Рубеж: Перевал Трёх Миров

- Тогда передай ему через психоневролога яблоко. Или что там у них за утешение. Пусть знает: его «бред» теперь на карте.

Громов кивнул. В этой короткой заботе о ефрейторе было больше армии, чем в десяти речах про долг. Он вернулся к машине и передал Танье распоряжение - найти канал до медпункта, передать Глухову без подробностей: «ты был прав, держись». Таня посмотрела на Громова с короткой благодарностью, в которой не было сентиментальности - только признание правильного жеста.

К пяти утра ветер чуть стих. Это не значит, что стало легче: на Урале тишина после метели бывает обманчивой, как пауза у бойцовой собаки. Но в паузе можно было услышать больше. Коля поймал хорал снова - слабый, далёкий - и вместе с ним новый звук: низкий рог или трубу, один долгий тон. Не наш сигнал. Не охотничий рог из фильмов. Что-то торжественное и чужое.

- Записал, - сказал Коля. - Если это гимн, то у них плохие новости: гимны любят предшествовать колоннам.

- Колоннам зимой здесь будет плохо, - сказал Коршун. - Пусть пробуют.

Громов не радовался этой уверенности вслух, но внутри отметил: климат действительно станет фактором. Если «гости» придут в плащах и доспехах, минус тридцать пять будет работать за них, за «Авангард-4», за весь полигон. Холод - жестокий союзник, но свой. Своих на этой земле недооценивать нельзя.

Он сделал ещё несколько страниц черновика: схемы возможных периметров, идея «тепловых ловушек» и ложных тепловых сигнатур, мысль о том, что генераторы могут глушить не только связь, но и чужую «нить», если верить будущим показаниям тех, кто эту нить чувствует. Пока это было гаданием. Гадние, разложенное по пунктам, всё же лучше паники, размазанной по лицам.

Миша подсел рядом с кружкой.

- Лейтенант, а если туда реально можно ездить… мне же дадут что-нибудь крутить? Ну, не сразу корону эльфов, а хотя бы ихний… ну… динамо-магическое. Я ж для этого родился. Чтобы чужое железо стало нашим после трёх матов и одной прокладки.

- Если дадут, - сказал Громов, - первым правилом будет: не на максимум. Ты и наше на максимум крутишь.

- На максимум - это любовь, - вздохнул Миша. - Ладно. Буду любить дозированно.

Рассвет всё-таки пришёл - бледный, неуверенный, с синяками облаков. В этом свете ложбина выглядела почти обычной. Почти. Фиолетовый глаз Врат то прятался, то открывался, будто моргал в сторону человечества, проверяя, серьёзны ли эти существа в камуфляже. Громов смотрел до рези в глазах и наконец отвел взгляд.

- Всем короткий сон по очереди, - приказал он. - Коршун первый на посту. Коля - на связи. Таня - контроль. Миша - техника. Я - через сорок минут на замену. Никому не смотреть в арку «просто так». Просто так - самый дорогой билет.

- А вы сами? - спросила Таня.

- Я уже насмотрелся, - сказал Громов. - Теперь буду отсматриваться всю оставшуюся жизнь.

Он лёг в кресле водителя, закрыл глаза и не столько спал, сколько проваливался в короткие черные колодцы без снов. Между колодцами всплывали чертежи, лаванда, золотая кровь и чужое солнце. Один раз ему привиделось, что из арки выходит женщина в белом и смотрит на танк так, будто видит бога, которого нельзя молить. Он открыл глаза и понял: это не сон-предчувствие, а усталость, клеящая образы. И всё же образ не ушёл сразу. Громов записал в блокнот одно слово: «свидетели?» - и снова закрыл глаза.

Когда его разбудил Коршун, на часах было почти семь. Связь с Центром стала ровнее. Снег уплотнялся под ногами. На горизонте двигались точки усиления. Ночь «Метели» формально кончалась. История - нет.

Громов вышел, умылся снегом до боли и посмотрел на перевал как на нового командира: без любви, с готовностью выполнять. В рации уже звучали чужие позывные, новые приказы, просьбы «повторите координаты объекта». Слово «объект» множилось, обрастало бюрократией, становилось безопасным. Громов не возражал. Пусть сначала будет «объект». Имена придут позже - вместе с гостями, вместе с кровью другого цвета, вместе с выбором, кем быть на пороге миров: завоевателями, зимовщиками или людьми, которые умеют держать рубеж, не превращая его сразу в мясорубку.

