, глупое, влюблённое сердце.

– Улыбайся, – произносит он едва слышно, почти не шевеля губами.

Приказ. Не просьба.

Я медленно поворачиваю к нему голову, и на моих губах появляется идеальная, отточенная улыбка.

– Иди к чёрту, – тихо говорю я, не переставая улыбаться для камер.

Он даже не смотрит на меня.

– После банкета я отрежу тебе этот длинный язык, – отвечает так же тихо, с ледяным спокойствием.

Я поворачиваю голову к нему, продолжая держать улыбку.

– А ты попробуй, ублюдок.

Его челюсть сжимается. Я вижу это отчётливо. Мышца на щеке дёргается. На секунду его пальцы на моей талии становятся жёстче.

– Что у тебя с выражением лица? – шепчу я. – Улыбайся, милый.

Он медленно поворачивается ко мне, и ухмыляется.

Это не тёплая улыбка. Это острая, опасная линия губ. В его глазах появляется что-то тёмное.

– А ты сильно изменилась, – произносит он негромко.

Я приподнимаю брови.

– Правда?

– Сначала я тебя даже не узнал, – продолжает он. – Когда впервые увидел в том убежище.

Слова звучат ровно. Но в них скрыт укол.

Убежище.

Тот момент. Моё бегство.

Я смотрю на него внимательно.

– Жаль, – отвечаю спокойно. – Значит, раньше ты смотрел недостаточно внимательно.

Его взгляд становится острее.

– Раньше ты была другой.

– Раньше я была глупее, – бросаю я.

Он склоняет голову чуть ближе.

– Нет, – говорит тихо. – Раньше ты была мягче.

Я чувствую, как внутри что-то вспыхивает.

– Ошибаешься, – отвечаю. – Просто теперь я не притворяюсь.

Гости продолжают поздравлять нас, кто-то тянет его за руку для фотографии. Он отпускает мою талию, но его взгляд не отпускает меня.

В нём нет тепла.

Только вызов.

И осознание, что перед ним стоит уже не та девушка, которую можно было сломать одним унижением.

И если он думает, что этот брак сделает меня покорной, он сильно просчитался.

К нам начинают подходить гости.

Один за другим. Улыбки, запах дорогого парфюма, поздравления, бокалы с шампанским. «Какая красивая пара», «Какой прекрасный союз», «Вы идеально подходите друг другу».

Я киваю. Благодарю. Улыбаюсь ровно настолько, чтобы это выглядело естественно. Рука Клинтона то ложится на мою спину, то исчезает, но я всё равно ощущаю его присутствие рядом. Плотное, тяжёлое.

Каждое поздравление звучит как насмешка.

Союз. Счастье. Любовь.

Если бы они знали.

Наконец я замечаю в толпе родителей.

Мама идёт первой. Её глаза красные, ресницы чуть слиплись от слёз. Она старается держаться, но видно, что плакала. Рядом Джоди. Её взгляд острый, почти враждебный. Она даже не пытается изобразить радость. И отец. Собранный. Холодный. Спокойный.

Как всегда.

Они подходят ближе.

– Поздравляем, – говорит мама, и голос её дрожит.

Я коротко киваю.

Джоди смотрит на Клинтона так, будто готова прожечь его насквозь.

Отец протягивает ему руку.

Клинтон принимает её. Их рукопожатие крепкое, показательно твёрдое. Два мужчины, заключившие сделку.

И я вдруг ощущаю, как внутри поднимается что-то горькое.

– Желаю вам счастья, – произносит отец.

Счастья.

Мне становится смешно. Смешно до абсурда. До тошноты.

Счастья?

Человек, который собственноручно загнал меня в этот брак. Который выставил охрану вокруг дома. Который перекрыл мне каждый путь к отступлению.

Он желает мне счастья.

Я чувствую, как губы чуть дёргаются в улыбке. Почти настоящей. Но внутрм пусто.

Если бы счастье можно было подписать контрактом.

Если бы счастье продавалось так же легко, как дочери в выгодных союзах.

Меня буквально мутит от этой мысли.

Я смотрю на отца.

В его лице нет ни тени сомнения. Он уверен, что сделал правильно. Что всё это стратегически верное решение. Выгодное. Надёжное.

Он смотрит на меня чуть мягче.

– Ты выглядишь достойно, – говорит он.

Достойно.

Как будто речь идёт о приёме. О деловой встрече. О том, что я не опозорила фамилию.

И меня снова накрывает странная смесь смеха и отвращения.

