Рубеж: Перевал Трёх Миров

Джек Колби

Рубеж: Перевал Трёх Миров

Глава 1. Перевал

Ещё днём, когда метель только набирала силу и небо над полигоном было цветом старого цинка, майор Ребров собрал командиров групп в штабной палатке и положил на стол карту так, будто карта была виновата лично. Над палаткой хлопал тент. Где-то снаружи орал механик, требовавший «родную» не глохнуть на подъёме. Пахло чаем, пылью обогревателя и тем неуловимым казённым оптимизмом, который бывает перед ночными выходами: мол, всё под контролем, пока контроль не начнёт скрипеть.

- Короче, - сказал Ребров без предисловий. - Третью ночь подряд у нас «северная петля» врёт как срочник на гауптвахте. Компасы. Связь. У двух экипажей просадка бортовой сети без причины. Ефрейтор Глухов видел «арку» и теперь пьёт чай у психоневролога на полставки. Я не верю в призраков. Я верю в то, что если приборы врут синхронно - врёт не прибор, а среда. Авангард-4 идёт на «Клин-3» и дальше по ложбине. Задача: зафиксировать, не геройствовать, не устраивать сеанс разоблачения мироздания. Громов - старший. Вопросы?

Молчание длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы уважить приказ, и ровно столько, чтобы не выглядеть трусами. Потом Громов поднял руку на ширину ладони - жест человека, который спрашивает не из любопытства, а из обязанности.

- Есть, - сказал он. - Если среда врёт, у вранья должен быть градиент. Разрешите взять расширенный комплект: тепловизор, регистраторы, контейнеры под пробы, лазерную рулетку, запасные аккумуляторы в термосе.

Ребров посмотрел на него долго. В этом взгляде было всё: усталость, уважение и лёгкое раздражение на людей, которые усложняют простые приказы правильными вопросами.

- Термос под аккумуляторы. Конечно. Ты единственный человек в батальоне, который делает из быта науку. Бери. Только если найдёшь там бабу-ягу - не приглашай её в столовую без доклада.

В палатке коротко посмеялись. Смех вышел нервный, но полезный: лучше нервный смех, чем торжественная тишина перед неизвестностью. Громов кивнул, принял координаты, расписался в журнале и вышел наружу - в день, который ещё притворялся днём.

Днём полигон ещё был узнаваем. Учебные ориентиры торчали из снега чёрными палками. На дальнем рубеже стояли мишени, похожие на казнённых за неправильную стойку. БМП и БТРы курили выхлопом у капониров. Солдаты в «Ратнике» двигались тяжёлыми куклами, облепленными инеем. Где-то гремели холостые - короткая серия, обрыв, мат инструктора, снова серия. Обычная жизнь полигона пыталась звучать громче ветра и пока ещё побеждала.

Громов прошёл вдоль линии, проверяя группу не по форме, а по мелочам: кто как затянул ремень, у кого маска намокла изнутри, у кого взгляд уже «убежал» вперёд - туда, где ещё ничего не случилось, но уже мерещится. Он давно заметил: перед плохими ночами люди либо слишком шутят, либо слишком молчат. Сегодня было смешанное меню - шутили мимо, молчали между шутками слишком правильно.

Миша Кузнецов стоял у своей машины и спорил с ней вполголоса. У Миши были большие руки, вечно в микроссадинах, и характер человека, который искренне считает металл живым, а живых - иногда слишком хрупкими для этой работы. Он служил механиком так, будто это было священство без храма: грязь под ногтями вместо ладана, ключ на двадцать два вместо кадила. В гражданке у него остались жена в другом городе, сын-школьник и привычка присылать голосовые про «сегодня всё целое». Здесь, на полигоне, голосовые становились редкостью: связь капризная, а слова «всё целое» слишком легко становятся ложью.

- Она сегодня дуется, - сказал Миша вместо приветствия. - Вчера на учениях перегрел её один умник. Я умника отправил греть себя пешком. Машину жалко. Умников много.

- Нам нужна машина, которая довезёт и увезёт, - сказал Громов. - Красота потом.

- Красота - это когда все винты на месте, - кивнул Миша. - Я вас уловил, лейтенант. Вы опять думаете, что ночь будет «интересной». У вас на лице написано. Как у человека, который открыл детектив с конца.

- Я открываю с начала, - сказал Громов. - Просто иногда начало уже пахнет концом.