Он поправил ремень, кивнул своим и коротко сказал то, что стало для группы первым настоящим паролем новой войны:

- Работаем. По метру. По факту. Без сказки.

И метель, будто услышав, ударила снова - сильнее, злобнее, по-уральски честно, напоминая: любой другой мир начнётся только после того, как вы переживёте этот.

К восьми утра на полигоне уже нельзя было притвориться, что ночь была «просто аномальной». Слово «Врата» ещё не произносили в открытую по громкой связи - произносили «объект», «зона», «участок ложбины», - но глаза у людей были уже другими. Громов это видел по тому, как солдаты обходили взглядом северо-восточный сектор: не смотрели прямо, будто прямое смотрение могло заразить. Суеверие рождается быстрее приказов. Приказы потом догоняют суеверие и либо одомашнивают его, либо дают ему оружие.

Он собрал «Авангард-4» у машины на короткий разбор. Не торжественный. Рабочий.

- Что мы сделали правильно: не вошли, зафиксировали, сохранили пробы, вытащили технику, не открыли огонь в пустоту. Что сделали недостаточно: не замерили радиус поля метр за метром, не поставили тепловые маркеры по дуге, не сняли спектр свечения нормальным прибором - только камерой. Это исправим. Что запрещено навсегда: личные эксперименты, «я на минутку», селфи, молитвы вслух у кромки и попытки перекричать хор матом. Мат оставляем для двигателя. Двигатель понимает.

Миша поднял палец.

- Двигатель понимает только конкретный мат. Лирический не берёт.

- Тогда будь конкретен, - сказал Громов. - Вопросы?

- Один, - сказала Таня. - Если появятся раненые «не нашего анатомического стандарта»… я их трогаю?

Громов посмотрел на неё внимательно.

- Трогаешь по протоколу биобезопасности, который нам ещё напишут. До протокола - перчатки, минимум контакта, максимум фото, никаких героических переливаний «на глаз». Ты медик, не святая. Святым потом разрешат спорить.

- Приняла, - сказала Таня. - Я и не святая. Я устала заранее.

Коля поднял руку, как в школе.

- А если хор начнёт… ну… звать по имени? Я слышал в фильмах такое.

- Тогда ты не отвечаешь, - сказал Коршун раньше Громова. - В лесу на имя тоже не отвечают. Тут то же самое, только лес хуже.

- Коршун прав, - кивнул Громов. - Имя - доступ. Доступ без аутентификации не даём.

Они разошлись по задачам. День обещал быть длиннее ночи, потому что днём невозможное приходится объяснять людям, которые спали. Громов не завидовал Реброву. Ребров сейчас, наверное, уже орал в несколько телефонов сразу и ненавидел слово «срочно».

Гражданский куратор появился снова ближе к девяти - с термосом получше и с лицом человека, который уже отправил первое сообщение «наверх» и теперь ждёт, кто именно приедет убивать ему карьеру или делать её. Он подозвал Громова в сторону.

- Старший лейтенант, ваш черновик протоколов нужен до полудня. Не красивый. Убийственно понятный. Пункты: дистанции, запреты, порядок фиксации, критерии эскалации. Если из объекта выйдет пехота - отдельно. Если зверье - отдельно. Если «световой человек» - отдельно. И никаких слов «магия» в документе. Пока.

- В документе будет «неклассифицированное энергетическое/пространственное воздействие», - сказал Громов. - Магию оставим для курилки, когда курилку разрешат.

Куратор почти улыбнулся.

- Вы быстро учитесь канцеляриту. Это страшнее любой арки.

Громов вернулся в салон, открыл блокнот на чистой странице и начал писать уже не для себя - для системы. Система любит списки. Он дал ей списки, как дают сторожевому псу мясо: чтобы не схватила за руку.

«1. Зона «В» (временное имя): радиус наблюдения до уточнения - от опушки ложбины.

2. Вход в световой контур - запрещён до приказа уровня не ниже…

3. Любой материальный тест - только по команде старшего на участке, с видео и страховкой.

4. При появлении живой силы - холод как фактор. Не сближаться. Дать среде работать.

5. При деградации бортовых сетей - отход техники на заранее размеченные точки зарядки/замены АКБ.

6. Гражданские на участок не допускаются. Журналисты - тем более. Священники - только по согласованию и не к кромке.»

На шестом пункте он задержался. Священники. Слово само пришло раньше смысла. Он не был верующим в строевом смысле. Но он уже слышал хор. И уже подозревал, что война, если начнётся, будет не только про броню. Впрочем, до полудня хватит и брони.

