Рубеж: Перевал Трёх Миров

- Естественно то, что повторяется и объясняется, - ответил Громов. - Пока не объясняется - это аномалия. Аномалии тоже бывают естественными. Просто не для нашей привычки.

Он сделал фото нагретого участка, положил рядом жетон для масштаба, записал. В какой-то момент ему захотелось закурить - глупая привычка, которой у него давно не было. Захотелось просто потому, что руки требовали простого ритуала. Вместо этого он пересчитал магазин на ощупь и кивнул Коршуну: дальше.

Запах лаванды стал гуще. К нему добавился озон - тот самый «послегрозовой» привкус, который бывает у воздуха возле мощных трансформаторов. Коля морщился, будто от зубной боли.

- У меня в пломбе ноет, - пожаловался он. - Серьёзно. Как у стоматолога.

- Значит, поле есть, - сказал Громов. - Зубы иногда честнее приборов. Но в рапорт зубы не приложишь. Работаем дальше.

Именно тогда метель рванулась.

Метель рванулась в сторону, как театральный занавес, который кто-то дёрнул слишком резко. В разрыве белизны проступила арка из чёрного камня. Не скала. Не ледниковый останец. Арка - со замком, со щербинами рун или трещин, которые хотелось принять за руны, потому что мозг человека всегда ищет текст на чужой стене. Камень был покрыт инеем, но иней таял у внутреннего края, будто изнутри шло тепло. Внутри арки не было тьмы. Там стоял тёплый фиолетовый свет - густой, как жидкость, и при этом прозрачный, как воздух. Пахло озоном и лавандой одновременно: гроза и сад, невозможная пара.

Коля выругался одними губами.

- Мать… Это декорации? Мы в каком сериале?

- В том, где за нарушение инструкции пишут рапорт, - ответил Громов. Голос его не дрожал, и этим он держал остальных крепче любого приказа. - Штирлиц - наверх: видео, координаты, метка. Коршун - сектор. Таня - контроль состояния группы. Дышим ровно. Никто не подходит ближе трёх метров без команды. Миша…

Рация ожила раньше, чем он договорил.

- Я уже понял, - донёсся голос механика. - Если оно чихнет - я завожу БМП за три секунды. Только скажите «чих», ладно? А то я тут сам себе уже накрутил.

Громов достал пустую гильзу. Обычную. Тёплую ещё от патронника утренних учебных. Взвесил на ладони, как делают люди, прежде чем проверить закон мира простым предметом.

- Фиксация: объект типа «арка/врата». Материал - камень неизвестный. Излучение - видимое, спектр смещён. Тепловой поток изнутри. Запах: озон, органика растительная. Приступаю к простейшему кинетическому тесту.

Он кинул гильзу в арку. Гильза летела по дуге - привычной, земной - и на границе света исчезла с тихим «чпок». Не упала. Не отскочила. Исчезла, будто мир за аркой имел другую пропускную способность для материи.

- Физика есть, - сказал Громов. - Значит, можно работать.

«Можно работать» - это была его молитва. Не к небу. К методу.

Из Врат вырвался порыв тёплого воздуха. На мгновение за камнем открылись зелёный лес, парящий осколок скалы и солнце не нашего цвета - чуть более белое, чуть более высокое, с ореолом, который резал глаз даже через метель. Коля сделал шаг назад и чуть не сел в сугроб.

- Лейтенант… там лето.

- А у нас смена не закончена, - сказал Громов. - Отходим. Сейчас же. Коля, передай всё на Центр пакетом. Коршун, прикрытие. Таня, смотри за лицами: если кто-то «зависнет» на свету - тяни за воротник, без вежливости.

- Это я умею, - кивнула Таня.

