Союз трёх девиц и тайна крови

В дверь тихо постучали, и швейцар подал ему сложенный листок, чуть пахнущий знакомыми духами. Михаил раскрыл записку.

«Мишель… Я больше так не могу. Приди. Ради бога, умоляю! Я одна. Ты знаешь, каково это…»

Он скомкал листок, чувствуя не жалость, а раздражение. Вера. Нет, хватит. Он откинулся в кресле, взмахнул рукой, и бумажный комок полетел в корзину.

«Слишком много было сцен и капризов, — подумал Михаил. — Она сильнее, чем хочет казаться. Пусть сама справляется».

Он снова углубился в бумаги. Сумерки опустились на город, когда дверь скрипнула вновь. На этот раз швейцар принёс конверт. Всё тот же изящный женский почерк. Имя отправителя чуть смазано, словно от капнувшей слезинки.

— Сказали срочно, — пробасил швейцар.

Михаил развернул письмо:

«Мишель… я прошу у тебя прощения. За слова, за сцены… за то, что не умела быть тише. Я… мне худо. Я при смерти, Мишель. Мне страшно. Прости меня. Если можешь — приди. Иначе я уйду, а ты так и не узнаешь, что я могла быть другой…»

Лист дрогнул в его руках. Спустя четверть часа он уже входил во флигель, где жила Вера.

Она была в спальне, лежала на постели. Лампа с бежевым абажуром на прикроватной тумбочке едва освещала комнату. Занавески из тяжёлого зелёного бархата были задёрнуты. Пахло успокоительными каплями и ладаном. В комнате царил лёгкий хаос.

Вера выглядела иначе, чем обычно. Её каштановые волосы разметались по подушке. Но это был умышленный беспорядок. И если бы Михаил разбирался в сценическом гриме, он несомненно заметил бы подвох. Синие тени под глазами, имитирующие круги. Тёмные румяна под скулами, изображающие впалость щёк. На губах — едва заметная помада, уже смытая, но всё равно придающая тёплый оттенок.

Муслиновая ночная сорочка обнажала тонкие ключицы. Актриса производила впечатление потерянной и беззащитной.

— Ты пришёл… — хрипло прошептала она, и сердце Михаила сжалось. Её глаза влажно блестели.

— Вера… — он присел на кровать подле неё. — Где горничная? Нужно пригласить врача.

Она схватила его руку своей, горячей, чуть влажной.

— Не надо… — умоляюще прошептала Вера. — Не хочу… никого… кроме тебя…

— Не глупи, — Михаил хотел встать, но она удержала его.

— Останься… — попросила она и голос её дрогнул. — Мишель… если ты уйдёшь, я не доживу до утра…

И он остался. Позвонил в клуб, ему принесли ужин и бульон для Веры. Он поил её то чаем, то бульоном, сидя рядом на кровати. Поправлял подушки, делал холодные компрессы на лоб. Она то откидывалась на подушки, прикрыв глаза, то приподнималась и искала его взгляд, словно боялась, что он исчезнет.

— Ты… не представляешь… как мне страшно, — шептала она, дрожа. — А я вспоминаю… как ты… тогда…

Её пальцы легко касались его, скользя и гладя, будто случайно. Михаил вздрагивал и отводил её руки. Вера прикусила нижнюю губу. Это всегда сводило его с ума. Потом приподнялась с подушек, словно желая сесть в кровати и Михаил наклонился к ней совсем близко, чтобы помочь. Вера обвила его руками и прижалась грудью.

— Я… помню, — её губы прильнули к его уху и зашептали что-то пикантно-милое, как в то время, когда они засыпали вместе каждую ночь.

Он ответил на объятие и его губы нашли её рот. И Михаил больше не стал сдерживаться. Вера сняла с него жилет, ловко расстегнув пуговицы, и вновь прильнула к нему. Следующей стала рубашка, потом брюки. Поцелуи становились всё горячее, а ласки чувственнее. Михаил помог ей стянуть ночную рубашку — ткань мягко зашуршала, обнажив плечо и округлость груди. Его длинные пальцы принялись настойчиво ласкать гладкую кожу.

Треснула ткань сорочки. Это Михаил, пытаясь освободить грудь и плечи полностью, чересчур увлёкся. Он посмотрел на Веру и она кивнула. Тогда он разорвал рубашку сперва до пояса, а потом и до самого низа. Теперь между ними не осталось преград.