Они оба поняли, что это не поэзия, а прогноз, и потому не стали развивать. Миша хлопнул ладонью по броне - лёгкий, почти ласковый удар - и полез проверять гусеницу ещё раз. Громов пошёл дальше.

Коля Семёнов появился с антенной, опутанный проводами так, будто его собрали на складе из запчастей связиста. Ему было двадцать. Он ещё умел пугаться красиво - глазами, а не телом. Телом он уже держался. Армия быстро учит тело. Глаза она перевоспитывает дольше. До армии Коля чинил соседям роутеры и верил, что мир состоит из сигналов, которые можно усилить. Здесь он учился другому: некоторые сигналы лучше сначала записать, потом понять, и только потом усиливать.

- Лейтенант, частоты я проверил. Резерв есть. Если снова начнётся «церковный хор», я его запишу. И себе в телеграм-канал потом… шучу. Не запишу в канал. Запишу вам.

- В канал не надо даже шутя, - сказал Громов. - Шутки любят становиться уголовными делами.

- Принял. Тогда только вам и Богу. Богу - если поймает волну.

Коршун подошёл последним, молча проверил пулемёт, молча кивнул. Старший сержант Андрей Коршунов не любил лишних слов до выхода. Он любил лишние патроны, сухие носки и понимание, кто за кем идёт в цепочке. У него была невеста в области и привычка перед заданием трогать шею - там, где под воротником прятался тонкий шнурок с колечком. Громов никогда не спрашивал. В разведке вопросы про личное задают только тогда, когда личное начинает стрелять мимо.

Таня Орлова стояла чуть в стороне и куталась так, будто метель имела к ней личные претензии. Прапорщик медицинской службы, прикомандированная «на усиление», она смотрела на людей взглядом человека, который знает цену крови в миллилитрах и в судьбах одновременно. Перед выходом она молча сунула каждому химическую грелку - без речей, без материнства. Просто сунула.

- Спасибо, - сказал Громов.

- Не благодарите заранее, - ответила Таня. - Поблагодарите, если унесёте грелку обратно не в виде трупа.

- Вы сегодня особенно ласковы, - заметил Миша от машины.

- Я сегодня особенно трезва, - сказала Таня. - Это почти то же самое.

К вечеру метель стала стеной. К ночи стена стала миром. На КП гасили лишний свет. В столовой дежурный повар ставил термосы так тяжело, будто каждый был наполнен не чаем, а ответственностью. Громов ещё раз сверил комплект: блокнот, карандаши (три - потому что один всегда ломается в самый глупый момент), контейнеры, маркеры, запасные батареи в термосе, действительно в термосе - Миша ржал, пока не понял, что это работает. Потом Громов коротко проговорил группе порядок: дистанции, сигналы, что делать, если связь села, что делать, если кто-то «завис» на свету, что делать, если увидят то, чему нет имени.

- Имени нет - есть описание, - сказал он. - Описание всегда лучше крика.

- А если крик быстрее? - спросил Коля.

- Тогда кричите по делу, - ответил Громов. - «Контакт», «воздух», «отход». Не «мать» и не «это же невозможно». Невозможное не слушает матерщину. Оно слушает дистанцию и темп.

Они вышли. Ночь приняла их сразу, без церемоний. И вот уже гусеница ползла сквозь белое, и пар становился инеем, и Миша уговаривал двигатель, и Громов думал о температуре кипения чуда - уже не как о красивой фразе, а как о рабочем критерии.

Урал не спрашивал, готов ли ты к нему. Он просто был - камнем, ветром, белой стеной, за которой могла скрываться как пустота, так и чужая жизнь. В ночь с двенадцатого на тринадцатое февраля полигон «Северный рубеж» исчез в метели так основательно, будто его вырезали из карты ножницами и оставили на месте один лишь вой.

Минус тридцать пять. Ветер бил в лицо твёрдыми крупицами, и каждая казалась маленькой иглой. Гусеница БМП медленно ползла по сугробу, продавливая колею, которую через минуту снова заметало. Пар из выхлопа становился инеем ещё в воздухе и садился на броню седой коркой. Машина шла как зверь, который знает: остановишься - замёрзнешь насмерть, даже если металл формально «живой».

В кабине сержант Михаил Кузнецов - для своих просто Миша, для рации «Медведь» - бил кулаком по панели приборов не от злости, а по привычке. У него была своя теория: техника слышит. Не магически, конечно. Просто если с ней разговаривать как с тварью, которая может подвести в самый плохой момент, она иногда смягчается.

