Рубеж: Перевал Трёх Миров

Обычная работа после необычного дня.

Именно она, а не золотые штандарты, удерживала перевал от паники.

Громов открыл блокнот на новой странице и написал заголовок, которого не будет в штабной сводке:

«Гости. Первые. Выводы для зимы и для нас.»

Под заголовком рука сама вывела первый пункт:

«1. Не пугаться красоты. Красота замерзает.»

Потом второй:

«2. Пугаться тишины за Вратами после крика. Тишина учится.»

Он подчеркнул вторую строку дважды. Метель тут же попыталась засыпать бумагу. Громов стряхнул снег и продолжал писать - мелким, злым, чертёжным почерком человека, который уже понял: завтрашние гости могут быть умнее сегодняшних. А значит, сегодняшняя лёгкая победа - не подарок. Это аванс, который мир потом предъявит к оплате.

И платить будут снова они - те, кто стоит ближе всех к фиолетовому свету, пьёт ужасный чай и называет чудо объектом, пока объект не начнёт называть их по имени.

Пока конвой ещё только полз к ложбине, Громов успел сделать то, что всегда делал после контакта: разложить хаос на полки.

Полка первая - время. Выход авангарда Империи: 15:11 по местным. Первый огонь: 15:17. Фактическое прекращение организованного сопротивления: 15:29. Двенадцать минут. В учебниках такие минуты потом растягивают на главы. В жизни они пролетают быстрее матюги механика.

Полка вторая - силы. Со стороны «гостей», по грубой прикидке Коли и тепловизорам: около сорока-пятидесяти тел в первом выбросе. Часть сразу отползла назад в Врата. Часть осталась на снегу навсегда. Живыми насчитали сначала восемнадцать, потом шестнадцать - двое не дотянули до бинтов. Таня на это злилась молча, по-медицински: злость санитара всегда конкретнее генеральской.

Полка третья - эффекты. Открытое пламя. Световые вспышки. Короткий «щит». Клинки с остаточным жаром. Ничего из этого не работало так, как, судя по лицам пленных, должно было работать «дома». Холод, ветер, электромагнитный шум техники - Громов пока не знал точного коэффициента, но уже видел результат. В блокноте появилась злая формула: «магия × среда = сюрприз для мага».

Полка четвёртая - люди свои. Царапины, одно лёгкое осколочное у наводчика соседнего расчёта, контузия у срочника, который слишком близко любовался «стенкой огня». Никто из «Авангарда-4» не лёг. Громов не сказал «повезло» вслух. Сказал Тане:

- Проверь всех повторно. Адреналин врёт.

- Адреналин всегда врёт, - ответила она. - Поэтому я его не люблю и беру анализ взглядом.

Каэлена нашли полусидящим у обломка штандарта. Живой. В глазах - пустота человека, у которого за четверть часа отобрали словарь победы. Когда Коршун поднял его и поставил на ноги, лорд попытался выпрямиться с остатками достоинства. Достоинство на морозе выглядит жалко, но Громов всё равно отметил: этот будет говорить. Не сразу. Но будет. Тем, у кого сломали парад, часто легче рассказывать, чем тем, кто сразу ползал.

Жреца третьего круга взяли отдельно - руки вперёд, факел отобрать осторожно, в снег, под наблюдением. Факел шипел и гас, будто обижался. Коля шепнул:

- Он шумел на той же «частоте», что хор. Только громче и глупее.

- Громче и глупее - тоже данные, - сказал Громов.

Орка, которого бинтовала Таня, звали - как удалось понять по рыку и жестам пленных - Гаррх или что-то близкое. Имя временно записали как «Гарр». Гарр смотрел на бинт так, будто это была руна неизвестного бога. Когда Таня сунула ему кружку чая, он отшатнулся, потом всё-таки взял. Пальцы у него не помещались в ушко. Он обхватил кружку ладонями целиком и загудел носом - то ли благодарность, то ли угроза, то ли просто тепло.

- Смотрите, - тихо сказал Миша Громову. - Международная дипломатия через термос. Я ж говорил, что лом универсален. Ошибся. Универсален чай.

- Чай закончится, - сказал Громов. - Метод останется.

Женщину в светлом плаще к этому моменту уже увели ближе к технике - не в салон сразу, а за щит из ящиков и снежного бруствера, где ветер бил слабее. Она молчала. Диск на груди не светился. Иногда её губы шевелились - молитва или проклятие, разницы Громов пока не видел. Он не стал лезть с допросом под вой метели. Шок - тоже мембрана. Ломать её кулаком глупо. Иногда выгоднее подождать, пока человек сам начнёт искать слова.