Миша сунул ему горячую кружку, не спрашивая.

- Пишите, лейтенант. Я пока придумаю, как заземлить эту дрянь, чтобы она батареи не жрала. Если поле - то контур. Если контур - то я его укушу раньше, чем оно нас.

- Не кусайте без схемы, - сказал Громов.

- Я без схемы только жену когда-то рассердил, - сказал Миша. - Больше без схемы никого.

К десяти утра снег чуть уплотнили гусеницами чужих машин. На карте Реброва появилась кривая линия периметра. На языке людей это уже называлось «закрыли». На языке реальности закрыть дверь, которая не на вашей петле, нельзя - можно только встать рядом и не пускать дураков. Громов понимал разницу и всё равно был благодарен кривой линии: она давала солдатам иллюзию порядка, а иллюзия порядка иногда удерживает настоящий порядок до подхода тяжёлых решений.

Он ещё раз поднялся на уступ. Врата моргнули сквозь белое - далеко, зло, прекрасно. Где-то там, за фиолетовой мембраной, существовал лес и, возможно, империя, и, возможно, жрецы, и, возможно, тварь с золотой кровью. Здесь существовали БМП, грелки, мат механика и блокнот старшего лейтенанта. Два мира ещё не ударили друг друга по-настоящему. Они только соприкоснулись краями, как льдины в половодье.

Громов сжал карандаш до боли в пальцах и тихо, почти беззвучно, сказал перевалу то, что не скажешь в рапорт:

- Ладно. Держись. Мы тоже будем держаться.

Ветер сорвал слова и унёс в ложбину. Возможно, туда. Возможно, никуда. Это было неважно. Важно было другое: ночь закончилась не катастрофой группы, а началом работы. А работа, если её не бросать, иногда оказывается сильнее чуда.

Он спустился к своим. «Авангард-4» ждал следующего приказа уже не как учебная единица, а как люди, которые видели дверь и остались людьми. Громов ценил это выше любой медали, которой ещё не придумали для такого случая.

Над полигоном день наконец признал себя днём. Метель не сдалась - только отступила на передышку. Впереди были гости, железные ответы, чужие боги и свои трубы. Но это был уже другой счёт часов.

А глава о первом касании закрывалась просто и тяжело, по-уральски, без лишней музыки:

они нашли рубеж раньше, чем рубеж нашёл их города.

Перед тем как окончательно отпустить ночь в прошлое, Громов ещё раз прошёл цепочку своих решений - не для самоуспокоения, а для охоты на ошибку. Ошибки любят прятаться в местах, где человек собой доволен. Он не был доволен. Значит, шанс найти промах ещё оставался.

Первое: слишком долго смотрел в свет. Не критично, но достаточно, чтобы Коля успел надышаться чужим летом глубже, чем нужно. Второе: бутылку и химсвет стоило привязывать на длинный шнур с метками - оборвался чисто, данных о толщине мембраны почти нет. Третье: пробу крови взяли, но не зафиксировали температуру контейнера посекундно. Мелочь. Мелочи потом кусают отчёты.

Он записал три пункта красной ручкой - у него в термосе нашлась и красная, потому что мир иногда требует цветов для приоритетов. Потом добавил четвёртый: «Поблагодарить группу отдельно, не публично». Публичная благодарность на полигоне быстро становится поводом для зависти и шуток. Личная - становится клеем.

Громов подошёл к каждому.

Коршуну сказал: «Сектор держали правильно. Так и дальше - края важнее центра». Коршун кивнул так, будто получил патрон, а не комплимент.

Коле: «Запись чистая. Ты не герой фильма. Ты свидетель. Свидетелям дают дожить, если они не лезут в кадр». Коля усмехнулся криво и впервые за ночь выглядел немного моложе своего страха.

Тане: «Вы нас собрали обратно руками. Это тоже разведка». Таня ответила: «Тогда требую в следующий раз тёплый санпропускник, а не сугроб». - «Потребую», - сказал Громов и не соврал: потребует, даже если получит отказ.

Мише: «Машину вытащил. Поле не проглотило. Считаем ничью, которую мы оформляем как победу». Миша хлопнул его по плечу грязной перчаткой: «Ничья - это когда я жив и гаечный ключ на месте. Ключ на месте. Я тоже».