- Ну давай, родная… Не в кино же снимаемся, - бормотал он, глядя на дрожащую стрелку температуры. - Ещё чуть-чуть. До точки дотяни, а там я тебя чаем отогрею. Ну, метафорически. Ты ж не пьёшь. Хотя после сегодняшнего - кто знает.

Снаружи, у полуоткрытого люка, стоял старший лейтенант Алексей Громов. Позывной «Шаман». В тепловизоре деревья были зелёными призраками, а сугробы - ровной мёртвой рябью. На колене у него лежал блокнот в клеёнчатой обложке: схема «аномальной зоны», стрелки, пометки карандашом, которые уже смазало влагой от дыхания. Громов прижимал карандаш зубами, когда нужно было освободить руку для рации, и снова возвращался к листу. Вне службы он любил фантастику, черчение и моделирование. На службе это превращалось в странную, почти вредную привычку: искать закон там, где другим мерещилось чудо или чёрт.

Он думал спокойно, как человек, который уже промёрз до костей и потому перестал тратить тепло на панику.

Если чудо существует - у него есть температура кипения. Если портал - у него есть энергобаланс. Если «аномалия» - у неё есть граница, градиент, точка насыщения. А если нам опять «кажется»… то я зря мёрзну, и завтра комбат будет шутить над «шаманскими танцами» до конца ротации.

Рация хрипнула так, будто сама простыла.

- Авангард-4, приём. Компас у вас тоже танцует?

Голос комбата батальона - майора Реброва - звучал привычно хрипло, с той особой усталостью людей, которые всю ночь слушают чужие доклады и понимают: хороший доклад почти никогда не бывает хорошей новостью.

- Так точно, - ответил Громов. - Стрелка делает круги. Как пьяный на увольнении.

- Красота. Значит, не только у нас. Не геройствуйте. Зафиксировали - отходите.

- Принял. …Шаман, конец связи.

Он отпустил тангенту и ещё секунду слушал ветер. Ветер говорил много и бессмысленно. В этом был его главный талант.

«Авангард-4» - передовая разведгруппа мотострелков - вышла на задание ещё до полуночи. Формально это были «контрольные мероприятия по обеспечению безопасности периметра полигона в условиях осложнённой метеообстановки». Неформально все понимали: на перевале снова «шалит». Третью ночь подряд. Сначала сбои компасов. Потом - помехи на УКВ. Потом ефрейтор из соседней роты клялся, что видел в метели «арку», и его отправили к врачу пить чай с сахаром и не позорить часть мистикой. Громов не смеялся. Он записал показания ефрейтора в блокнот под номером и временем, а напротив поставил знак вопроса.

Миша высунул голову из люка.

- Лейтенант, она кашляет. Аккумулятор садится быстрее нормы. Я ж говорю: здесь поле какое-то. Не наше.

- Какое «поле», Медведь? - спросил Громов, не отрываясь от тепловизора.

- Ну… как под ЛЭП, только ЛЭП нет. И как в грозу, только грозы нет. И как после сварочного аппарата, только сварки нет. Понял? Когда ничего нет, а оно есть.

- Понял, - сказал Громов. - Запиши в журнал: «субъективное ощущение электромагнитной аномалии по словам механика». И напряжение бортсети каждые пять минут.

- Я и так записываю. Я ж не для красоты перчатки снимаю.

Они остановились у условной точки «Клин-3»: низкая складка рельефа, где можно было укрыть машину от прямого ветра и выставить сектор. Дальше - пешком. Дальше - окоп, который они отрыли ещё днём, пока метель только набирала силу, и который теперь выглядел как могила для живых, если не знать, что в нём тепло от тел и надежда от дисциплины.

В окопе, кроме Громова и Миши, были связист - рядовой Николай Семёнов по прозвищу «Штирлиц», пулемётчик старший сержант Андрей Коршунов - просто Коршун, и санитар прапорщик Татьяна Орлова, прикомандированная от роты на эту ночь. Таня сидела на сложенном теплоизоле, прижимая к груди сумку с укладкой, и смотрела на снег так, будто уже заранее ненавидела всё, что придётся из него вытаскивать.

Коля прижал наушник ладонью и нахмурился так сильно, что под краем шапки показалась белая полоска кожи.

- Лейтенант, рация ловит… музыку? Или молитву. Совсем не на нашем.