Достойно проданная дочь.

Вот что я сейчас.

– Спасибо, – отвечаю спокойно.

Мой голос звучит ровно. Ни одной трещины.

Клинтон молчит, но я чувствую, как он улавливает напряжение. Его взгляд скользит от моего лица к отцу.

– Я рассчитываю, – продолжает отец, обращаясь к нему, – что ты обеспечишь ей стабильность.

Стабильность.

Не любовь. Не уважение.

Стабильность.

Как будто я инвестиция.

Клинтон отвечает холодно:

– Она будет обеспечена всем необходимым.

Не «счастлива».

Не «в безопасности».

Обеспечена.

Два деловых человека обсуждают условия.

Я стою между ними. Предмет обсуждения. И внутри у меня разливается тяжёлое, липкое чувство. Мне хочется рассмеяться прямо здесь. Громко. Истерично. Чтобы разрушить эту идеальную картинку.

Но я лишь улыбаюсь.

Мама осторожно обнимает меня, стараясь не помять платье.

– Всё будет хорошо, – шепчет она.

Я почти хочу спросить: для кого?

Джоди подходит ближе, обнимает крепче.

– Если он тебя обидит… – начинает она, глядя на Клинтона.

– Достаточно, – холодно перебивает отец.

Конечно.

Контроль. Репутация.

Отец снова смотрит на меня.

И на секунду в его глазах мелькает что-то человеческое. Почти сожаление.

Почти.

Но оно быстро исчезает.

Он выбрал. И я часть его выбора.

Когда они отходят, я чувствую, как внутри остаётся только тяжесть.

Смешно.

До боли смешно, что человек, который продал мою свободу ради выгоды, стоит здесь и желает мне счастья.

И ещё больнее осознавать, что он искренне верит в свои слова.

Я перевожу взгляд на Клинтона.

– Какая трогательная сцена, правда? – тихо говорю я.

Он смотрит на меня внимательно.

– Ты улыбаешься, – замечает он.

– Конечно, – отвечаю. – Я же счастлива.

И в этот момент я понимаю, что в этой игре лицемерия я тоже уже начинаю играть не хуже них.

Клинтон смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Его взгляд скользит по моему лицу, будто он пытается разобрать, где в моих словах сарказм, а где правда. Но он ничего не говорит. Только едва заметно усмехается холодно, почти лениво.

И в этот момент к нам подходит ещё один человек.

Высокий. Седина аккуратно зачёсана назад. Лицо резкое, чёткое, будто высеченное из камня. Взгляд тяжёлый, пронизывающий.

Генри Форд.

Отец Клинтона.

Его жена умерла давно. В их доме давно нет мягкого голоса, нет женского тепла. Только мужчины, решения и фамилия. Возможно, поэтому в Клинтоне так мало света.

Он останавливается перед нами.

Клинтон чуть выпрямляется. Почти незаметно. Но я это вижу.

– Отец, – произносит он.

Генри кивает.

– Клинтон.

Затем его взгляд переходит на меня. Он рассматривает меня так же внимательно, как недавно мой отец. Не как невесту. Как решение.

– Милли, – произносит он ровно. – Поздравляю.

– Благодарю, мистер Форд, – отвечаю спокойно.

Он выдерживает паузу.

– Согласившись на этот брак, вы приняли лучшее решение в своей жизни.

Моя челюсть сжимается так резко, что в висках начинает пульсировать.

Лучшее решение?

Мне не оставили выбора. Меня поставили перед фактом. Перекрыли выходы. Закрыли двери.

Лучшее решение.

Я чувствую, как внутри поднимается горячая волна злости. Но лицо остаётся спокойным. Почти вежливым.

– Надеюсь, вы правы, – произношу я.

Он смотрит на меня внимательно. Долго. Как будто проверяет, достаточно ли во мне покорности.

– В нашей семье ценят разумные шаги, – продолжает он. – Эмоции редко приводят к хорошим результатам.

Я ощущаю, как Клинтон стоит рядом, неподвижный. Его лицо непроницаемо.

– Тогда мне повезло, – отвечаю я, – потому что этот союз был крайне… рациональным.

В глазах Генри мелькает что-то похожее на одобрение.

– Именно, – кивает он. – Рациональность - основа стабильности.

Стабильность. Снова это слово.

Я перевожу взгляд на Клинтона.

– Похоже, у вас в семье любят стабильность, – говорю тихо.

Клинтон отвечает спокойно:

– Мы предпочитаем контроль.

