Перо и сталь

— Дворец Фоксхайм, — сказал капитан, облокотившись на поручень рядом. — Тамошний премьер из ветви Шенат. Богатые, как устрицы, говорят.

— Не попасть в Вавал сегодня?

— Никак. Можете остаться на борту, служитель. В Борадже чума.

Сердце ёкнуло.

— Откуда знаете?

Капитан указал на холм.

— Чумной флаг. Скорее всего, Рогатая Смерть. Да вы не волнуйтесь, она теперь часто вылезает, но не шибко расходится. Кое-кто болтает, мол, Враг рода людского и близнецы виноваты. Ерунда, я так считаю. Я знаю, что с близнецами бывает. Но если хотите — оставайтесь.

Ардан хотел спросить — что вы имеете в виду, что с близнецами? — но осёкся. Спросишь, что все и так знают — вызовешь вопросы. Меньше вопросов — дольше живёшь.

— Нет, благодарю. Я остановлюсь в обители.

Ему нужна была баня. И мыло. И хоть одна ночь без вшей.

В обители он вымылся, поел, лёг в настоящую постель. Брат-настоятель сказал, что Рогатая Смерть поразила только две семьи на окраине. Можно не бояться.

Проснулся через час.

Тело качало, как на палубе. Голова кружилась. Он забыл, что после долгого плавания земля всегда мстит. Комната — келья местного монаха — плыла перед глазами. Лунный свет падал через узкое окно без стекла.

Что-то шевельнулось на полу.

Он замер. В глазах двоилось. Показалось. Но нет: серебристое, извивающееся нечто скользнуло по каменным плитам. Как змея. Или червь.

Бред. Морская болезнь.

Мир выровнялся. Зрение прояснилось. И он увидел.

Кинжал.

Волнистый клинок ласкара лежал посреди лунного пятна. На голом полу. Там, где секунду назад ничего не было.

Ардан перестал дышать.

Колдовство.

Он знал: если не сводить с него глаз, может, он не двинется. Но если отвести...

Если отвести — убьёт.

Он взмолился — без надежды, потому что Создатель редко отвечал на молитвы.

В лунном свете золотые нити в металле светились. Живые. Он уже видел такое. Где?

На столе Кеслера.

Там, среди бумаг, бамбуковой палки и рассыпанных золотистых искр... не искр. Не монет. Лёгкие, как пух. Как лепестки. Как перья.

Перья?

Бред. Перья не кладут в клинок. Металл их сожжёт.

Он натянул одеяло до подбородка. Против человека он бы вышел не думая. Но против того, что выползает из сумки и ползёт по полу, как змея... Нет.

Он не встанет. Будет смотреть до утра.

Через полчаса он заснул.

Разбудил его колокольный звон.

Монахи звонили к утренней молитве. Свет уже просачивался в окно. Ардан сел, ещё не проснувшись до конца, и первым делом глянул на пол.

Пусто.

Приснилось.

Он выдохнул. Дурак. Кинжал лежит на дне сумки, где и лежал. Всё это — дурной сон, морская болезнь, нервы.

Он встал, потянулся за горшком под кроватью — и застыл.

На подушке, рядом с вмятиной от его головы, лежал волнистый кинжал.

Глава 3

В доме было холодно.

Всегда. Даже в разгар лета. А сейчас, осенью, холод пробирал до костей. Может, виной тому высокие потолки и длинные коридоры. А может — простая истина: в этом доме не осталось тепла для жены землевладельца Никарда Эрмайна.

Соррель плотнее закуталась в шаль и поёжилась.

Дура. Это место выпивает тебя по капле. Однажды проснёшься — а от тебя только сухая шелуха на простыне.

Из-за двери доносились голоса. Никард — она узнала его по тону, слов было не разобрать. Пьяный, разумеется. Он всегда пьян, когда играет в кости с друзьями. Особенно если здесь его брат Хильмард. А сегодня он был здесь.

Никард и Хильмард. Два претенциозных брата. Северяне из рода Шенат, хоть давно не живут в холмах. Землевладельцы, богатые настолько, чтобы нанимать работников и считать себя выше простых йоменов. Их родители ещё при рождении сыновей отвернулись от шенатских обычаев, отказавшись от природных имён. А Никард пошёл дальше — назвал дочь Антонией.

Напыщенное имя для её маленькой Хизер.

Она никогда его не использовала.