Громов ещё несколько секунд стоял, заставляя себя видеть не «чудо», а объект. Привычка инженера: разложить на свойства. Высота арки - примерно четыре метра в свету. Ширина - около трёх. Камень чёрный, мелкозернистый, с прожилками, которые на холоде казались серебряными. У основания - наледь, но наледь кольцом: снаружи наросла, изнутри подтаивала. Значит, градиент устойчивый. Значит, объект не «вспышка», а режим.

- Коля, крупный план швов, - приказал он. - Если это сборка, будут стыки. Если монолит - будет структура. Не дыши на объектив.

- Я вообще сейчас дышу через раз, - признался Коля, но кадры делал ровные.

Коршун не смотрел в свет дольше секунды. Он смотрел по краям - туда, куда смотрят люди, которых учили выживать: не в красоту, а в угрозу красоты.

- Лейтенант, слева наст примят. Кто-то тяжелый выходил. Или входил. Или топтался на пороге, как курильщик у подъезда.

- Фото и не наступать, - сказал Громов. - Таня, у кого пульс выше нормы - скажи сейчас, не потом на носилках.

- У Коли выше, - сказала Таня. - У вас, лейтенант, тоже, но вы это маскируете лицом. У Коршуна ровно. У меня… рабочее.

- Принял.

Громов подошёл на шаг ближе - до двух метров - и остановился. На этом расстоянии тепло уже чувствовалось лицом, как от открытой печки в деревенском доме. В голове сами собой всплывали страницы: порталы в городских хрониках фантастики, «дыры» в лабораторной прозе, теории о тонких местах мира. Он отогнал образы. Образы соблазнительны тем, что дают готовый сюжет. Ему был нужен не сюжет - протокол.

Он достал второй предмет для теста: пустую пластиковую бутылку из-под воды, сплющенную холодом. Бросил не в центр, а ближе к краю света. Бутылка исчезла так же - с коротким «чпок», будто кто-то выбил пыль из ковра. Затем Громов бросил снежный ком. Снег исчез. Затем - включённый химический источник света на шнурке. Жёлтый огонёк мелькнул на границе и пропал, шнурок оборвался чисто, будто перерезанный.

- Граница режет связь материи, - проговорил он вслух для диктофона в нагрудном регистраторе. - Не отталкивает. Поглощает или переносит. Нет обратного выброса. Нет искры. Нет звука удара. Рабочая модель: мембрана с односторонней проводимостью либо смещение системы координат.

- Лейтенант, - очень тихо сказала Таня, - давайте без «ещё одного теста». У меня такое чувство, что оно тоже нас тестирует.

- Чувства фиксируем отдельно, - ответил Громов. - Но ваше замечание принято. Ещё минута на фиксацию - и отходим. Мы собрали достаточно, чтобы нас не подняли на смех. И достаточно, чтобы нас начали бояться правильные люди.

Пока Коля снимал швы камня, а Коршун держал сектор, Громов позволил себе ещё одну роскошь метода: описать объект так, будто завтра его будут читать люди, которые ненавидят прилагательные.

- Высота в свету ориентировочно четыре метра. Ширина - около трёх. Камень чёрный, плотный, с прожилками. Наледь кольцом. Тепловой поток изнутри устойчивый. Свечение фиолетовое, без видимого источника внутри рамы. Запах: озон плюс растительная органика. Граница мембраны неизвестного типа. Кинетические тесты: гильза, пластик, снег, химсвет - потеря объекта без рикошета. Вывод: не голограмма. Не декорация. Не «казалось».

Он замолчал. Ветер заполнял паузу охотно. В глубине света снова послышался шаг - далёкий, копытный, будто тяжёлое животное шло по мягкой земле. Потом звук пропал. Может, ушёл. Может, остановился и слушает их так же, как они слушают его.

- Лейтенант, - едва слышно сказал Коршун, - разрешите дым на отход?

- Не сейчас. Дым скажет, что мы здесь и что мы боимся. Бояться можно. Сообщать об этом первыми - не обязательно.

