Союз трёх девиц и тайна крови

Союз трёх девиц и тайна крови

Глава

Название: Союз трёх девиц и тайна крови

Автор(-ы): Тата Галак

Пролог. Весна 1898 г. Москва.

Мартовский снег лёг на город тяжёлой пеленой, будто вознамерился укрыть от холода то, что проснулось столь рано. Ночь. Молчаливые улицы. А в большом доме на Тишинке светится одно-единственное окно.

Богато убранная гостиная удушливо пахла сиренью. Слишком резко для позднего часа. На столике мерцала свеча в затейливом бронзовом подсвечнике. В углах комнаты колыхалась тьма. Выжидала.

У камина, в низком кресле, расположилась Екатерина. Чёрное платье с золотой отделкой подчёркивало её безупречную фигуру и бледность лица. Она смотрела на огонь, наблюдая, как языки пламени лениво облизывают поленья, пожирая их без остатка.

— Вы слишком довольны, — произнесла она наконец, не оборачиваясь. Голос был ровен, но в нём сквозило раздражение. — А ведь бес ещё не вошёл в полную силу.

— Он именно там, где ему надлежит быть, — мягко прозвучало из темноты комнаты. — Это куда важнее.

В кресле у окна сидел мужчина. Лица его нельзя было разглядеть. Лишь смутный силуэт да уверенный голос.

— Что Вам до этой Лизы, Господин? — осведомилась Екатерина с пренебрежением. — Она же… никто.

— Ты заблуждаешься, — бесстрастно возразил он. — Её мать, графиня Верейская, занимала не последнее место в гильдии.

Екатерина скривилась, словно разжевала ломтик лимона.

— Вы всё твердите об этой гильдии… Но Время дочерей уничтожено. Их нет. Вы же сами…

— Их немного, — резко перебил её собеседник. — Но они существуют. Даже одной искры достаточно, чтобы вспыхнул свет. А свет заразителен!

Он поднялся. Тьма, ожидающая этого момента, пришла в движение и облекла его, словно плащ сотканный из мрака. Не приближаясь к столику, он протянул руку и пламя свечи испуганно дрогнуло.

— Я не спорю, Господин, — пробормотала Екатерина, опуская взгляд. — Я лишь хочу понять, отчего Вы столь… одержимы ими.

Недобрый подошёл ближе.

— Потому что добро сильнее зла, — процедил он, наклонившись к ней. — Даже когда его меньше. Даже если оно умирает. Я желаю, чтобы от него ничего не осталось. Ни следа. Ни имени. Ни отзвука в памяти.

— И Вы думаете, что девчонка поможет в этом?

— Уже помогает, — усмехнулся тот, кого назвали Господином. — Там уже открылся разлом и чудовища из Нави проникают в Явь. А рядом с нею те, кто удерживает равновесие. Эта уцелевшая выскочка и жалкий маг, вообразивший себя Хозяином леса. Девчонка разрушит этот союз изнутри.

— Как изящно Вы всё устроили, — осмелилась польстить Екатерина. — Они же, разумеется, считают, что она оказалась там случайно

Недобрый усмехнулся и похлопал её по щеке узкой ладонью, обтянутой чёрной перчаткой. Лицо его по-прежнему скрывалось во тьме.

— Добро верит в случай, — надменно произнёс он. — А зло предпочитает расчёт.

Глава 1. Что скрывает вода. Весна 1898 г. Лесная избушка около города Полевского.

— А если она умерла?.. — шёпотом произнесла Лиза, не поднимая глаз на подруг.

Матильда замерла, так и не доведя руку до уха волчка. Пальцы зависли в воздухе. Она внимательно посмотрела на Лизу:

— Кто?..

— Графиня Верейская. Моя… мать, — Лиза уставилась на пар, поднимавшийся из чашки. — Вдруг она скончалась много лет назад, и потому…

— …и потому не забрала тебя? — мягко подсказала Поля. — Тогда будем искать её могилу. Кровь действует и после смерти. Так сказала Магистриса. Значит, нам нужно найти её. Живую или…

Она не договорила, но непроизнесённое слово повисло между ними, тяжёлое и холодное. Лиза плотнее закуталась в шаль и продолжила:

— Я совсем её не помню. В видении она была молодой, красивой… А теперь ведь всё иначе. Годы, возможно болезни… И шар не поможет. Он не работает без образа. Нужно представить либо место, либо человека. А я не смогу… не за что зацепиться.