Будь они прокляты. Из-за них я сижу здесь, в холодном коридоре, на жёстком стуле, и жду — не позовёт ли муженёк-игрок или его братец-пьяница в гостиную. Рядом — тёплая дамская комната, камин, огонь... Но если я уйду туда, то не услышу зова. А Никард не любит ждать.

Она знала это по опыту.

Уйти. Надо просто уйти.

Но если она уйдёт — она потеряет всё, что осталось от Хизер.

Глупо. Но правда. Хизер родилась здесь. Её лепет ещё жил в детской. Её шаги ещё звучали в коридорах. Её смех прятался за живыми изгородями сада. Как бросить единственное место, где осталась память о дочери?

Да и куда идти? У меня ничего нет.

Ни денег. Ни собственности. Ни семьи, которой было бы дело до того, что с ней станет.

Холод пробирал до дрожи. Она сунула руки под себя, пытаясь согреть. Если Никард не позовёт в ближайшее время — может, рискнуть и лечь спать?

Она прислушалась.

В комнате остались только братья. Остальные — соседи-землевладельцы — уехали около часа назад, ближе к полуночи. До этого Никард каждые полчаса звал её: подай выпить, подбрось дров в камин.

«Ей нравится делать для меня эти мелочи, — объяснял он гостям. — Она считает, слугам надо ложиться пораньше. Правда, сладкая моя госпожа?»

И улыбался — благодушно, снисходительно. Насквозь лживо.

Всё из-за того, что однажды, в начале их брака, она сказала, что нечестно заставлять слуг не спать допоздна, если им вставать на рассвете. Он обвинил её во вмешательстве в порядки его дома. Его — никогда не их. С тех пор он нашёл сотню способов наказать её за эти слова. Сегодняшняя ночь — один из них.

Он никогда её не бил. Наверное, понимал: в первые годы она бы выцарапала ему глаза. Тогда она была дерзкой. Своевольной. Но теперь... Теперь её смелость сточилась под его презрением.

Как вода о камень.

Она знала, когда сломалась. В тот миг, когда стояла на коленях у подножия лестницы, глядя на тело дочери, на кровь, что сочилась из ушей, изо рта, из носа.

В тот миг она тоже умерла. Говорила, улыбалась, слушала — но всё это ничего не значило.

Её сердце. Её радость. Её драгоценная дочь. Три года — и навсегда. Хизер, которая никогда не слышала голоса матери. Никогда не слышала собственного смеха. Хизер Эрмайн, рождённая глухой. Обречённая быть позором для отца.

Полгода прошло. А боль всё рвала внутренности. Равновесие — хрупкое, как жжёный сахар—разбивалось по шесть раз на дню. Словом. Воспоминанием.

Ей было двадцать два. Она знала: надо начинать жить заново. Но не знала как.

Пьяный смех за дверью оборвал мысли. А следом — имя Хизер. Как насмешка.

Соррель вскочила. Никард никогда не говорил о дочери. Никогда не подавал виду, что помнит о её смерти. С чего бы ему вспоминать при брате?

Она прижалась ухом к двери.

Та подалась.

Соррель вздрогнула. Не заперла как следует, когда входила в прошлый раз. Голоса из невнятного бормотания стали словами.

— ...не знай я правды, сказал бы — не моя. Не может быть моя кровь причиной тому, что она родилась глухой. Лучше сдохнуть, чем быть убогой.

Никард. Он даже после смерти Хизер не мог заткнуть свою желчь.

Хильмард — голос заплетался — ответил:

— Она б и без твоей помощи померла. Хилая кровь. Но если б кто увидел, что ты сделал... тебя бы вздёрнули! Кровь Создателя, Ник, ты всегда был безмозглым. Пора учиться держать себя в руках.

— Заткнись, Хиль! Вечно ты об этом! Надоело её хныканье. Забудь!

Соррель отшатнулась, вжавшись в стену.

Хильмард сказал... что Никард убил Хизер?

Собственную дочь?

Создатель, пусть это будет неправдой.

Сердце колотилось. Ноги подкосились. Она сползла по стене на корточки.

Этого не может быть. Не может...

Слова Хильмарда ещё звучали, но она их почти не слышала.

— ...зря ты вообще женился на этой деревенской доярке. Смазливая мордашка, хорошие зубы — и всё. Она дочь пахаря! Чего ещё ждать от йоменского семени, как не бракованного приплода...