Именно тогда из глубины света донёсся звук - не хорал, а шаг. Тяжёлый. Копытный. Далёкий. Потом ещё один. Коля бессознательно поднял автомат выше, чем нужно.

- Не стрелять в дыру, - резко сказал Громов. - Некуда попадать. И не надо объявлять войну тому, чего не измерили. Отходим тихо.

Они пятились. Каждый шаг назад был маленькой победой дисциплины над любопытством. Любопытство орало внутри Громова громче хора: зайди, измерь изнутри, посмотри, какое там давление, есть ли птицы, можно ли взять пробу воздуха. Он знал этих демонов по имени. В фантастике герой всегда заходит. В отчётах живые обычно те, кто умеет уйти.

На середине пути к машине Коля споткнулся и тихо выругался.

- Нога… нет, не нога. Как будто земля на секунду стала мягче. Как трясина, только снег.

- Не останавливаемся, - сказал Громов. - Аномалии любят любопытных. А любопытные любят становиться статистикой.

Он сам в этот миг почувствовал странную вещь: компас в кармане будто нагрелся. Достал - корпус холодный, стрелка бешено крутится. Нагрев был ложным, телесным, из той области, где страх маскируется под физику. Громов убрал компас и переключился на GPS. Спутниковый сигнал тоже «плыл», но слабее. Он записал и это: «мультисенсорная деградация навигации в радиусе объекта». Потом добавил: «радиус уточнить позже». Позже - любимое слово людей, у которых сейчас нет права на ошибку измерения.

Миша уже заводил БМП, когда они добрались. Двигатель кашлянул, подхватил, кашлянул снова. В кабине мигали лампочки так, будто машина читала им мораль.

- Садитесь! - орал Миша. - Она сегодня капризная, как тёща после Нового года!

Они ввалились внутрь. Тепло салона ударило по лицам болью: отмороженное всегда отходит через боль. Коля на секунду привалился затылком к металлу и закрыл глаза. Таня сразу сунула ему грелку в ладони.

- Не спи. Сжимай. Рассказывай, что видел. Если будешь молчать - впишешь в себя глубже.

- Я видел лето, - сказал Коля сипло. - Настоящее. И оно меня… не звало. Просто было. Как соседский двор за забором. Вот что страшно. Что оно не театральное.

- Хорошее наблюдение, - сказал Громов. - Запиши потом сам. Свои слова. Не мои.

БМП рванула с места, гусеницы заскрежетали, выбираясь из колеи. Арка ещё была видна в задней камере - фиолетовая рана в белом. Громов смотрел на экран и видел не только свет. Он видел будущие совещания, будущие печати «секретно», будущие попытки назвать это «испытаниями потенциального противника» или «геоаномалией». Он видел и другое будущее: если объект стабилен, через него пойдут не только солдаты. Пойдут те, кто ищет руду, трубы, вахту, землю. Россия умеет приходить на Север тяжело и надолго. Если за Вратами тоже «север», только зелёный - найдутся люди, которые назовут его месторождением.

Эта мысль была преждевременной, почти неприличной посреди ночи. Он загнал её в угол блокнота одной фразой: «логистика после подтверждения». Потом вернулся в текущую минуту - туда, где машина глохла.

На отходе БМП встала. Раз. Второй. Миша матерился так изобретательно, что даже Коршун молча поднял бровь - мол, уважаю.

- Аккумулятор сел, как после праздников! Здесь поле жрёт электричество! Я же говорил! Я же говорил, лейтенант!

- Говорил, - согласился Громов. - Теперь докажи делом. Нам нужно двести метров до складки. Там прикрытие и второй экипаж на подхвате.

Пока Миша лез к щиткам, Громов держал рацию и одновременно слушал дыхание группы. Коршун молчал - хороший признак. Таня перебирала укладку пальцами - тоже хороший: занятые руки меньше дрожат. Коля шептал частоты - рабочий невроз. У всех свои способы не рассыпаться.