Только после этого Громов позволил себе сесть и понять простую вещь: они пережили не чудо. Они пережили первую смену на новом рубеже. А чудо, если оно вообще заслуживает этого слова, теперь обязано будет проходить через КПП, журнал и людей, которые умеют мерзнуть без паники.

Ветер ударил в борт БМП, и металлический звук вышел почти уютным. Громов закрыл блокнот. На обложке от инея остался белый след пальцев - короткий, человеческий, наш.

Где-то в ложбине пульсировал чужой свет.

Здесь, на складке «Клин-1», пульсировала обыкновенная жизнь: чай, мат, радиопереговоры, запах масла.

Между ними лежал перевал.

И перевал, впервые за эту ночь, казался не проклятием старых туристских легенд, а работой, у которой завтра будет продолжение.

Так закончилась первая глава их новой службы - не взрывом и не речью на плацу, а тихим пониманием, что карта мира теперь врёт полезно: на ней появилась дыра, и дыра эта требует охраны реальнее любого склада ГСМ.

Громов это понимал без высоких слов. Высокие слова потом придумают другие. Его дело было проще и тяжелее: довести людей до следующего приказа живыми, сохранить факты от расползания в байки и не дать страху стать единственным переводчиком чужого хора.

Он ещё раз проверил контейнер с золотистой кровью. Не светилась. Не пузырилась. Просто была - невозможная и вещественная. Рядом лежал носитель с видео. Рядом - блокнот. Три якоря реальности. На них и удержатся, пока не придут те, кто начнёт спорить о праве якоря на существование.

- Авангард-4, - хрипнула рация голосом Реброва, - отдыхаете по очереди. К полудню - на связи. Шаман, черновик протоколов жду. И да… хорошая работа. Это я сказал. Не повторять лишний раз, а то избалуетесь.

- Принял, - ответил Громов. - Не избалуемся. Нам теперь не до баловства.

Он отпустил тангенту, взглянул на своих и коротко кивнул - можно дышать. Можно даже на пять минут притвориться, что за перевалом по-прежнему только Урал, метель и учебные мишени.

Притворяться никто не стал.

Но жить - стали дальше.

А это, на рубеже трёх миров, уже было первым настоящим успехом.

Перевал молчал по-зимнему. Врата - по-чужому. Люди - по-деловому. И в этом тройном молчании уже слышался будущий гром.

Глава 2. Гости

Рассвет на Урале не столько наступал, сколько просачивался - серой полосой между метелью и усталостью людей. К полудню после открытия Врат полигон «Северный рубеж» уже не выглядел учебным. Он выглядел занятым: кривые линии периметра, белые маскхалаты на склонах, гусеничные следы, пересекающиеся как шрамы, и запах солярки, который даже минус тридцать пять не мог до конца убить.

Старший лейтенант Алексей Громов спал урывками - по двадцать-тридцать минут, между докладами и проверками компаса. Компас всё ещё врал, но врал уже «привычно», как лживый знакомый, чьи повадки начинаешь учитывать. В блокноте к утру появилась новая страница: схема секторов, точки прогрева техники, пометка красным - «если выйдут - холод работает на нас». Он не знал ещё, насколько быстро эта строка перестанет быть гипотезой.

Миша Кузнецов к этому часу уже успел проклясть поле, благословить запасной аккумулятор, ещё раз проклясть поле и выпить три кружки чая, каждая из которых остывала быстрее предыдущей. БМП стояла в складке «Клин-1» с заглушённым мотором и выглядела так, будто дремала с одним открытым глазом.

- Лейтенант, - сказал Миша, когда Громов снова появился у люка, - у меня к вам бытовой вопрос стратегического значения. Если из дыры вылезет кто-то тёплый и глупый - мы его греем или морозим?

- Сначала считаем, - ответил Громов. - Потом решаем, что выгоднее: тепло как допрос или холод как союзник.

- Вы опять говорите как учебник, который подрался с жизнью и пока не проиграл, - хмыкнул Миша. - Ладно. Я тогда грелку на всякий случай припрячу. И лом. Лом универсален.

Коля Семёнов сидел в наушниках так плотно, будто хотел врасти в эфир. Хор за ночь не исчез. Он стал тише, глубже, иногда срывался на отдельные голоса - как будто процессия то приближалась к мембране, то отходила. Раз в несколько минут Коля поднимал палец: «есть», и все невольно смотрели в сторону ложбины, хотя смотреть там было не на что - только белая крупа и редкие вспышки фиолетового.

- Они там… шевелятся, - сказал Коля хрипло. - Не знаю, как объяснить. Раньше хор был как запись. Теперь - как репетиция перед выходом на площадь.