В печи негромко потрескивали сосновые поленья, время от времени щелкая загоревшейся смолой. Кошка Микстура спрыгнула с подоконника и, важно задрав хвост, прошлась по комнате, будто проверяя, всё ли на своих местах.

— Да, в таком случае шар бесполезен, — задумчиво протянула Матильда. — Значит, придётся искать иначе. Вопрос только — как?

— Может быть, в газетах? — предложила Поля. — У Магистрисы их множество, в чулане. Она читает старые выпуски, чтобы понимать, что происходило в то время, пока у неё была… потеря памяти.

Матильда резко подняла брови.

— Да ты что?! — изумилась она. — Знахарка теряла память? Никогда бы не подумала. Она ведь кажется такой… безупречной.

— Да-а-а… — мечтательно протянула Поля. — Магистриса идеальна. Я бы многое отдала, чтобы быть хоть немного похожей на неё.

— Но мы отвлеклись, — заметила Матильда, возвращая разговор в прежнее русло. — Газеты — мысль дельная. Там можно отыскать что угодно. Светская хроника любит подобное…

И она заголосила, стараясь передать интонации мальчишки-газетчика:

— Срочная новость! Только в нашей газете! Таинственное происшествие! Графиня Верейская вышла в свет в сопровождении загадочной малютки! Ожидайте подробностей!

Поля рассмеялась, а Лиза смогла лишь слабо улыбнуться:

— Спасибо вам. Одна бы я не справилась.

— Пустяки, справилась бы, — отмахнулась Матильда. — Просто вышло бы дольше и куда как тоскливее. А с нами быстрее. И, по крайней мере, не так уныло.

Поля кивнула. Она занималась тем, что аккуратно перекладывала травы в полотняные мешочки, которые потом завязывала бечёвкой и развешивала на стенах избушки.

— Я у Магистрисы попрошу тот обряд… с чашкой воды, — сказала Поля после короткой паузы. — Помнишь, Мати, как ты тогда Лизу увидела?

— Ладно, — поспешно согласилась Матильда и тут же отвернулась, будто её внезапно заинтересовала лавка у стены. В памяти всплыло видение того поцелуя, между Лизой и Бирюком, который в прошлый раз показала вода. — Я в чулан, за газетами.

Волчок, дремавший у её ног, поднял голову, широко зевнул, демонстрируя розовые дёсны и крепкие зубы, нехотя поднялся и поплёлся следом, задевая хвостом лавку, стулья, а потом дверной косяк.

Кошка Микстура, напротив, вспрыгнула на подоконник, потянулась и, сев копилкой, застыла, вглядываясь во что-то, только ей видимое, за окошком.

Из-за печи донёсся хрипловатый голос знахарки:

— Будет вам обряд. После обеда…

В печи томилась гречневая каша, медленно доходя до нужной мягкости. По избе плыл аппетитный дух тмина и сушёных грибов. Поля разливала похлёбку в тяжёлые глиняные миски, осторожно, чтобы не расплескать ни капли. Сваренная на подберёзовиках, с крапивой, щавелем и кореньями, она была лёгкой, но сытной, не отягощала желудок и согревала изнутри.

Размахивающая половником, Поля вдруг вспомнила разносолы от Павла и на лицо её набежала мимолётная тень.

Он прожил в лесной избушке осень и зиму, взяв хозяйство в свои умелые руки, будто так и было заведено испокон веку. Наладил житьё-бытьё, раздобыл перины, тёплую одежду. Он же сообразил плотные домотканые занавески, чтобы на ночь разгораживать избу и позволить каждому свой уединённые закуток.

Но больше всего в Полиной памяти удержался его весёлый, неунывающий нрав. Румяный выдумщик превращал каждый ужин в маленький спектакль. Котлеты из лука он объявлял «биточками а-ля рюсс», запечённую картошку величал «гратеном дофинуа», а самые обыкновенные щи — «супчиком с грибцами да кнедликами картофельными». И от этих слов пища казалась вкуснее, а вечера — уютнее.