- Центр, Авангард-4. Объект типа «врата». Активен. Координаты передаю. Есть тепловой поток, визуальный контакт с пространством иного типа, потеря материального объекта при пересечении границы. Рекомендую поднять дежурные силы. Повторяю: не НЛО. Хуже.

Пауза. В паузе слышно было, как кто-то на том конце прикрывает микрофон рукой и говорит не нам. Громов представлял штабную палатку: свет лампы, карта, лица, которые сначала ищут, кому бы передать ответственность. Это тоже физика - социальная. У неё тоже есть сопротивление среды.

- Шаман, ты пьяный? - наконец спросил комбат.

- Если бы. Тогда бы объяснил проще.

- Держите дистанцию. Не входите. Ждите «Урал» и группу усиления. Если объект расширяется - отходите к «Клину-1» и жгите дымы.

- Принял.

Громов откинулся на спинку сиденья на секунду - ровно на секунду - и позволил себе закрыть глаза. Под веками ещё стоял лес и чужое солнце. Он открыл глаза и достал блокнот.

«03:41. Врата подтверждены. Отход. Техника теряет заряд в градиенте. Рабочая гипотеза: энергообмен / полевая интерференция. Не мистика. Не паника. Протокол.»

Миша вдруг заорал победно: двигатель ожил, БМП дернулась и поползла.

- Живём! Родная, я тебе потом весь ЗИП отдам!

- Сначала довези, - сказал Коршун. - Потом любовь.

Пока они ползли к складке, Громов задал группе короткие вопросы - не допрос, а фиксация восприятия, пока память ещё горячая.

- Коршун. Что видел кроме света?

- Следы у кромки. Тяжёлые. И ещё… будто воздух дрожал. Как над горячим асфальтом. Зимой. Это неправильно.

- Таня?

- У меня физиология: у всех тахикардия разной степени. У Коли начало гипервентиляции. У вас, лейтенант, лицо как у человека на экзамене, которому дали задачу из следующего семестра. И запах. Запах реален. Это не коллективный сон.

- Коля?

- Хор. Шаги. Лето. И ещё щелчок, когда гильза пропала. Как закрыли крышку огромной шкатулки.

- Миша?

- Просадка сети коррелирует с приближением к ложбине, - сказал Миша уже почти академически, хотя руки у него дрожали от злости на поле. - Чем ближе - тем злее. Я могу накидать экраны, массу, заземление… но мне нужно время и чтобы оно нас не укусило, пока я кручу гайки.

- Время будет, - сказал Громов. - Если объект стабилен. Если нестабилен - будет другое время. Короткое.

Они добрались до «Клина-1». БМП встала. Мотор затих. В салоне несколько секунд никто не говорил. Молчание было плотным, как вата в ушах после стрельб. Потом Миша тихо выругался - уже не изобретательно, а устало - и потёр лицо ладонью, оставляя на щеке чёрную полосу смазки.

- Лейтенант… скажите прямо. Мы сейчас на пороге какой-то большой дряни?

- Мы на пороге неизвестности, - ответил Громов. - Дрянь - это уже оценка. Оценки будем ставить после того, как поймём правила.

- Правила, - повторил Коршун. - У всего есть правила. Даже у бардака. Особенно у бардака.

Коля сидел, прижав наушники к ушам, и смотрел в одну точку. Хор ещё иногда прорывался сквозь помехи - слабее, дальше, будто источник уходил или метель толстела. Он вдруг сказал:

- Там… на секунду было слово. Я почти понял. Как «свет» или «будьте». Или я сам себе его додумал.

- Додумал, - коротко сказал Громов. - Мозг достраивает узор. Это его работа. Наша работа - не принимать достройку за перевод.

Таня проверяла пальцы Коршуна, потом Коли, потом Громова. Её движения были резкими и точными. В какой-то момент она задержала взгляд на лице старшего лейтенанта дольше, чем требовала медицина.