— Заткни пасть, Хиль! Я женился не из-за её доярочьей красоты.

— Ах да, вспомнил. Ты женился, потому что её отец заставил. Ему нужны были твои денежки, а у него были доказательства, что ты убил того йомена в Бармент-Грин. Пришлось взять её с его грязных рук — и заплатить за молчание. — Хильмард гоготнул. — Результат-то один. Тебе придётся с ней смириться, и похоже, чрево у неё усохло.

Соррель согнулась пополам. Её рвало — беззвучно, судорожно, прямо у двери. Она привалилась к стене, плечи тряслись.

Никард убил Хизер.

Никто не задавал вопросов. Никто не подумал о немыслимом. Что отец мог убить свою дочь. Сбросить её с верхней площадки лестницы вниз...

Тот миг. Выжжен в памяти навсегда.

Крик Хизер — один-единственный — резко оборвался. Соррель выбежала на площадку. Никард стоял наверху, не в силах — как ей тогда казалось — пошевелиться от ужаса. Позже он сказал: Хизер побежала вниз впереди него. Споткнулась. Упала.

Она не сомневалась. Ни на секунду.

А теперь правда была невыносима.

Рыдание застряло в горле и вырвалось икотой.

Дверь распахнулась. Никард стоял на пороге. Смотрел на неё. Взгляд твердел. Желваки заиграли.

Она увидела опасность. Почувствовала — как кролик чует лису. Хильмард не поможет. А он... он говорил о другом убийстве. Никард убил кого-то ещё до их свадьбы.

Я труп.

Она побежала. Подхватила тяжёлые юбки — и побежала.

Середина холла. Выбор: парадная дверь — успеть бы отодвинуть засовы... Чёрный ход через кухню... Или вверх по лестнице?

Плохие варианты. Все плохие. Слуги спят на чердаке, Никард настигает. Она метнулась через холл, теряя шёлковые туфли.

Лестница.

Забаррикадироваться в спальне. Выиграть время. Может, он остынет. Может, Хильмард его успокоит.

Она взлетела по ступеням , юбки — в охапке. Успела на площадку. Не успела сделать шага — он схватил её за запястье.

Пьяный. Но ярость гнала его.

Развернул. Притиснул. Дохнул элем в лицо.

И тут её гнев — долго копившийся, запретный — прорвался.

— Ты убил Хизер. Зачем? Она была ребёнком. Твоим ребёнком. Она не виновата, что родилась глухой.

Он покачнулся, ловя дыхание.

— А что она значила? Бракованный товар. Бесполезный ублюдок, от которого моему дому был бы только позор. Лучше сдохнуть. — Он помолчал. — Да и что толку от женщины, которая не может родить наследника? Упасть с лестницы так... легко.

Уголок его губ дрогнул в улыбке. Её замутило.

Страх должен был захлестнуть её. Но вместо страха пришла ярость. Чёрная волна — изнутри и снаружи — пока она не стала гневом в чистом виде. Вся её жизнь была ложью. Отец продал её. Муж никогда её не хотел. Их ребёнок был обузой.

Внизу, у подножия лестницы, Хильмард поднял голову.

— Никард, — предостерегающе окликнул он. — Не будь дураком.

Никард обернулся.

— Не лезь, Хиль. Это моё дело.

В ярости и отвращении она рванула руку вверх, выворачивая запястье. Он потерял равновесие, закачался на краю верхней ступени.

Без мысли. Без колебаний. Она сказала:

— Это за Хизер.

И толкнула.

Он рухнул назад. Руки взметнулись в пустоте. Череп ударился о ступеньку с глухим треском. Тело покатилось вниз, голова билась о каждую ступень. Она увидела ужас на лице Хильмарда — и побежала.

В спальню.

Засов. Комод к двери — подпереть. Хоть немного времени.

Она дышала — рвано, судорожно. Трясло так, что пальцы не слушались.

Я убила его.

Может, он не умер.

Что хуже — она не знала.

В любом случае — бежать. Или виселица.

Она оглядела тёмную комнату. Окно. Снаружи дубовая ветка скреблась в стекло, манила, звала за собой.

Зов.

Мысли метались, дикие от страха.

Она распахнула створку. Шёпот листвы стал громче — шорох, песня, приглашение.

Я из Шенат. Во имя дуба и жёлудя — прошу прощения. И пощады...

Она влезла на подоконник. Протянула руку к ближайшей ветке.