Ребров появился на площадке боя, когда основные тела уже вынесли и снег принялся прятать улики, как опытный преступник. Майор прошёлся взглядом по воронкам, по золоту в насте, по пленным, по Вратам - и сплюнул, попав точно в сугроб.

- Ну приехали, - сказал он. - Я надеялся, что до ночи продержимся в жанре «странная геофизика». Нам устроили жанр «визит». Шаман, коротко для верха: кто они?

- По признакам - организованная сила с ритуальной иерархией. Есть командный слой, есть ударный, есть культовый. Технологический уровень - доиндустриальный плюс эффекты, которые они считают даром. В нашей среде дар буксует. Воюют плотно, храбро и… неправильно для зимы.

- Неправильно - это хорошо, - сказал Ребров. - Пока. Потом научатся. Все учатся на крови. Лучше на их.

Куратор в гражданской куртке записывал что-то в свой телефон, хотя пальцы у него белели и телефон капризничал от холода.

- Слово «вторжение» пока не используем, - произнёс он безэмоционально. - Используем «несанкционированный переход живой силы». И никаких «орков» в первой сводке. Напишите «крупные гуманоиды».

Миша открыл рот. Громов наступил ему на носок сапога заранее.

- Принято, - сказал Громов. - В сводке - гуманоиды. В окопе - как есть.

- И ещё, - куратор кивнул на женщину. - Её отдельно. Если это культ, она дороже десятка «крупных». Не сломайте до прибытия специалистов.

- Не сломаем, - сказала Таня резко. - Она уже сломана. Мы её пока не добиваем. Разницу чуете?

Куратор посмотрел на Таню так, будто впервые заметил, что у армии есть голос кроме уставного. Потом кивнул - коротко, почти уважительно - и отошёл к Реброву.

Громов остался смотреть на Врата. Фиолетовый свет пульсировал ровнее. Хор в наушниках Коли снова стал «записью», а не «репетицией». Первая волна кончилась. Это не успокаивало. Первые волны всегда кончаются. Страшны вторые - те, что приходят уже с поправкой на реальность.

- Лейтенант, - позвал Коля. - Там, за мембраной… будто трубы. Или рога. Много. Как будто кто-то собирает площадь.

- Передай на Центр, - сказал Громов. - И пиши время. Если у них площадь - у нас будет день «Б». Или ночь. Урал любит ночности.

Он закрыл блокнот, потом открыл снова и дописал внизу страницы:

«Гости прибыли. Климат подтверждён как фактор. Красота доспехов не является броней. Рекомендация: не праздновать. Учиться быстрее них.»

Снег падал на буквы и таял от тепла ладони. Над ложбиной ветер выл по-старому. А в белом плаще у бруствера женщина наконец моргнула - медленно, будто возвращаясь в тело из места, где ещё секунду назад существовали Священные Рыцари и непоколебимое Солнце.

Её мир уже умер на этом снегу.

Она пока не знала, что на его обломках начнётся другой.

И что варвар с блокнотом, который не добил её в воронке, станет первой колонкой этого другого мира - жёсткой, чертёжной, без золота, зато с чаем и шансом не сдохнуть «по воле богов».

Громов этого тоже ещё не знал.

Он просто делал свою работу на перевале, где работа впервые за долгое время совпала с границей реальности.

К вечеру метель взяла своё обратно.

Следы боя затягивались белым, как стыдливой простынёй. Пленных растащили по тёплым точкам: кто в палатку под охраной, кто в кузов с печкой, кто - как Гарр - продолжал сидеть у бруствера, потому что в низкий проём палатки не влезал без мата и плотницких работ. Женщину в светлом всё-таки перевели в штабную палатку усиления: там пахло пылью обогревателя и казённым борщом, и это сочетание, казалось, било по ней сильнее наручников.

Громов зашёл ненадолго - доложить и посмотреть глазами, не приборами. Она сидела прямо, несмотря на бинт у плеча, и смотрела на лампу накаливания так, будто это был маленький ручной бог сомнительного происхождения.

- Ей дали чай, - шепнул караульный. - Не пила. На диск свой смотрит. Диск не жжётся. Она из-за этого почти плачет, но гордо.

- Пусть гордится, - сказал Громов. - Гордость иногда греет. Недолго, но до допроса хватит.