Даже студёная уральская зима с Павлом оказалась не такой суровой и долгой. Вспоминая то время, Поля вдруг ясно поняла, что обидела его. И практически выгнала из своей жизни.

— Quod habet, non numerat, — грустно прошептала Поля. — Что имеем, того не считаем.

— Эх… — Фокусник откинулся на спинку лавки и с тоской уставился в миску. — Сейчас бы кусман мяса. Не философски, а конкретно. Шоб лежало и не мычало. А не эта зелёная… баланда.

Он вздохнул и снова принялся орудовать ложкой, не переставая болтать:

— Я, конечно, извиняюсь, это не обэд, а так… вступительное слово… пролог, можно сказать… прелюдия к гастрономической трагедии. Где ж та полевская колбаса, я вас умоляю? Она ж была! Или она мине почудилась, как первая любовь?

— Щи и каша — пища наша, — сухо заметила Матильда.

— Та я ж не спорю! — тут же подхватил Фокусник. — Щи — это святое. Но шоб вы понимали, один знакомый поц с Молдаванки говорил, шо если повар с головой, он и из редьки вам плов сделает.

— Из редьки? — фыркнула Матильда. — Это совершенно impossible. Хотя… я как-то ела в «Эрмитаже» faux risotto, с красной чечевицей и миндалём. Тамошний шеф-повар решил потрафить гостям в постную неделю. Вышло недурственно… Но très cher, неприлично дорого.

— Вот! — Фокусник победно ткнул ложкой в воздух. — Я ж говорю — культура! Высокая кухня!

Он приосанился, картинно расправил плечи и продолжил кривляться:

— Весьма приятно, мадемуазель, что вы не держите меня за шаромыжника, как мадам, и поддерживаете со мной высокую гастрономическую беседу.

Скорчив потешную гримасу, он зыркнул на знахарку.

— Паяц, — покачала головой та.

— Та я знаю, — согласился Фокусник. — Меня за это и держат.

— Я даже не знаю, где у мущщины шаромыжник, — пробормотала Матильда.

Фокусник прыснул супом, знахарка нахмурилась, а Поля с Лизой только хлопали ресницами, не поняв шутки.

— Эта похлёбка не просто еда, — поспешила заметить Поля, желая избавиться от неловкости. — Это… оздоровительный настой! Щавель содержит много полезного, тмин стимулирует пищеварение. Ну и urtica, крапива то есть, очищает кровь, укрепляет ногти, волосы и в целом оздоравливает организм.

— Организм — это хорошо, — кивнул Фокусник. — Я за организм, как человек культурный. Я просто привык, шоб супчик был смачный.

— А где соль? — спросила Лиза, заглянув в маленький туесок-солонку. — В прошлый раз она была.

— Много соли — вредно, — заявила Поля. — Это же основа любого отёка, опухоли, вздутия…

— …и хорошего вкуса, — мечтательно протянул Фокусник. — Знавал я одного повара с Ланжерона. Так тот солил от души…

Он осёкся, заметив суровый взгляд травницы, и тут же исправился:

— …но в меру. А борщ у него, между прочим, был такий смачный, что ложка в кастрюле стояла, как памятник. И мяско...

— А какой сегодня чай, Поличка? — полюбопытствовала Лиза.

После еды она разрумянилась. Болтовня за столом напоминала времена их жизни в гостинице Полевского и заметно подняла настроение. Лиза снова почувствовала себя молодой и беззаботной, если не считать тревожащих мыслей о предстоящем обряде.

— Смесь для гармонии души, — отрапортовала Поля. — Лист бадана, чабрец, душица, цветы ромашки и капля мёда на сосновых шишках.

После обеда, когда всё было убрано, знахарка поставила на стол, перед сидящей Лизой, глубокую, чуть щербатую тарелку, в которой не было ничего таинственного. Налила в неё воды из большой бутыли. Затем поднесла Лизе кружку с тёмным питьём. Та отпила, поморщилась, но выпила до дна. Травяной вкус обжёг язык, пробежал по горлу и осел в желудке, согревая изнутри. Знахарка проследила, чтобы кружку опустошили. Забрала её у Лизы и указала на стол:

— Смотри. Молчи. Не жди многого. Духи ленивы.