- Не объясняй метафорами в эфир, - предупредил Громов. - В эфир - факты. Метафоры оставь мне в блокнот. Я их потом сам убью канцеляритом.

Коршун молча проверял пулемёт уже в четвёртый раз за утро. Таня Орлова разложила укладку так, чтобы в темноте и панике находить нужное на ощупь. Она не спрашивала «будет бой?». На её лице было написано другое: «когда будет - не облажаюсь».

К десяти утра майор Ребров приехал на «Клин-1» сам - без лишней свиты, зато с глазами человека, которому за ночь позвонили сверху трижды и ни разу не сказали ничего утешительного. Гражданский куратор торчал рядом, как тень с термосом.

- Коротко, - сказал Ребров. - Объект стабилен. Периметр закрыт. Сверху велено «наблюдать и не провоцировать». Я спросил, что считать провокацией, если провокация выйдет сама. Мне ответили красиво и бесполезно. Поэтому слушайте меня. Если из Врат полезет живое - не геройствуем. Огонь только по команде. Пленных - если будут - живыми. Трупы - тоже учитывать, не пинать для фото. Громов, ты на переднем крае наблюдения. Твоя группа знает запах этой дряни лучше остальных.

- Так точно, - сказал Громов.

- И ещё, - Ребров понизил голос. - Если начнётся, зима - наш. Не забывай. Но не молись на неё. Зима кусает всех подряд, просто некоторых быстрее.

Он уехал, оставив после себя запах табака и ощущение, что большая машина государства уже начала поворачиваться - медленно, скрипуче, но неизбежно. Громов смотрел ему вслед и думал: хорошо, что поворачивается. Плохо, что поворачивается всегда с опозданием ровно на одну человеческую жизнь.

День тянулся вязко. Метель то отпускала, то снова вставала стеной. В короткие окна видимости ложбина выглядела почти невинно: снег, камни, намёк на чёрную арку. В длинные окна невидимости мир снова становился слухами и приборами. На соседнем секторе кто-то из срочников умудрился обморозить ухо, несмотря на все предупреждения. Таня съездила туда на снегоходе, вернулась злая и сказала:

- Ухо оставим. Мозг ему не пришьёшь. Пусть сидит у печки и рассказывает байки, как он «почти видел эльфа».

- Эльфа ещё не было, - заметил Коля.

- Тем хуже для байки, - отрезала Таня.

Громов использовал паузу жёстко: гонял группу по секторам, заставлял повторять сигналы отхода, проверял, кто где лежит, если начнётся «плотный контакт». Он рисовал на снегу палкой дуги и стрелки, как в детстве чертил космические трассы - только теперь ценой ошибки был не порванный лист, а человек.

- Если полезет пехота в железе, - говорил он, - не стреляйте по самому красивому. Красивый часто оказывается командным. Но сначала - дистанция и холод. Пусть среда сделает часть работы. Нам хватит и оставшейся.

- А если магия? - спросил Коршун без улыбки.

- Если магия, - сказал Громов, - то она тоже тратит что-то. Ищем, что. Тепло, внимание, кровь, время - неважно. Всё, что тратится, можно учитывать. А то, что учитывается, можно бить.

К пятнадцати часам Коля сорвался с места так резко, что наушники съехали набок.

- Лейтенант! Громкость хора прыгнула. И… шаги. Много. Не один копытный. Строй. Слышите? Нет, вы не слышите. Но я слышу. Они идут к мембране. Как на парад.

Громов не стал спорить с ушами связиста. Он поднял рацию.

- Центр, Авангард-4. По акустике и эфиру - активность объекта растёт. Возможный выход живой силы. Прошу подтвердить готовность огневых средств на секторе «Север-Ложбина». Наблюдение продолжаю.

- Принял, - ответил Ребров почти сразу. - Жги дымы только по команде. Огонь - только по команде. Шаман, глаза шире спины.

Фиолетовый свет в ложбине вспыхнул ярче - не вспышкой взрыва, а как будто кто-то открыл печь в тёмной избе. Метель вокруг арки закрутилась воронкой, и на миг всем, у кого был тепловизор, стало видно: из тепла вываливаются силуэты. Много силуэтов. Тёплых. Живых. Чужих.

- Вот и гости, - тихо сказал Миша. - А я чайник не допил.

Лорд Каэлен, командир авангарда Империи Солнца, шагнул через Врата с ощущением триумфа, которое успело прожить ровно два сердечных удара.