В динамике шёл искажённый хорал. Голоса - мужские, высокие, будто пели не грудью, а горлом и чем-то ещё, чего у людей не бывает. Слова не складывались в русский, не складывались в английский, не складывались вообще ни во что знакомое. Между фразами щёлкала статика, как будто кто-то переключал каналы в пустоте.

- Может, китайцы снова спутники тестируют? - буркнул Миша, опускаясь в окоп и отряхиваясь.

- Китайцы в минус тридцать пять на перевале Дятлова? - хмыкнул Коршун. - Ты ж совсем отмороженный. Китайцам дома теплее врать.

- А нам здесь веселее правду искать, - сказал Коля. - Серьёзно. Послушайте.

Громов взял наушник. Хорал на мгновение стал чище - и в этой чистоте было что-то невыносимо чужое. Не злоба. Не угроза. Скорее торжественность. Как будто где-то очень далеко совершали обряд и не подозревали, что их слышат люди в камуфляже «Ратник», с заиндевевшими ресницами и автоматами на предохранителе.

- Частота? - спросил Громов.

- Пляшет, - ответил Коля. - Не держится. Как будто источник… двигается. Или слой атмосферы двигается. Или я схожу с ума по графику.

- Сходить с ума по графику у нас разрешено только после отбоя, - сказал Громов. - Пиши спектр. Пиши время. Пиши, в какую сторону сильнее. И не комментируй «как в фильме». В рапорте «как в фильме» не принимают.

- А «как в кошмаре» принимают? - тихо спросила Таня.

- Кошмар принимают, если к нему приложена проба, фото и координаты, - ответил Громов. - Без этого кошмар - просто отказ от ответственности.

Он поднял тепловизор снова. Зелёные призраки деревьев стояли на своих местах. Между ними иногда мелькало что-то более тёплое - зайцы, может быть, или лиса. Обычная жизнь пыталась продолжаться даже тогда, когда люди начинали говорить о чудесах. Громов уважал это упрямство природы. Оно было понятнее политики и страшнее молитвы.

- Коршун, сектор на север и северо-восток. Коля - связь каждые три минуты коротким. Таня - если кто-то начнёт «видеть светлых человечков», сначала меряй температуру и давление, потом уже слушай про человечков. Миша - машина в готовности к отходу. Если скажу «сейчас» - значит, прямо сейчас, а не «после того как докручу».

- Я всегда докручиваю быстрее, чем вы думаете, - обиделся Миша.

- Поэтому ты и живой, - сказал Громов без улыбки.

Они сидели так двадцать минут. Метель то усиливалась, то отпускала, будто дышала. В минуты «выдоха» можно было увидеть силуэт сопки и чёрную линию леса. В минуты «вдоха» мир снова становился белой кашей. Громов сверял компас. Стрелка дрожала, уходила в сторону, возвращалась, снова уходила - не хаотично, а словно по дуге, будто кто-то медленно проводил над ней магнитом.

Он вспомнил учебник физики. Потом - роман, где портал открывался в центре мегаполиса и всё сразу становилось зрелищным: небоскрёбы, паника, телекамеры, речь премьера. Здесь не было камер. Здесь был полигон, учебные мишени под снегом, запах солярки и ощущение, что большая история иногда начинается в местах, где даже нормальная история выживает с трудом.

- Лейтенант, - позвала Таня. - У Коршуна пальцы белые.

- Не белые, - огрызнулся Коршун. - Декоративные.

- Шевелись, - сказала Таня уже жёстче. - Сейчас в варежку грелку. И не геройствуй. Отмороженный стрелок стреляет красиво только в первый раз. Потом - мимо и в своих.

Коршун подчинился. В окопе на минуту стало почти уютно - в том извращённом смысле, в каком уютны любые совместные действия против общего врага. А общим врагом пока был холод. Холод честный. Холод без идеологии.

Потом Таня вдруг подняла руку.

- След. Смотрите.

Они подошли осторожно, как учат: не топтать, не засвечивать, не решать заранее, что это «просто лось». В снегу темнел огромный отпечаток копыта. Не лошадиного. Не лосиного. Слишком широкий, слишком глубокий, с характерным расколом по центру, будто копыто было раздвоено сильнее обычного. Рядом застыла капля - нет, не капля, небольшая лужица застывшей крови. Золотистая. В свете фонаря она выглядела как янтарь, в котором застряло тепло.

Миша свистнул и тут же пожалел об этом: звук утонул в ветре, но привычка беречь тишину всё равно ударила по нервам.