Лиза ничего не ответила, лишь в испуге покосилась на подруг. Поля ободряюще ей улыбнулась, а Матильда подмигнула, мол не бойся, мы рядом. Знахарка встала за спиной Лизы. Не касаясь, но близко, так что она ощущала её присутствие. В комнате повисла тишина. Казалось, даже лес за окнами притаился.

Лиза, подавшись вперёд, смотрела в чашку. Губы её чуть приоткрылись и дыхание слегка зыбило поверхность воды. Вначале ничего не происходило. Потом вода потемнела, стала глубже, как если бы тарелка вдруг утратила дно. Лиза ухватилась руками за край стола и судорожно вздохнула.

Она увидела женщину. Лица не разобрать, размытое, будто сквозь окно, залитое дождём. Женщина поправила волосы знакомым движением, точно таким же, как делала сама Лиза, заправляя за ухо непослушную прядь.

Хотелось крикнуть, позвать, спросить. Хоть что-нибудь. Но слова застряли в горле. Она вспомнила наказ, сжала зубы до боли и лишь жадно вглядывалась в воду, боясь моргнуть.

Видение стало устойчивее.

Женщина сидела в кресле, слегка склонив голову, и читала книгу. Свет падал сбоку и чуть сверху, скорее всего там было окно. Лицо проявилось яснее. Те же брови, изящный нос, упрямо сжатый рот, как у молодой женщины из их общего видения. Только чуть поплывший овал лица, горизонтальные морщинки на лбу и «гусиные лапки» вокруг глаз — следы прожитых лет.

— Мама… — всё же позвала Лиза.

В тот же миг поверхность подёрнулась рябью, картинка дрогнула, расплылась и вновь стала обычной водой в щербатой тарелке.

Девушка обернулась к знахарке и с мольбой посмотрела на неё.

— Не получится больше, — развела руками та, правильно истолковав взгляд. — Увидела что?

— Это она, — выдохнула Лиза. — Та женщина из видения. Моя мама…

— Ты рассмотрела где она? — спросила Поля.

— Не знаю… Я не успела. Там будто… здание какое-то… дом… большой…

Все молчали и сочувственно смотрели на Лизу.

— Значит, я не смогу к ней попасть с помощью шара, — тихо сказала она. — Я не знаю, куда именно прыгать. Только лицо, но этого, наверное, недостаточно...

— Ещё не вечер, — ободрила Матильда. — Мы только начали. Нам известен титул и фамилия. Михаил обещал разузнать по официальным каналам. Ты же говорила, что приёмный отец называл какую-то деревню?

— Село, — прошептала Лиза. Она боялась расплакаться. — Село Верхнее, неподалёку от уездного городка, где сейчас Никита живёт.

— Вот, — оживилась Матильда. — Туда и надо съездить в первую очередь. Уездный город ты запомнила? Можешь туда перенести нас? Заодно и Никитке в рожу плюну.

— Иди, отдохни, — посоветовала Лизе травница. Потом обернулась к Матильде и пообещала: — Я тебе с собой слабительного настоя дам…

— Тю, какие вы кровожадные! — в притворном ужасе заявил Фокусник.

Лиза кивнула, поднялась. Микстура потёрлась о её ноги, будто подбадривая, и пошла следом. Но отдохнуть им не удалось.

Глава 2. Старые имена, новые лица. Весна 1898 года. Москва.

Утро наполняло московскую квартиру нежным светом весеннего солнца. Большие окна, высокие потолки, наборный паркет с мозаичным узором, изразцовая печь, камин и изящная мебель — всё здесь было устроено с мыслями о долгой и спокойной жизни, какую Михаил намеревался прожить рядом с Матильдой. Но, увы, не сложилось…

В комнатах пахло дорогим одеколоном, кофе и сигарами. В отсутствие хозяйки Михаил не считал нужным удаляться в курительную и дымил прямо в гостиной, не заботясь ни о шторах, ни о мебельной обивке. Вот и теперь он сидел у камина, с сигарой в зубах, рассеянно вглядываясь в письмо, которое держал в руках.

Царившую тишину изредка нарушал шелест газетных страниц. Это Павел, заглянувший к патрону по делам, читал газету, устроившись в кресле. На журнальном столике перед ним исходила паром чашка кофе, из которой он время от времени отпивал, блаженно жмурясь.