Он не стал тогда устраивать разговор из третьей главы - тот, что про энергию и договор. Ещё рано. Ещё слишком свеж запах чужого мяса на снегу. Он только остановился в проёме и сказал по-русски, чётко, зная, что смысла слов она не возьмёт, но тон возьмёт:

- Вы живы. Это не милость. Это режим. Держитесь режима - доживёте до смысла.

Она подняла на него глаза. В них уже не было одного только шока. Там появлялось нечто опаснее - внимание. Так смотрят на новый закон природы существа, всю жизнь жившие по старому.

Громов кивнул и вышел.

На улице Миша курил, нарушая сразу всё, и прикрывал огонёк ладонью.

- Ну как, лейтенант? Международка?

- Будет хуже, - честно сказал Громов. - Они прислали авангард. Авангарды для того и существуют, чтобы после них приходили те, кто учится на чужих трупах.

- Тогда я к утру сделаю на машине ещё одну точку питания, - сказал Миша. - И найду лом подлиннее. На случай дипломатии.

Коршун стоял рядом и молчал. Потом вдруг произнёс:

- Красиво они шли. Плохо воевали. В следующий раз, может, наоборот.

- Вот этого и боюсь, - сказал Громов.

Коля высунулся из БМП:

- Хор снова тихий. Но там… будто считают. Не песенно. Арифметически. Как перекличка.

- Перекличка после потерь, - кивнул Громов. - Значит, командная структура жива за мембраной. Значит, будут ещё.

Он посмотрел на часы. 19:40. День «гостей» формально кончался. Ночь обещала не отдых, а новую смену той же работы. В небе - насколько небо вообще существовало за метелью - не было знамений. Только ветер. Только холод. Только фиолетовая рана в ложбине, сытая первым кровопролитием и всё ещё открытая.

Громов достал блокнот и подписал снизу страницы коротко, как ставил штамп:

«Глава контакта открыта. Закрывать рано.»

Потом закрыл обложку, сунул карандаш за ухо - дурацкая привычка, от которой отмерзала кожа - и пошёл проверять посты. Потому что на перевале после первой встречи миров самое глупое, что можно сделать, - решить, будто главное уже случилось.

Главное только начиналось.

И оно уже шло к ним - тяжелее авангарда, злее метели и гораздо умнее золотого штандарта, который теперь торчал из сугроба как памятник чужой ошибке.

Ночь после первого боя не принесла сна - она принесла бухгалтерию.

В штабной палатке под лампой Ребров и куратор спорили о формулировках так, будто от прилагательных зависел калибр. Громов сидел на краю лавки со своим блокнотом и иногда вставлял цифры, когда спор начинал улетать в поэзию угрозы. Цифры приземляли. Цифры были его способом не дать страху стать автором документа.

- «Крупные гуманоиды» - это трусость, - бурчал Ребров. - Назовите орков орками. Или хотя бы «нечеловеческой пехотой».

- Орки в сводке породят тридцать звонков и один утёкший скан, - парировал куратор. - Пока - гуманоиды. Зато с приложением фото. Фото убедит сильнее слова.

- Фото убедит интернет, - сказал Ребров. - Меня убедил парень без ноги в сугробе. Ладно. Пишите как хотите. Только в боевом приказе мне оставьте нормальный язык. Я не буду кричать в рацию «огневое поражение гуманоидов». У меня язык сломается раньше линии фронта.

Громов тихо зачитал свой кусок:

- Предлагаю в боевых документах: «группа противника типа А (доспешная пехота), типа Б (крупные штурмовые), типа В (культовые носители эффектов)». Без мифологии. С признаками. Мифологию вынесем в приложение для тех, кто любит читать ночью.

Куратор кивнул с облегчением человека, нашедшего формулу, которой можно прикрыть реальность.

- Вот. Шаман полезен. Оставляем.

Ребров покосился на Громова.

- Тебя опять повысят ответственностью. Это хуже звания. Иди к своим на час. Потом вернёшься дописывать протоколы дистанции. И да - женщину до утра не допрашивать жёстко. Пусть Таня смотрит физиологию. Если умрёт - я лично тебя… ну, ты понял.

- Понял, - сказал Громов. - Не умрёт. Не при такой злости в глазах. Злость - хороший признак жизни.

Он вышел в метель и на минуту остановился, давая лицу привыкнуть. После лампы белый мрак казался чище и честнее. На постах горели редкие щели света. Где-то скребла лопата: солдаты поднимали борта снежных укрытий выше. Кто-то матерился ритмично - работа шла. Громов любил этот звук. Пока люди строят, они не сходят с ума так быстро.