- Это что, бутафория? Кто-то из штабных прикол устроил?

- Штабные в такую погоду приколы не устраивают, - сказал Коля. - Штабные в такую погоду чай пьют и нас по карте двигают.

Громов присел, не касаясь пятна пальцами. Достал пластиковый контейнер, шпатель, перчатки потоньше. Работал быстро и аккуратно, будто это была не кровь неизвестного существа, а обычная криминалистическая процедура, только учебная. Только учебная - повторял он про себя, потому что мозг требовал хоть какой-то рамки.

- Кровь не окисляется. Или окисляется иначе. Цвет стабильный. Консистенция… вязкая. Забираем пробу. И фото. И чтобы никто не полез «потрогать».

- Я и так не полез, - откликнулся Миша. - У меня рука после железа ещё не отошла.

- Хорошо, - сухо сказал Громов. - Значит, живой.

Коршун держал сектор, но глаза его всё равно возвращались к следу.

- Лейтенант… если это не лось и не лошадь - что это?

- Пока - объект наблюдения, - ответил Громов. - Имя дадим после лаборатории. Имена раньше фактов - путь в сказку. А сказки на перевале плохо заканчиваются. Тут даже туристические плохо заканчиваются.

Он сделал ещё несколько снимков: общий план, крупный план, масштабная линейка рядом, направление ветра, азимут. В блокноте появилась новая строка: «03:02. Отпечаток. Кровь (золот.). Темп. воздуха −35. Ветер СВ, порывы». Почерк у Громова был мелкий, почти чертёжный. Он когда-то хотел быть инженером и до сих пор иногда жалел, что выбрал другой маршрут. Хотя сейчас разница казалась меньше: и там, и здесь нужно было понимать, как устроена система, прежде чем она тебя сломает.

- След свежий? - спросила Таня.

- Минут пятнадцать-двадцать, не больше, - сказал Громов. - Кромка ещё не успела полностью обледенеть по внутреннему контуру. Кто-то прошёл… или пробежал. Тяжёлый. Очень тяжёлый.

- К нам? - уточнил Коршун.

- Через нас, - ответил Громов. - Или мимо. Но направление - к ложбине у «Клину-4». Туда, где компас врёт сильнее всего.

Они двинулись цепочкой. БМП осталась позади, укрытая складкой, с Мишей на коротком поводке рации. Громов не любил оставлять технику, но в узкой ложбине она стала бы грохочущей мишенью для всего, что имеет уши. А уши, судя по следу, у гостя были.

Снег под ногами скрипел по-разному: иногда сухо, иногда вязко. В одном месте Громов остановился и поднял руку. Все замерли. Из темноты донёсся запах - слабый, невозможный в этом холоде: лаванда. Не парфюм. Не шампунь. Ж живой запах травы и лета, пробившийся сквозь минус тридцать пять, как насмешка.

- Чуете? - тихо спросил он.

- Чуем, - подтвердила Таня. - И мне это не нравится. Лето не должно пахнуть зимой. Это как кровь из уха: вроде жидкость та же, а место не то.

Коля сглотнул.

- Лейтенант, хорал громче. И… там ещё второй голос. Как будто диктует.

- Не слушай смысл, - сказал Громов. - Слушай носитель. Нам нужен источник, а не религия источника.

До этого момента ночь ещё могла притвориться обычной. Тяжёлой, злой, учебной - но обычной. Громов это чувствовал кожей: пока аномалия остаётся в приборах и ощущениях, её можно запереть в журнале. Как только она становится формой в пространстве, журнал уже не спасает. Остаётся только метод и люди рядом.

Они шли к ложбине медленно. Коршун время от времени поднимал кулак - стоп - и все замирали, слушая. В метели слух врал не меньше компаса: то казалось, что справа топочет лошадь, то слева кто-то плачет тонким голосом. Таня однажды резко повернула голову и потом сама себе кивнула, будто подтверждая: нет, это ветер. Только ветер. Ветер любит передразнивать человека, особенно когда человеку страшно признаться, что он чего-то боится.

- Коля, - тихо сказал Громов, - короткий на Центр: движемся к эпицентру компасовой аномалии. Контакт визуальный пока отрицательный. Есть органолептика - запах. Есть биослед.

Коля кивнул и заговорил в рацию скороговоркой, профессиональной и почти неживой. Так говорят люди, которые понимают: эмоции в эфире - это роскошь, а роскошь на морозе дорого стоит.