- Вы снова в блокнот, - сказала она. - Пишите. Только не забудьте, что вы тоже из мяса. Мясо на морозе становится статистикой быстрее схем.

- Я помню, - сказал Громов. - Поэтому схемы и нужны. Чтобы мясо вернулось.

Он открыл блокнот и стал писать уже не короткими рублеными фразами доклада, а связным черновиком для себя - тем текстом, который потом сожмут до канцелярита. Писал о градиенте поля, о тепловом кольце, о запахе, о крови, о том, как гильза исчезла без удара. Писал о лесе за аркой и о том, что солнце там было «не нашего цвета». Эта формулировка казалась смешной и точной одновременно. Цвет солнца - вещь, которую человек замечает только тогда, когда она ломается.

Миша заглянул через плечо.

- Вы опять чертите стрелочки. Как в детстве танки рисовали?

- В детстве я рисовал космические корабли, - сказал Громов. - Танки пришли позже. Оказалось, корабли тоже ползают по земле, только гусеницами.

- Ну хоть честно, - хмыкнул Миша. - А я в детстве рисовал гараж. И вот я в гараже. Мечты сбываются, сука.

Снаружи кто-то подал сигнал светом - короткие вспышки. Подходила группа усиления: ещё одна машина, люди в белых маскхалатах, офицер из штаба с лицом человека, которого подняли среди ночи и лишили права на скепсис. Пока они шли через метель, Громов успел ещё раз просмотреть запись на планшете Коли. Арка. Свет. Лес. Исчезновение гильзы. Всё настоящее до тошноты.

Он подумал о том, как будут говорить об этом завтра. Кто-то скажет «провокация». Кто-то - «ошибка восприятия». Кто-то сразу начнёт искать врага в своих. А кто-то, самый опасный, начнёт искать выгоду. Громов не питал иллюзий насчёт больших кабинетов. Но он знал другое: пока на перевале стоят его люди, реальность имеет хотя бы один честный свидетельский узел - их группу.

Офицер усиления - капитан с обветренным лицом - подошёл к люку и стукнул перчаткой по броне.

- Авангард-4? Громов?

- Я.

- Майор ждёт лично. И чтобы ваш блокнот тоже лично. Пробы - отдельно, под опись. Видео - на носитель штаба. Людей своих не распускать. Никаких разговоров в курилке про «портал в Нарнию». У нас пока нет Нарнии. У нас есть происшествие.

- Есть происшествие, - повторил Громов. - И есть объект. Разница важна.

Капитан чуть прищурился, будто решал, дерзость это или польза. Решил, видимо, что польза.

- Вот именно поэтому вас и послали, Шаман. Идите.

Перед тем как выйти из машины в белую тьму, Громов обернулся к своим.

- Никто не геройствует без команды. Никто не подходит к арке. Никто не рассказывает сказки на перекуре. Мы видели то, что видели. Этого достаточно, чтобы быть серьёзными. И недостаточно, чтобы быть безумными. Держим эту границу.

- Есть, - сказал Коршун.

- Есть, - сказал Коля.

- Постараюсь, - сказала Таня. - Но если кто-то упадёт - буду геройствовать медицински.

- А я, - добавил Миша, - буду геройствовать ключом на двадцать два. Это единственный героизм, которому я доверяю.

Громов кивнул и шагнул наружу. Ветер ударил сразу, целиком, без предисловий. В стороне, за завесой снега, ещё угадывалось фиолетовое дыхание Врат. Казалось, перевал смотрит на них в ответ - не глазами, а самой своей геометрией, внезапно ставшей дверью.

Он шёл к штабной машине усиления и чувствовал, как внутри, под холодом и усталостью, тихо оживает та часть него, которую в училище дразнили. Не мистик. Не пророк. Просто человек, который всю жизнь ждал, что мир окажется сложнее инструкции, и теперь обязан сделать так, чтобы сложность не сожрала людей раньше, чем будет понята.