У БМП его ждал Миша с куском брезента и виноватым лицом.

- Я не лез в арку, - сразу сказал он. - Честно. Я просто… измерил просадку на разных дистанциях. Вот график. Ну, почти график. На салфетке.

На салфетке от сухого пайка кривая действительно была: чем ближе к ложбине, тем злее просадка. Громов разглядел и кивнул.

- Это уже почти наука. Завтра перенесём на нормальный лист. И подпишешь. Будешь соавтором приложения.

- Я хотел быть соавтором двигателя, - вздохнул Миша. - Ну ладно. Карьера пишется криво.

Коршун вернулся со смены, отряхнулся и сел так, чтобы видеть сектор даже сидя. Привычка. Он достал из кармана обломок золотой чешуи доспеха - крошечный - и положил перед Громовым.

- Не трофей, - сказал он. - Образец. У меня в секторе мальчишка хотел на шею повесить. Я забрал. Извини, если по форме не так.

- Так, - сказал Громов. - Именно так. Трофеи на шее делают из солдат мишени и из мишеней мёртвых. Образец - в мешок.

Коля спал пять минут прямо лицом в рукав, потом вздрогнул и снова надел наушники. У него под глазами были синяки цвета старой брони. Таня сунула ему глюкозу и не стала слушать протесты.

- Съешь. Мозг - тоже мышца. У тебя он сегодня бегал марафон.

- Тогда мозг просит переводчика, - пробормотал Коля. - Я уже начинаю «понимать» их хор. Это плохо. Когда начинаешь понимать без словаря - это либо гений, либо срыв.

- Третий вариант: привычка, - сказал Громов. - Привычка опаснее срыва, потому что кажется нормой. Если «поймёшь» фразу - сначала мне, не им в ответ.

- Есть, - сказал Коля и всё-таки съел глюкозу.

Громов подошёл к палатке, где держали женщину. Караульный отодвинул полог. Внутри было тускло и жарко до тошноты после улицы. Она сидела на той же лавке, плащ на плечах уже суше, диск на груди тусклый. Рядом стояла кружка - нетронутая. Таня, сидевшая напротив с блокнотом температуры, покачала головой: пульс есть, лихорадки нет, шок - да.

Громов сел на корточки, чтобы не нависать. Нависание - плохой язык. Он положил между ними на ящик свой блокнот открытой страницей со схемой Врат - без текста, только линии. Потом указал на схему, на неё, на себя, на дверь палатки и развёл руками: «мы здесь, вы здесь, выход там». Простая география. Иногда география успокаивает лучше обещаний.

Женщина смотрела на линии долго. Потом медленно кивнула. Пальцем провела по фиолетовому кругу, который Громов заштриховал, и произнесла одно слово на своём языке. Позже он узнает: «скверна». Или «рана». Или «врата». Коля потом будет спорить о переводе три часа. Сейчас важно было другое - она вступила в обмен знаками. Обмен - начало. Не мир. Начало.

Громов показал на её плечо, на бинт, на Таню и кивнул: «помощь». Показал на наручники и на часы: «пока». Она поняла «пока» раньше, чем он ожидал. В её глазах мелькнуло презрение - к наручникам, к ситуации, возможно к себе. Презрение тоже жизнь.

Он не стал тянуть сеанс. Вышел, оставив ей схему. Пусть лежит. Бумага иногда работает лучше пророка.

- Ну? - спросила Таня за пологом.

- Контакт символический установлен, - сказал Громов. - До языка ещё далеко. До ненависти - близко. Держим обе дистанции.

Где-то за Вратами, и этого Громов не видел, но обязан был воображать, Империя уже собирала вторую мысль о варварских землях.

Он воображал это сухо, по аналогии с штабами: крик, отрицание, поиск виноватых, потом - запрос на «настоящую силу». Сегодняшние пленные были авангардом гордыни. Завтрашний выброс может стать авангардом злости. Злость учится быстрее гордыни, потому что гордыня смотрит на себя, а злость - на рану.

Поэтому он снова поднял Мишу и Коршуна перед короткой ночной планёркой группы.

- Исходим из того, что они вернутся умнее. Не завтра утром - так послезавтра. Нам нужно: запас тепла на пленных и на своих отдельно; огневые рубежи с учётом того, что скученность они могут убрать; дымы не для красоты, а для ломания их зрительных ритуалов; и никаких одиночных героев к кромке. Если кто-то из «добровольцев» соседней роты полезет фотографировать арку - вяжите. Потом разберёмся. Лучше живой идиот в наручниках, чем мёртвый идиот в отчёте.