Михаил двигался мягко и неторопливо. И Вера, опытная соблазнительница, хорошо знавшая своего любовника, умело вторила ему. Она знала как быстро довести его до исступления, но не спешила. Ведь постель — единственное место, что соединяет их. Михаил забыл про дела и Матильду. А Вера на время выкинула из головы обиду и обязательства перед Екатериной. Почему бы не совместить приятное с полезным?

Был только сладкий запах её волос, его страстные стоны, тихое поскрипывание кровати и дразнящий мускусный аромат его тела. Они любили друг друга долго, то неспеша, то стремительно, и каждый её шёпот, каждый изгиб тела пробуждал в нём то, что он хотел бы забыть.

Вера уснула, а он не смог заснуть. Михаил смотрел на неё и чувствовал всё сразу — жалость, вину, странную нежность и смутный страх. Он понимал, что снова попался.

Ада, Вера и Екатерина встретились вечером в малой гостиной отеля «Европа». Екатерина, роскошная и безупречная как всегда, была в сером и жемчугах.

Бледная, со следами усталости на лице, Ада пришла первой и молча протянула ей конверт.

— Он написал это другой, — сказала она ровно, скрывая дрожь в голосе.

Екатерина раскрыла письмо, пробежала глазами строки, затем медленно сложила его и спрятала в сумочку.

— Славно, — произнесла она, как будто речь шла о погоде. — Это может пригодиться.

— Я сделала, как хотели ты и Господин. Павел теперь мой. Но знаешь… — она замолчала и, отвернувшись к окну, тихо сказала: — Как же больно читать, что душой он с другою.

— Боль пройдёт, — ответила Екатерина, не поднимая взгляда. — А сантименты тебе не к лицу.

В дверь легко постучали и вошла Вера. Румяная, с сияющими глазами, в элегантном зелёном платье с пышными рукавами. На шее блестел кулон — крупная капля горного хрусталя в серебряной оправе. Она остановилась у зеркала и кокетливо поправила локон.

— Ну? — подняла бровь Екатерина.

— Всё получилось, — довольно улыбнулась Вера. — Он пришёл. Сначала хотел врача…, но я сыграла так, что он сам не заметил, как остался. Бедный Мишель… такой благородный, такой глупый…

— Надеюсь, тебя-то совесть не мучает? — спросила Екатерина с холодной улыбкой.

— Вот ещё! — фыркнула актриса.

— Хорошо, — Екатерина одобрительно кивнула. — Господин будет доволен.

Вера, оживлённая успехом, кружила по комнате, рассказывая о том, как Михаил держал её за руку, как поправлял подушки, как в конце концов не смог устоять.

— Он смотрел на меня, как раньше, — хихикала она. — А потом… ах, Ада, ты бы видела его глаза!

Екатерина достала из стоящего на кресле саквояжа две внушительные пачки ассигнаций и вручила их девушкам:

— Прекрасно. Я же говорила, что плоть победит душу. А теперь оставьте меня одну.

Глава 7. Метаморфозы Кати

— Коли мальчишечку-то найти опосля надумаете, так у его на правой лопатке родинка полумесяцем.

Эту фразу Екатерина пыталась забыть все годы, но безуспешно...

Осень 1891 года. Беглянка разрешилась от бремени в комнате постоялого двора, немного не доехав до монастыря, в котором хотела оставить нежеланного ребёнка.

Крик младенца, громкий басовитый, и слова повитухи «Парень у тебя родился. Богатырь!» Катя слышала словно сквозь пелену. Исчезла ужасная, разрывающая внутренности, боль. И она, страшно вымотанная, грязная, окровавленная, ощутила восхитительный покой.

— Не передумала, девка? — подступила к ней повитуха. — Может от страха напридумывала себе, а сейчас одумалась? Грех ведь какой…

— Нет, — тихо, но твёрдо сказала Катя и подумала «Материнская доля не для меня. Я не могу, не хочу… Это его сын. Я не должна его любить…»

— Ну смотри, — вздохнула повитуха. — Всё как договаривались — кормилица ждёт, деньги за год ей уплачены. Женщина верная, набожная, не обманет. А потом в монастырский приют…

— Да, — бесцветным голосом сказала Катя. — Возьмите там, на столе, за хлопоты…

— Благодарствую, барышня, — довольно сказала повитуха, пересчитав ассигнации. — Ну так, пошла я значит? Не сумлевайтесь, всё путём будет.