Я усмехаюсь.

– Это заметно.

Генри чуть прищуривается.

– Контроль защищает. Без него мир слишком хаотичен.

– Иногда хаос честнее, – не удерживаюсь я.

Клинтон бросает на меня предупреждающий взгляд.

Генри делает паузу, затем говорит:

– Со временем вы поймёте, Милли, что этот брак откроет вам возможности, которых у вас никогда бы не было.

Возможности.

Я думаю о запертых дверях. О ночной попытке сбежать. О охране у ворот.

– Уверена, – отвечаю ровно. – Возможности всегда имеют цену.

Клинтон слегка поворачивает голову ко мне.

Генри задерживает на нас взгляд ещё на секунду.

– Берегите фамилию, – говорит он сыну.

Клинтон отвечает коротко:

– Разумеется.

И всё. Никаких объятий. Никакой теплоты. Только сухие слова.

Генри отходит к другим гостям.

Я смотрю ему вслед и чувствую странную смесь.

Смешно. И противно.

Два отца. Два серьёзных мужчины. Два человека, которые считают, что всё сделали правильно.

Один продал. Другой купил.

А я стою между ними в белом платье. С кольцом на пальце.

И с пылающими губами, которые до сих пор напоминают о поцелуе, которого не должно было быть.

И вдруг я вижу его.

Сначала – просто знакомый силуэт. Потом лицо.

И сердце на секунду пропускает удар.

Эван.

Я замираю.

Это же тот парень из убежища. Тот самый, с которым мы коротко пересеклись в тот день, когда я пряталась от всего мира. Я даже… почти забыла о нём. О тех разговорах. О его спокойном голосе.

Он тоже замечает меня. И в его глазах такой же шок.

– Миллисента? – произносит он, будто не до конца верит.

Я моргаю.

– Эван?

Между нами повисает неловкая пауза. Секунда. Две. Слишком долгие.

Я ощущаю, как рядом напрягается Клинтон.

Он чуть приподнимает бровь.

– Вы знаете друг друга?

Голос спокойный. Но в нём уже появляется холодный оттенок.

– Мы… познакомились однажды, – отвечаю я, стараясь, чтобы это звучало нейтрально.

Эван делает шаг ближе, но останавливается, будто вспоминает, где находится.

– Я искал тебя, – говорит он прямо. – После того как ты исчезла.

Исчезла. Слово неожиданно царапает.

Я вижу в его глазах не упрёк. Не злость.

Грусть. И растерянность.

– А ты… – он переводит взгляд на платье, на кольцо, на Клинтона. – Ты выходишь замуж.

Я чувствую, как пальцы сами собой сжимают ткань платья.

– Я… эм… так получилось, – выдыхаю. – Извини, что ушла не попрощавшись.

Хотя у меня и не было возможности.

Потому что ублюдок по имени Клинтон нашёл меня. Схватил. Перекинул через плечо, как вещь. И утащил обратно, не оставив ни шанса что-то объяснить.

Я чувствую, как внутри поднимается старая злость.

И в этот момент голос Клинтона разрезает пространство.

– Кажется, вы забыли, что тут стою я.

Он делает шаг ближе ко мне. Слишком близко.

– Может, я мешаю вам? Мне уйти?

В его голосе яд. Спокойный. Холодный. Опасный.

Эван мгновенно отступает на полшага.

– Извините, – говорит он. – Я просто… в удивлении. Увидеть знакомую в таких обстоятельствах.

Я нервно сжимаю платье ещё сильнее. Ткань чуть мнётся под пальцами.

Клинтон переводит взгляд с него на меня.

– Не забывайте, – произносит он отчётливо, – что рядом с ней стоит её муж.

Слово звучит тяжело.

Муж.

Я чувствую, как в груди что-то неприятно сжимается.

Эван замирает. Его взгляд на секунду задерживается на моём лице, будто он ищет подтверждение. Или опровержение.

Но я молчу.

Он кивает.

– Простите. Конечно. Поздравляю вас… с таким великим днём.

Его голос уже более официальный. Отстранённый.

Я вижу, как он старается держаться достойно.

– Спасибо, – тихо отвечаю я.

Клинтон ничего не говорит. Но его рука ложится мне на спину. Чуть ниже лопаток. Жёстко. Обозначая территорию.

Эван замечает этот жест. И в его глазах мелькает понимание.

Он делает ещё шаг назад.

– Я рад, что ты в порядке, – говорит он мне, уже тише. – Это главное.

В порядке.

Я едва заметно киваю.