- Можно я заранее наручники на идиотов надену? - спросил Миша. - Профилактика.

- Только на чужих идиотов, - сказал Громов. - Свои пусть пока на свободе грешат мелким матом.

Коршун кивнул и вдруг спросил то, что все думали:

- А если из дыры вылезет не пехота, а… ну… то, чему очередь не поможет?

Громов не стал врать.

- Тогда держим дистанцию, орём на артиллерию и молимся, чтобы у «того» тоже была температура кипения. Всё, что имеет тело или очаг - можно мерить. Всё, что можно мерить - можно пробовать бить. А если не имеет - пишем новый протокол и не стесняемся отступать. Отступление живых лучше красивой гибели для чужого гимна.

- Хороший гимн из нас всё равно не выйдет, - буркнул Коля. - Мы матом фальшивим.

- Тем лучше, - сказал Громов. - Фальшивые герои дольше живут, если вовремя замолкают.

Они разошлись по коротким снам и постам. Громов остался у карты. На кальке уже лежали новые линии: «Берёза», «Клин», «отсечка», стрелка возможного отхода пленных, крест «не входить». Простая грамота войны у дыры. Он вдруг вспомнил фантастический роман, где портал открылся в токийском районе и герои спорили об этике контакта две серии подряд. Улыбнулся без веселья. Этику контакта здесь написали за двенадцать минут очередью и минусом тридцать пять. Жестоко. Честно. По-уральски.

В половине первого ночи Коля снова дернул его за рукав.

- Лейтенант. Рога. Далеко. И голос - один. Очень низкий. Не хор. Будто… читает список.

- Список потерь или список приказов? - спросил Громов.

- Не знаю. Но после него хор стал злее. Или я стал слышать злее.

- Передай Центру. И себе в дневник. Если «список» предшествует выходу - это наш метроном.

Громов вышел в темноту и долго смотрел на ложбину. Врат почти не было видно - метель берегла тайну, как жадная хозяйка. Но кожей он чувствовал пульс. Или внушал себе. Разницы в два часа ночи иногда нет. Он потопал ногами, вернулся тепло в пальцы и коротко, без свидетелей, сказал в белое:

- Ну давайте. Только не сразу всех. Нам ещё учиться.

Перевал не ответил. Врата не ответили. Ответила рация коротким «принято» от дежурного - на совсем другой разговор, но Громов всё равно кивнул, будто мир подтвердил получение.

К трём ночи снегопад усилился настолько, что даже фиолетовый глаз пропал. Посты перешли на тепловизоры и слух. В палатке пленных Гарр наконец уснул - громадно, с хрипом, как старый мотор. Каэлен не спал: смотрел в щель полога на крупу снега и, возможно, впервые считал, сколько в этом мире стоит одна жизнь без молитвы. Женщина в белом лежала на боку, лицом к диску, и шептала. Таня дремала сидя, пальцы на пульсе привычки.

Громов прошёл мимо, не входя. Дал караульному кружку. Караульный удивился больше, чем пленный утром удивлялся бинту.

- За что, товарищ старший лейтенант?

- За то, что стоишь, - сказал Громов. - Иногда этого достаточно, чтобы мир не развалился до утра.

Он вернулся в машину, закрыл глаза и на этот раз провалился в сон без чертежей - чёрный, короткий, спасительный. Разбудил его не взрыв и не хор, а запах каши с тушёнкой: Миша решил, что командный состав надо кормить насильственно. Каша была прекрасна именно своей казённой мерзостью. Значит, жизнь продолжалась.

- Сколько время? - спросил Громов.

- Сколько надо, чтобы вы не умерли героем натощак, - сказал Миша. - Ешьте. Потом снова спасайте реальность блокнотом.

Громов ел и слушал метель. Гости уже были - в плену, в снегу, в памяти пальца на спуске. Гости ещё будут - за мембраной, в списках, в злости низкого голоса. Между «уже» и «ещё» лежала его смена. Он собирался провести её без лишней поэзии и с максимальным количеством фактов.

Потому что на перевале трёх миров первым побеждает не тот, кто красивее верит.

А тот, кто после первой крови способен сказать: «повторяем замер» - и заставить людей это сделать.