Глава 4

— Дай-ка уточню, — голос Верховной Наставницы сочился сарказмом. — Вопреки всем обещаниям ты решил устроить потасовку под носом у самых богатых и влиятельных людей Ловира. Поставил миссию под удар. Подставил орден.

— Вообще-то меня не спрашивали, ваше преподобие.

— Тебя никогда не спрашивают.

— Я стараюсь... — начал он.

Она оборвала его звуком, который иначе как презрительным фырканьем не назовёшь. Знаменитое фырканье Верховной.

В миру её звали Филлирель — в честь бабочки с хрупкими крыльями. Но Верховная Ридлинг не была ни хрупкой, ни хорошенькой. Выше большинства мужчин, в плечах не уступала гвардейцу, в неизменном тускло-зелёном облачении. Железно-серые волосы убраны в сетку на затылке — не для красоты, для дела. Лицо без пудры и румян. Большинство, глядя на седину и морщины, давали ей лет шестьдесят. Ардан в этом сомневался. Двигалась она с лёгкостью молодой женщины, и тыльные стороны ладоней оставались гладкими.

— Я делаю, что могу, — сказал он, пытаясь выдержать её взгляд. Трудно, когда она выше тебя.

— Запомни раз и навсегда, послушник, — сказала она. — Равновесие между орденом и королевствами, между Путём Потока и Путём Дуба — это тончайшая дипломатия. Я должна выглядеть нейтральной. А ты, по собственному признанию, светил нашим дубовым листом на вражеской территории — и дал мальчишке Кеслера его увидеть!

Она мерила келью шагами, как хищник в клетке. Разворот — ледяной взгляд. Ещё разворот.

Как она вообще узнала? Я же не говорил.

— Ваше преподобие, я понимаю: если бы Регал Вильмар решил, что вы отправили лазутчиков шпионить за его купцами, он счёл бы это оскорблением. И трона, и себя лично. Медальон — моя ошибка.

— Единство двух Путей — как ходьба по льду над бездной, — отрезала она. — А ты едва не проломил корку. Мне особенно трудно, потому что я из Шенат.

Он знал. Путь Дуба начался в Холмах Шенат, где первые алтари возвели невидимым Хранителям лесов и полей. Шенатские священники принесли веру в Ловир — а ловирцы переиначили её в Путь Потока, объявив свой вариант чище. Когда-то из-за этого даже воевали.

Спустя века некий благословенный святой из Вавала объединил оба Пути под властью единого Создателя. Но единство всегда было шатким. Верховных обычно избирали из служителей Внутренних земель, где поклонялись и так, и этак. Филлирель Ридлинг была исключением.

— Садись, — она махнула рукой в сторону стола. — Будем надеяться, мальчишка Кеслера держал язык за зубами. Объясни мне про ласкара.

— Ласкары иногда приходят в наши порты матросами с каррадарских кораблей. В Ловире их почти не видят. Я поспрашивал. На «Пряном драконе» был один — молодой парень по имени Арди. Думаю, мой ласкар — это он. Описание совпало.

— И теперь он мёртв.

— Похоже на то.

Может быть. Что-то в рассказе стражника царапало его. Что-то неправильное. Но он ещё не понял, что именно.

— Перейдём к встрече купцов. Зачем Кеслеру сотрудничать с конкурентами?

— Флейт — новый тип судна. Для больших грузов и дальних переходов. Думаю, встреча была о деньгах. Хотят строить корабли в складчину.

— Конкуренты? — она задумалась. — Возможно. Но позволит ли Регал такой союз? Он ведь продаёт торговые лицензии по отдельности. На этом и стоит.

— А если ему предложить долю и дорогой подарок?

Она снова умолкла.

— Регал — как сорока, — медленно проговорила она. — Любит блестящее. То, чего нет ни у кого. Но перья не имеют цены.

— Думаю, перья были просто упаковкой. Мягкой, для хрупкой вещи. А золотистые нити в кинжале — совсем другое.

— Итак, нечто ценное, упакованное в перья внутри бамбука, должно было купить поддержку Регала. А ласкар это украл. И теперь подарок на дне портового канала или плывёт по течению из устья?

— Скорее, Кеслер уже вытащил содержимое. Ласкар взял пустой бамбук и не понял этого.

Глаза её сузились.