Пока шли, Громов позволил себе - ровно на три вдоха - вспомнить, почему вообще оказался здесь, а не в тёплом штабе с картами и кофе. Он закончил училище без блеска и без провалов, с репутацией «слишком много думает». В роте это произносили по-разному: кто с уважением, кто с раздражением. Комбат Ребров говорил прямо:

- Шаман мне нужен не для мистики. Шаман мне нужен, чтобы когда все начнут орать «чудо», нашёлся один идиот, который спросит про питание и запас хода.

Громов тогда ответил:

- Я не идиот. Я инженер в чужой форме.

- Тем лучше, - сказал Ребров. - Идиотов хватает и в штатской.

С тех пор позывной прижился. «Шаман» звучал как шутка, но шутка стала инструментом. Когда на учениях пропадал ориентир, к нему шли не за утешением - за схемой. Он рисовал на снегу палкой направления, считал углы, заставлял людей дышать реже. В фантастических романах герой обычно либо избранный, либо проклятый. Громов не хотел быть ни тем ни другим. Он хотел быть тем, кто после всего этого напишет внятный отчёт и ляжет поспать.

Миша на короткой частоте вдруг подал голос:

- Лейтенант, у меня тут стрелка зарядки дергается, будто сердце после курилки. Я подкинул холостые на прогрев - помогает на минуту. Потом снова. Вы там не вздумайте задержаться «полюбоваться».

- Не полюбуемся, - ответил Громов. - Работы хватит и без эстетики.

- Эстетика - это когда гусеница целая, - буркнул Миша. - Всё остальное - вредные привычки гуманитариев.

Коршун тихо хмыкнул. В этом хмыке было всё: и согласие, и нерв, и привычка держаться рядом с людьми, которые шутят в правильный момент. Коршун служил по контракту уже шестой год. У него было лицо человека, который видел достаточно глупостей, чтобы не удивляться новой, но ещё не настолько много, чтобы перестать злиться. Пулемёт на ремне он носил так, словно это продолжение плеча. Когда метель ударяла сильнее, он слегка разворачивал корпус, закрывая Колю и Таню собой - не героически, а хозяйственно, как закрывают от брызг инструмент.

- Лейтенант, - сказал он, - если там реально «дверь», кто её открыл? Наши испытатели? Или… ну… не наши?

- Если наши - найдём журнал работ и человека с допуском, - ответил Громов. - Если не наши - найдём след, тепло, частоту и причину, почему им понадобился именно этот перевал, а не Красная площадь. Пока оба варианта равны. Не выбирай красивый раньше истинного.

- Красная площадь хотя бы с сувенирами, - пробормотал Коля. - Тут сувенир - отмороженные яйца.

- Семёнов, - сказала Таня без повышения голоса, - ещё одно лирическое отступление про репродуктивную систему - и я лично вколю тебе витамин словом «дисциплина».

- Принял, - быстро сказал Коля. - Витамин «дисциплина» уже в крови.

Они спустились ниже. Ложбина принимала их как горло: стены из снега и камня, узкий проход, ветер здесь не выл, а свистел. Громов отметил про себя - тактическая ловушка. Красивое место для засады. Идеальное место для чуда, которое хочет, чтобы его нашли слишком поздно. Он поднял кулак.

- Свет только вниз. Никаких лучей в небо. Коршун - на уступ. Таня - сзади меня на два шага. Коля - не роняй связь, даже если начнёт казаться, что поют специально для тебя.

- Почему «специально для меня»? - нервно спросил Коля.

- Потому что мозг любит делать кошмар личным, - сказал Громов. - Не потакай ему.

Под ногами попалась не снежная мягкость, а твёрдая кромка - камень, очищенный от наста странным круговым движением, будто кто-то долго ходил по одному радиусу. Громов присел, снял перчатку зубами, коснулся поверхности тыльной стороной пальца. Камень был тёплым. Не комнатной теплотой - теплотой живого тела, которое только что убрали руку.

Он надел перчатку обратно медленнее, чем хотел бы.

- Фиксация: локальный нагрев грунта/камня при общей температуре минус тридцать пять. Это не «кажется». Это термодинамика, которая нам врёт или рассказывает новую главу.

Таня достала крошечный бесконтактный термометр из укладки - тот самый, которым обычно мерили лоб срочникам с «температурой от двух нарядов». Навела на камень.

- Плюс семь на поверхности, - сказала она тихо. - Лейтенант… у камня температура как у больного пса. А вокруг зима. Это не естественно.