Утром второго дня после открытия Врат (и утром после боя - для тех, кто считает жизнь стычками) сводка ушла наверх. Слово «гуманоиды» улетело в тёплые кабинеты. Слово «орки» осталось в окопах. Женщина в светлом получила в документах временный индекс «объект-В / консультант потенциальный» - куратор уже играл вперёд. Громов на индекс поморщился, но не спорил: бюрократия тоже вид брони. Иногда дурацкой. Иногда спасительной.

Он стоял на уступе, глядя туда, где метель снова открыла фиолетовую щель, и понимал простую вещь с тяжестью льда:

первая глава была про дверь.

вторая - про тех, кто в дверь входит, не спросив хозяина.

а дальше будет про то, чем хозяин отвечает, когда понимает: дверь закрывать уже поздно, можно только строить порог, крепость и характер.

Громов сунул руки в карманы, нащупал карандаш и обломок чешуи в мешке у пояса - два разных инструмента одной работы. Ветер ударил в лицо. Внизу кто-то окликнул смену. В рации кашлянули. День начинался обыденно, как и должен начинаться день у людей, которые решили не сойти с ума от чуда.

- Авангард-4, на связь, - сказал он. - Живы. Работаем дальше. Гостей больше не удивляемся. Гостей изучаем.

- Есть, - отозвался Коршун.

- Есть, - отозвался Коля.

- Есть, и чтобы без сюрпризов до обеда, - сказала Таня.

- Сюрпризы у меня в ЗИПе, - буркнул Миша. - Только по записи.

Громов почти улыбнулся. Почти. Улыбка на перевале должна быть дозированной, как форсаж.

В ложбине Врата моргнули ярче - будто услышали слово «гостей». Или будто туда, на ту сторону, уже вывели новых. Разницы пока не было. Была готовность.

И метель, верная союзница и палач, поднялась снова, закрывая золото вчерашнего боя белым, стирая детали, оставляя суть:

они пришли.

их встретили железом.

и мир, ещё не зная слова «рубеж» на двух языках сразу, уже начал учиться жить в режиме, где чудо проходит таможню под прицелом.

К полудню того дня, когда слово «гости» перестало быть шуткой Миши и стало строкой сводки, Громов собрал короткую письменную памятку для соседних точек - одну страницу, без лирики, крупным почерком, чтобы читать в варежках:

«Не стрелять в Врата на удачу.

Не подходить к пленным без пары.

Не брать золото на память.

Не рассказывать срочникам сказки про конец света - рассказывать дистанцию и сигнал отхода.

Холод - союзник, не нянька: своих греть, чужих считать.

Любой новый звук из ложбины - время в блокнот, потом в рацию.

Кто устал - сказать. Усталый герой опаснее вражеского жреца.»

Он лично пронёс лист по ближним окопам. Где-то кивнули. Где-то хмыкнули. В одном месте срочник спросил:

- Товарищ старший лейтенант, а они правда из другого мира?

Громов посмотрел на него так, будто взвешивал на весах правду и пользу.

- Они из места, где нам теперь служить, - сказал он. - Этого достаточно. Остальное узнаешь, если будешь делать, что написано, а не что кажется.

Срочник втянул голову в плечи и больше философствовать не стал. Философия на перевале любит заканчиваться обморожением ушей.

Под вечер Таня выловила Громова у палатки пленных и без предисловий сунула ему термометр.

- Держите. Вы сами уже объект наблюдения. Температура на границе. Чай. Сон хотя бы один нормальный кусок. Иначе к моменту, когда приедут «умные», вы будете объяснять им Врата горячечным бредом.

- Бредом, - машинально поправил Громов и тут же понял, что попался.

- Вот именно, - сказала Таня. - Ещё соображаете. Не теряйте навык.

Он подчинился почти без сопротивления: выпил, сел в машину, закрыл глаза на сорок минут настоящего сна. Перед сном на сетчатке вспыхнули золотой штандарт в сугробе, кружка в лапах Гарра и глаза женщины, которая ещё не знала, что её будут звать Верой. После сна вспышки не исчезли - просто встали в ряд, как пункты плана.

Коля разбудил его осторожно.

- Лейтенант… низкий голос снова. И после него - тишина. Такая, будто за мембраной тоже учатся ждать.

- Значит, учатся, - сказал Громов, уже вставая. - Тогда и мы подождём правильно: с тёплыми стволами, холодной головой и без лишней веры в лёгкость вчерашнего.

Он вышел в метель. Вторая глава их войны ещё дышала на страницах блокнота и на снегу крови. Третья уже собиралась за фиолетовым светом - тяжелее, злее, ближе к именам и к чуду, которое нельзя будет списать на «гуманоидов» в сводке.