— Что может быть настолько ценным, чтобы Регал согласился на торговую монополию? — она постучала пальцем по его письменному отчёту. — Новая специя? Лекарство? Кеслер обмолвился, что придворные дамы будут требовать товар, который может поставить только Ловир. Но «безделушки и блестящее» — это не специи.

— Жаль, я не слышал больше.

— Жаль, что ты вообще там был, — отрезала она. — Что ласкар делал на складе?

— Воровал. Очевидно.

— Не уверена. Если это тот самый Арди с «Пряного дракона», ему только что заплатили. Зачем воровать?

— Жадность?

Она издала горловой звук.

— Поставь себя на его место. Что за человек плывёт через полмира под началом чужаков, с командой, говорящей на другом языке, исповедующей другую веру, и прибывает в незнакомую страну?

— Безумец? — предположил он. — Раб?

Она молчала. Спина — красноречивее слов.

— Искатель приключений, — сказал он уже серьёзно.

— Я бы сказала — герой. Или по меньшей мере очень храбрый человек.

Зараза. Она права. Он действительно был храбрым.

— Кто-то, кто ищет что-то ценное. Просвещение. Знание. Нечто, что у него украли.

Она кивнула.

— Возможно, он пришёл забрать то, что отняли ловирские купцы. То, что было внутри бамбука.

Она встала, подошла к окну. Заговорила тихо, почти шёпотом:

— Торговля специями не принесёт нам добра.

— Вы боитесь усиления Ловира.

— Да. Но не потому, что я ардрайнка.

— Я и не думал, — поспешно сказал он. — Богатый и наглый Ловир — это напуганный Ардрайн. А это — война.

— Возможно. Но не война меня тревожит. В Ловире есть зло похуже, и богатство его только усилит.

Дрожь в её голосе поразила его. Страх? Верховная — боится?

— Скажи, — спросила она, — не заметил ли ты в Ловире ничего странного? Необычного?

Его рука сама потянулась к поясу, где теперь висел кинжал ласкара. Он хотел показать. Хотел рассказать. Он пытался избавиться от него: оставить в обители, продать точильщику, сбыть кузнецу. Каждый раз — в последний миг — не мог.

Сейчас пальцы свело судорогой. Они отказывались сжимать рукоять. Он открыл рот — и не смог выговорить ни слова.

Что за...

— Не важно, каким необъяснимым это казалось, — добавила она.

Он вспомнил улыбку ласкара за миг до броска. Не злую. Не враждебную. Улыбку надежды.

Он не отвлекал меня. Он дарил.

Он снова попытался заговорить — и слова застряли в горле. Мысль ускользнула, как рыба из пальцев.

А, неважно.

Он расслабился.

— Рогатая Смерть, — сказал он вместо этого. — Я видел её. Человек умер у меня на глазах. Говорил о Враге.

— И что ты думаешь?

— У них рога растут. Настоящие. Они меняются, становятся похожи на зверей. Это было... жутко. Бесчеловечно.

— Мне описывали.

— Ещё странность. Дважды при мне говорили о близнецах. Якобы они виноваты в чуме. Бред, но люди верят. Я вспомнил: в Ловире есть старые мифы, что близнецы — дьявольское семя.

— Суеверия живучи, — она пожала плечами. — Чума ужасна, людям нужно объяснение за пределами веры. Если существует Враг, у него должны быть слуги. Почему выбрали близнецов — не знаю. Но это всего лишь глупые суеверия.

У него зачесался затылок. Она что-то скрывала.

— Вы заметаете следы, ваше преподобие. Что происходит в Ловире?

Пауза. Потом она сказала:

— Я не знаю точно. Что-то, о чём знает сам Регал. И молчит. Рогатая Смерть. Близнецы. Люди Регала. Есть связь.

— Хотите, я вернусь и разведаю?

— Нет, — ни тени колебания. — У меня там другие. А ты поедешь в Ардрайн. Ко двору короля Эдвейна, в Троссель.

Ардан моргнул. В мыслях всплыли туманные долины Шенатских Холмов. Но двор? Камень, мрамор, этикет. Он подавил вздох.

Ненавижу протокол.

— Король просит духовного наставника для принца Риса и принцессы Матильды.

— И?

— И я посылаю тебя.

— Меня? Духовным наставником? Детям короля?

— Сейчас ты скажешь, что ты больше по алтарям у дуба, и что из тебя плохой советник для дворцовых юнцов, которые в жизни не были в священной роще.