Он уходит. Слишком быстро.

И как только расстояние между нами увеличивается, я ощущаю, как ладонь Клинтона на моей спине сжимается сильнее.

– Интересные у тебя знакомства, – произносит он спокойно.

Я поворачиваю голову.

– Ревнуешь?

Его взгляд становится ледяным.

– Не льсти себе.

Но рука не исчезает.

И я понимаю. Это не ревность. Это собственничество.

И от этого становится ещё противнее.

Музыка становится громче. Смех разносится по саду. Кто-то из организаторов объявляет следующий «обязательный момент» программы.

Бросок букета. Как символ.

Как глупая традиция, в которой якобы есть что-то лёгкое и весёлое.

Меня мягко подталкивают вперёд. Кто-то поправляет шлейф. Я чувствую на себе десятки взглядов.

– Пора, – говорит одна из организаторов с улыбкой.

Я поворачиваюсь спиной к толпе незамужних девушек. Белая дорожка под ногами, бассейн блестит в стороне, солнце ослепляет.

Я не думаю ни о чём. Просто поднимаю букет.

Внутри пусто.

– Раз… два… три!

Я бросаю.

Букет вылетает из рук легко. На секунду я ощущаю странное облегчение, будто избавляюсь от чего-то лишнего.

Смех. Крики. Шорох ткани.

Я медленно поворачиваюсь. И замираю.

Букет в чужих руках. В тонких, аккуратных пальцах.

Николь Винтер.

Моё сердце будто проваливается вниз.

Она стоит чуть поодаль от остальных девушек, но букет именно у неё. Белые цветы контрастируют с её идеально уложенными волосами. С безупречным макияжем. С этой самодовольной, медленной ухмылкой, которая появляется на её губах.

Николь.

Та, которую я когда-то называла лучшей подругой.

Та, с которой делилась всем. Секретами. Страхами. Мечтами.

Та, которая годами умела тонко унижать меня так, что я сначала даже не замечала. Шутки «по-дружески». Колкие замечания. Сравнения. Всегда чуть лучше. Чуть ярче. Чуть увереннее.

А потом…

Тот день.

Когда я, глупая, влюблённая, призналась Клинтону в чувствах.

И она стояла рядом с ним.

И смеялась.

Громче всех.

Она первая подхватила волну насмешек. Она сделала это публичным. Разнесла по школе. Превратила моё признание в анекдот.

Я до сих пор помню, как гудел интернет. Комментарии. Сторис. Подколы. Мемы. Моя фамилия рядом с его. И её саркастичные подписи.

И вот сейчас она стоит передо мной. С моим букетом в руках.

И ухмыляется.

Я чувствую, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.

Вокруг смеются. Кто-то аплодирует. Девушки поздравляют её.

А я смотрю только на неё.

Она чуть наклоняет голову вбок. Её взгляд скользит по моему платью. По кольцу на пальце. По Клинтону рядом со мной.

И в этом взгляде слишком много.

Зависть?

Триумф?

Или желание напомнить мне о прошлом?

Она поднимает букет чуть выше. Демонстративно.

Словно говорит: смотри.

Меня накрывает волна злости.

Что она тут делает?

Глава-11. Холодная ложевая правда.

Я резко поворачиваюсь к Клинтону.

Внутри всё кипит. Мысли сталкиваются, как искры.

Они что, договорились?

Он позвал её сюда? Специально? Чтобы напомнить мне тот день? Чтобы снова ткнуть лицом в унижение, которое когда-то меня разрушило?

Я смотрю на него пристально.

И замираю.

Он сам в шоке. Это видно. В его глазах нет привычной холодной уверенности. Нет расчёта. Только короткая, резкая растерянность, когда он переводит взгляд с меня на Николь.

Значит, он не ожидал.

Но от этого не легче.

Потому что она здесь.

Николь медленно подходит ко мне, держа букет так, будто это трофей. Белые цветы в её руках выглядят издёвкой. Символ «счастья», который сейчас кажется орудием.

– Спасибо за букетик, – говорит она сладко.

Меня выворачивает изнутри.

Букетик.

Слово будто липнет к коже.

Я чувствую, как дрожь пробегает по позвоночнику. Руки становятся холодными, но внутри всё горит.

– Извини, что пришла поздно. И мои поздравления.

В её голосе чистый яд. Отточенный годами.

Меня трясёт.

– Что ты, мать твою, тут делаешь? – выдыхаю я тихо, так, чтобы никто вокруг не услышал.