Закрывая дверь, деревенская акушерка, бросила ту самую фразу, которая тяжким камнем легла на душу и навсегда изменила Катю. В Сосновоборск она приехала уже совершенно другой.

И когда хозяйка борделя сказала, что лучше придумать себе прозвище, девушка вспомнила событие, с которого начались её несчастья и всё покатилось как снежный ком.

Отец, владевший рудниками и заводами, растил Екатерину как наследницу: лучшие учителя, дорогие наряды, путешествия за границу. Он внушал ей, что незаконнорождённость обязывает быть сильной и безжалостной и сулил блестящее будущее — управление делами и вхождение в высшее общество новой буржуазии.

Но когда Кате исполнилось пятнадцать, мир рухнул. Отец внезапно умер, оставив всё состояние супруге и дочери Анхель, рождённой в законном браке. Девушка оказалась никем и ни с чем, даже родное имение у неё отняли. На прощанье жена-немка, похожая на свинью, сунула ей сторублёвую ассигнацию — «катеринку», не скрывая издёвки, что это всё, чего стоит Екатерина.

А потом была роковая встреча с Бирюком...

Что ж, решила она, вполне подходящее имя, для того чтобы продавать себя как можно дороже и поскорее выбраться из ямы. Девушка быстро поняла правила новой жизни. Никому не доверяй. Ничего не бойся. Никогда не проси. Полная противоположность церковной морали. Будь одиночкой и без страха бери то, что тебе нужно.

Катеринка стала самой дорогой шлюхой. Статная и высокая девушка с красивым породистым лицом словно сошла с картины «Незнакомка» Крамского. Высокую грудь и тонкую талию дополнительно подчеркивала любимыми корсетами, а не нуждавшиеся в фижмах аппетитные бёдра наряжала в пышные юбки в обожаемый красный цвет. Густо пудрила лицо, подчёркивая обладание аристократической бледной кожей. А для ненавистных гостей сильно румянилась и ярко подводила глаза, словно надевая маску. Незачем всякой швали видеть её подлинное лицо.

Благодаря интригам Катеринка заняла место хозяйки борделя, когда та внезапно скончалась. Она придумала себе внешних врагов, чтобы не сгореть от разъедающей её изнутри ненависти. Зло во имя зла стало движущей силой. Именно такие люди становятся оружием против света в руках тьмы. Катеринка попала к Недоброму через ведьму, давшую ей оберег.

Лето 1896 года.

— Пусть льётся кровь! — закричала Катеринка и бросилась на Лизу.

Та инстинктивно выставила перед собой обе руки, в одной из которых сжимала кинжал. Катеринка с размаха налетела на клинок. Захрипела, задергалась в агонии и упала, заливая всё вокруг горячей тёмной кровью…

Катеринка проснулась от невыносимой боли и собственного крика, схватилась за живот и с облегчением поняла, что никакой раны нет. Она лежала голая, укрытая одеялом, на чём то мягком, шуршащем и колком. Взгляд упирался в потемневший бревенчатый потолок. Почему-то пахло сиренью. И сеном. В приятном травяном аромате особо выделялся запах полыни, горьковатый и терпкий.

« — Я в разбойничьей избе, — подумала она. — И мне снился сон, что меня убила Анхель. Или Лиза. Чёрт их разберёт, этих девок. Они похожи».

Внезапно у неё возникло ощущение, что кто‑то за ней внимательно наблюдает. Ощущение было очень неприятным, словно кто-то трогал её ледяными пальцами. Катеринка поёжилась, повернулась на бок и попыталась разглядеть, кто тут такой любопытный. Тусклый свет от керосиновой лампы слабо освещал низкую комнату. Потемневшие бревенчатые стены, связки трав под потолком, большой стол посреди комнаты, печка, старый ковёр с восточным узором, висевший на противоположной стене. Нет, это не разбойничья изба. Где же она?

Она снова пошевелилась, пытаясь встать, но не смогла. В животе, там куда ударил нож из сна, возникла тупая ноющая боль. Катеринка вновь схватилась за живот. Пусто. Ни раны, ни даже следа от неё. Почему же так больно-то?

— Очнулась касатка, — произнёс знакомый хриплый голос.