Опять мысли читает.

— Тогда зачем я?

— Потому что им девятнадцать и семнадцать. Потому что они будут слушать того, кто ненамного старше. И потому что я хочу, чтобы они поняли важность Пути Дуба. Старых путей. Леса, поля, алтари. При дворе этого слишком мало. Премьер Ардрайна, Валериан Фокс, не жалует Хранителей. Он хочет заменить алтари городскими проповедниками и их ритуалами.

— Вы хотите, чтобы я стал противовесом Премьеру?

Он не верил своим ушам. Премьер — второе лицо после короля в вопросах веры. Его назначает монарх, а не Верховная.

— Ты хочешь спросить: почему я верю в тебя? — она улыбнулась.

Зараза.

— Молодых служителей здесь как одуванчиков. Почему я?

— Я знала твою мать.

Он замер.

Что?

— Ты жил в доме, где отец тебя не замечал, а мачеха хотела сплавить подальше, потому что ты угрожал наследству её сыновей. И всё равно ты держал спину прямо.

— Я просто чувствовал себя червём. Меня не любили, и я не понимал почему.

— Я решила найти тебя, когда была в том округе. Ты впечатлил меня. Я увидела: ты не с той фермы. Я договорилась с твоим отцом. Он позволил отправить тебя в университет, а я поклялась не говорить о твоей матери. И пока он жив — я сдержу слово.

Он отодвинул ярость — на отца, на эту клятву — в сторону. В памяти осталось лишь одно: темноволосая женщина на коленях рядом с ним. Она плакала. Ему было два или три.

— Я отправила тебя учиться не из сантиментов, — продолжала Верховная. — Я ищу тех, кто любит природу. Кому алтарь у дуба роднее каменных стен. Слишком многие умники предпочитают догмы и ритуалы. Ты — шенатец. Как и я.

— Но двор...

— Двор — нет. Принц и принцесса — возможно. Грядут плохие времена. И когда они настанут, спасут нас старые пути и колдовство.

Плохие времена?

— Могу я спросить, какое у вас колдовство?

— А ты как думаешь?

— Читаете мысли?

— Нет, слава Создателю. Просто знаю суть того, о чём человек думает, если это важно для меня. Без этого я бы не стала Верховной.

Она заглядывает мне в голову.

— Удобный дар.

— Проклятие, — тихо сказала она. — Любое колдовство — это бремя.

Он увидел в её глазах тень. Но она тут же сменила тему.

— Твоя настоящая миссия в Ардрайне — не духовные советы. Ты будешь подталкивать принца в нужную сторону. Так, чтобы он слушал.

— Притворяясь, что советы бескорыстны?

— Если Ловир захватит торговлю пряностями, равновесие рухнет. Во время чумы цены взлетят до небес. Люди верят, что специи защищают от заразы. Это бред, но он сделает ловирских купцов неприлично богатыми. А богатые горожане — именно те, кто забывает Хранителей.

Вот оно. Равновесие Путей. Равновесие сил.

— Принцу не вечно быть девятнадцатилетним. Король уже поручил ему надзор за торговыми путями и флотом.

Ардан чуть не присвистнул. Юный принц, любитель охоты на вепря, — и торговля?

— Вы правда думаете, что я справлюсь? Я не знаю придворных манер. И духовных советов тоже.

— Научишься. Торговый флот Ардрайна должен сравняться с ловирским. Вот куда поворачивай мысли принца.

Следующий час она вводила его в курс: двор, королевская семья, финансы, политика, торговля.

Напоследок сказала:

— Будь осторожен с Премьером Фоксом. Я не выбирала его на этот пост. И никогда не могла почувствовать его мыслей.

Она не может его прочесть?

— Донесения шли мне в обход его канцелярии. Шифром. Есть доверенный курьер. Его жена держит таверну «Трёхрогий Бык». Отдашь письмо ей — она сидит у дверей, за кассой.

Он кивнул. Дела хуже, чем он думал, если Верховная не доверяет собственному Премьеру.

— Я никому не доверяю, — сказала она, будто услышав его мысли. — Даже тебе. Меня тревожит твоя самоуверенность, Ардан. Слишком гордый всадник падает чаще. Веди себя при дворе как подобает. Никаких драк. Никаких попоек. И... ухаживаний за служанками.

— Я не...

— Тихо и незаметно. Или лучше — никак. Понял?

— Как прикажете.