В блокноте на последней строке ночи он уже мысленно дописал то, чего пока нельзя было сказать вслух по рации:

«Если это вход - значит, будет выход. Если есть гости - будет климат как оружие. Если есть поле - будет инженерия. Не молиться. Измерять. Не бежать. Окапываться.»

За спиной гусеничный след чёрной раной лежал на белом. Впереди ждали вопросы, на которые у армии пока не было уставных ответов. А над всем этим Урал продолжал метель - честный, древний, безразличный к тому, какие миры решили встретиться в его горловине.

В штабном «Урале» было теплее на пять градусов и душнее на все десять. Ребров сидел над планшетом, увеличивая кадр арки пальцами так, будто хотел раздавить камень через стекло. Рядом стоял человек в гражданской куртке поверх формы - без звания на виду, с глазами, которые слишком спокойно смотрят на невозможное. Громов сразу понял: «куратор». Такие появляются раньше пресс-служб и позже сапёров.

- Докладывай без поэзии, - сказал Ребров.

Громов доложил без поэзии. Цифры. Дистанции. Тесты. Пробы. Поведение техники. Состояние личного состава. Когда закончил, в машине секунду слышен был только обогреватель.

- И ты уверен, что это не постановка? - спросил гражданский ровно.

- Постановку такого уровня теплового градиента и полевой деградации бортовых сетей на морозе я бы сам наградил, - сказал Громов. - Но тогда у постановщиков слишком дорогой вкус. И слишком мало зрителей.

Гражданский чуть склонил голову - жест почти уважения.

- Рабочая версия на сейчас: аномальный объект. До утра - периметр, наблюдение, запрет входа. Твоя группа - на короткий отдых и снова на позицию. Ты - на описание протоколов взаимодействия. И да, Шаман… если из этой дыры полезет что-то с ушами и знамёнами, зима и правда может стать союзником. Только не зазнавайся раньше времени. Союзники на Урале тоже кусаются.

- Не зазнаюсь, - сказал Громов. - Я окапываюсь.

Ребров хмыкнул несмотря на тяжесть часа.

- Вот. Уже лучше. Иди к своим. И чай им горячий. Сегодня ночью вы заслужили даже наш ужасный чай.

Когда Громов вернулся к БМП, Миша уже кипятил воду на маленькой плитке, нарушая сразу три инструкций и одну здравую мысль о маскировке. Но пар шёл, и это было важнее. Коля писал отчёт дрожащим почерком. Коршун чистил ленту, хотя лента была чистой. Таня сидела с закрытыми глазами - не спала, а собирала себя обратно в целую.

- Ну? - спросил Миша. - Нас лечить или награждать?

- Наблюдать, - сказал Громов. - И жить до утра. Это сейчас высшая форма награды.

Он сел, принял кружку. Чай был ужасный и прекрасный. За стенкой металла метель билась, как живая. А дальше, в ложбине, Врата дышали чужим летом в чужой мир, ещё не зная, что на их пороге уже стоят люди с блокнотом, гусеницами и привычкой зимовать там, где другие предпочитают молиться.

Часы перевалили за четыре. До рассвета было далеко. До большой истории - один шаг по снегу, который ещё предстояло сделать не им одним.

Громов дописал в блокноте последнюю фразу ночи и закрыл обложку.

Перевал больше не был просто точкой на карте учений.

Он стал рубежом.

И рубеж, как известно любому, кто служил на краю карты, всегда требует одного и того же: чтобы кто-то остался сторожить его, когда остальные начнут спорить о названии.

Ещё оставалось время до того серого утра, которое на Урале не столько рассветает, сколько постепенно признаёт, что ночь устала. Громов сидел в салоне БМП после разговора с Ребровым и гражданским «куратором» и слушал, как дыхание группы выравнивается. Это тоже было измерением. Человек после невозможного либо начинает врать себе красиво, либо начинает жить дальше по минутам. Его люди пока выбирали минуты. Это радовало сильнее любого штабного «принято».