Первый удар - гордость: он шёл первым, как положено крови и званию, под золотым штандартом, в плаще, расшитом символами Предвечного. За ним - легионеры фаланги «Золотой Клин», орки-штурмовики клана Железной Слюны, жрец третьего круга с факелом живого огня. Они готовились к этому переходу трое суток молитв и карт. Варварские земли. Дикий край. Место, где нет настоящей магии и потому нет настоящей силы. Каэлен уже видел в воображении город: дым очагов, толпу, падающую на колени, и своё имя в хронике присоединения.

Второй удар - холод.

Холод вошёл в него не как погода, а как удар копьём под дыхание. Воздух резанул горло. Плащ, тяжёлый от золотого шитья, мгновенно отяжелел ещё и от инея. Снег бил в лицо крупицами, и каждая крупица казалась крошечным проклятием. Каэлен на секунду потерял зрение - не от тьмы, от белизны.

- Во имя Солнца и Императора! - всё же выкрикнул легионер справа от него, верный ритуалу сильнее здравого смысла. - Варварские земли, склонитесь!

Ветер сбил с него шлем. Плащ покрылся инеем так быстро, будто его окунули в жидкое стекло. Легионер моргнул, пытаясь понять, почему ритуал не работает: обычно после таких слов земля хотя бы вздрагивает от страха. Земля здесь только скрипела под сапогом и хотела его убить.

Орк-штурмовик позади захрипел:

- Кха… воздух… режет! Кхааа… это не воздух. Это ножи!

Жрец третьего круга поднял факел обеими руками. Пламя Предвечного вспыхнуло жадно - правильным храмовым цветом, золотом с белой сердцевиной. Снег вокруг мгновенно стал паром. Пар тут же сел льдом на бороду жреца, на ресницы, на края капюшона. Жрец закашлялся, и кашель вышел жалким, совсем не литургическим.

- Что… за проклятое место…

Каэлен выпрямился силой воли, которая в Империи ценилась почти так же высоко, как магия крови. Он видел, как орки валятся на колени не от почтения - от того, что пальцы на топорах белеют и перестают слушаться. Видел, как легионеры стучат зубами и пытаются строить щитовой строй на снегу, который предательски уходит из-под ног. Видел, как штандарт дрожит не от ветра славы, а от дрожи оруженосца.

- Строй! - рявкнул Каэлен. - Это испытание! Варвары прячутся в своей белой скверне! Найдём их город и…

Он не договорил. Потому что услышал звук, которого не было ни в одном трактате о варварах.

Дизель.

Низкий, тяжёлый, живой рык железа, которое ест огонь не храмовый, а какой-то иной - вонючий, густой, упрямый. Потом - лязг. Ритмичный, ползучий, будто огромный зверь шёл по камням когтями из металла.

Каэлен повернул голову. В белой пелене метели что-то двигалось. Не грифон. Не химера. Не даже осадный голем Столицы, которых он видел на парадах. Это было ниже, злее, без ауры. Просто форма и шум.

- …что это за зверь? - выдохнул он.

Жрец щурился на восток, пытаясь нащупать нить магии в воздухе, и морщился всё сильнее.

- Нити рвутся, владыка. Здесь… шум. Железный шум. Он глушит молитву, как песок глушит кровь в ране.

- Тогда жги сильнее, - приказал Каэлен. - Солнце не отступает перед снегом.

Он ещё верил в это. Ещё две минуты. Потом вера начнёт трескаться вместе с губами.

С российской стороны гости выглядели иначе - не эпически, а тепловизорно.

- Центр, крупная группа, - докладывал оператор с соседнего пункта. - Выход из объекта. Пехота… вроде пехота. Есть крупные. Есть с штандартами. Идут плотно. Тепло яркое. Мороз их сразу берёт.

В окопе у «Клина-2» пулемётчик шепнул напарнику:

- У них топоры. И… кабан мордастый.

- И позолота, сука, - ответил второй. - Как на параде. Кто на парад в минус тридцать пять прётся? Долбо… гости, значит.

Громов лежал на бруствере с тепловизором и говорил в рацию спокойно - тем голосом, которым у него получалось удерживать чужие руки на предохранителе.

- Центр, это Шаман. Цель - пехота доспешная, тепловая сигнатура слабая и падает. Холод их убивает быстрее нас. Предлагаю дать подойти ближе. Экономия боекомплекта. И… проверка: умеют ли они воевать в среде, или только шествовать.