Он вспомнил училище - не парады, а библиотеку после отбоя, где дежурный иногда закрывал глаза на лейтенанта с фантастическим томом под конспектом тактики. Там, между страницами про гиперпространственные коридоры и строками устава, у него впервые сложилась простая мысль: если чудо случится, победит не тот, кто красивее удивится, а тот, кто быстрее переведёт удивление в снабжение, связь и смену постов. Теперь мысль перестала быть литературной. Она стала должностной инструкцией, которой ещё не существовало на бумаге.

- Лейтенант, - окликнул Коля, - можно вопрос не по уставу?

- Можно. Не по уставу иногда честнее.

- Если там лето… там кто-то живёт? И они тоже смотрят сюда? И видят нашу метель как… как ад?

Громов помолчал. Хороший вопрос опасен тем, что тянет за собой мораль раньше разведки.

- Возможно, - сказал он. - Возможно, наша зима для них - испытание или казнь. Возможно, они вообще не смотрят и просто открыли дверь, как мы открываем склад. Не приписывай им наши страхи и нашу поэзию. Сначала дистанция, потом гипотезы о душах.

- Жёстко, - тихо сказала Таня.

- Жёстко - это когда без протокола лезут обниматься с неизвестностью, - ответил Громов. - Мягкость начинается после того, как все живы.

Коршун, не поднимая глаз от ленты, вдруг произнёс:

- Я в Чечне не был. И в Сирии не был. Я из тех, кого кормят полигонами и обещаниями «настоящего». Вот оно, значит. Настоящее. И почему-то без флага на заставке.

- Флаг успеют привезти, - буркнул Миша. - Не переживай. У нас на любой кошмар найдётся ткань и древко. Главное - чтобы к древку прилагался человек с головой.

Они замолчали снова. За молчанием был слышен ветер и далёкий рокот второй машины, занявшей позицию выше по склону. Периметр оживал. Люди ставили колья, тянули провод, ругались шёпотом, спорили о секторах. Большая история всегда начинается с малого быта: куда поставить термос, кто первый сменит пост, кому нести лишний магазин.

Громов вышел ещё раз - уже под утро, когда тьма чуть поредела и метель стала не стеной, а косой штриховкой. Он поднялся на небольшой уступ и в бинокль поймал ложбину. Врат не было видно сплошняком - их снова прятала белая крупа, - но иногда, между порывами, вспыхивала фиолетовая точка, крошечная, как ошибка на негативе. Ошибка, которая не исчезала, когда моргаешь.

Рядом хрустнул снег. Подошёл Ребров, без свиты, с термосом.

- Ну что, Шаман. Нравится твоя игрушка?

- Не игрушка. Дверь. И она мне не нравится. Она меня интересует. Это разные вещи.

- Разницу запомни и другим объясни, - сказал Ребров. - Сейчас наверх уйдёт первая сводка. Потом приедут умные люди в чистых куртках. Потом приедут ещё более умные, которым нельзя смотреть в глаза. А до них тут будете вы. Не геройствуй. Не дай Коле устроить сеанс спиритизма с антенной. Не дай Мише засунуть в арку сварочный аппарат «на пробу». И следи за жёлтой кровью в контейнере. Если она начнёт светиться - сразу мне.

- Если начнёт светиться, - сказал Громов, - я сначала отойду сам, потом вам доложу. Порядок такой.

Ребров усмехнулся одной стороной рта.

- Вот за это я тебя и терплю.

Они постояли вместе, глядя в белое. Майор вдруг сказал иначе - тише, почти по-человечески:

- Глухов, тот ефрейтор… Он не врал, да?

- Не врал. Он просто рано сказал правду людям, которые ещё не выдали себе разрешение её услышать.