— Ты не спрашивал, — вдруг проговорил Михаил, не поднимая взгляда, — отчего он у нас.

Павел оторвался от чтения, аккуратно сложил газету и отложил её в сторону.

— Вы о Бирюке изволите говорить, Михаил Петрович? — осведомился он. — Я полагал, что вы сами сочтёте нужным рассказать.

Сигара, давно погасшая, отправилась в пепельницу. Михаил поднялся, прошёлся по комнате и остановился у буфета, где стояла серебряная бульотка — пузатый чайничек на высокой подставке со спиртовкой под ним. Небольшое пламя поддерживало тепло. Вещица жила собственной жизнью, маленькое домашнее чудо, созданное для долгих чаепитий.

Михаил налил себе чаю в большую фарфоровую кружку, расписанную дулёвскими розами-агашками. Он уселся в кресло рядом с Павлом и, делая осторожные глотки обжигающе горячего напитка, принялся рассказывать трагическую историю одержимости Лизы и появления разбойника в их ближнем круге.

Павел слушал молча. Он ничего этого прежде не знал. Поля в своих редких письмах подобных вещей не касалась.

Михаил говорил, не глядя на молодого компаньона, и тому невольно пришло в голову, что собеседник скорее убеждает самого себя, что поступил правильно, нежели ищет понимания со стороны.

— Ох… — только и вымолвил Павел, когда рассказ подошёл к концу.

— Именно, — с горечью усмехнулся Михаил.

— И что же теперь? — после неловкого покашливания спросил Павел.

Будь это рассказ иного человека, он бы ни за что не поверил. Но патрон был человеком серьёзным, не склонным к пустым выдумкам.

— Я позволил себе слабость, — с досадой проговорил Михаил, — взять на себя обязательства за этого человека.

— Но он ведь едва не лишил вас жизни…, а Матильду с Лизой хотел… — Павел осёкся и замолчал, не решаясь продолжать.

— Именно Лиза и послужила причиной метаморфозы этого зверя, — тяжело вздохнул Михаил.

Павел помолчал, затем тихо спросил:

— Она его… любит?

Михаил устало взглянул на него.

— Полагает, что да. Там всё непросто. Она верит, будто он изменился. И знахарка придерживается того же мнения.

— А Матильда что же? И… Поля?

— Они ему не доверяют.

— Но вы всё же не против?

— Я против многого, — криво усмехнулся Михаил. — Однако всё, что мне ныне остаётся, это наблюдать. Он делает усилие стать человеком… нормальным. И я даю ему один-единственный шанс.

— А если он… сорвётся? — осторожно спросил Павел.

Ответа он не получил. Разговор был прерван резким звоном дверного колокольчика.

— Простите, друг мой, — произнёс Михаил, поднявшись, — это швейцар. Извещает, что экипаж уже подан. Мы едем на приём к доктору.

Всю дорогу Бирюк хранил угрюмое молчание и лишь у самых ворот больницы, когда колёса дрожек замедлили ход, глухо обронил:

— Чую, что угодил в ловушку. Запомни одно… если кто-нибудь меня зацепит, я не стерплю. Я не умею… терпеть.

— Здесь тебе никто не причинит вреда, — заверил его Михаил и с удивлением понял, что Бирюк напуган. — Это весьма приличная клиника. Лечение здесь — дело добровольное. Не понравится, уйдёшь.

Одноэтажное здание больницы, окружённое высоким забором и молодой берёзовой рощицей, напоминало скорее респектабельный загородный дом, нежели лечебное заведение. Лишь на калитке висела неброская табличка: «Частная лечебница для нервных состояний. Доктор Сигизмунд Тарнопольски».

Доктор сам встретил их в приёмной. Высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной бородкой, обрамляющей вытянутое лицо, он производил впечатление человека собранного и замкнутого. Холодные глаза за стёклами очков казались неподвижными. Он мельком окинул взглядом Михаила, после чего задержался на Бирюке, внимательно рассматривая того, кто, как он безошибочно определил, нуждается в его помощи.

— Я готов внимательно вас выслушать, — обратился он к Михаилу, — однако прежде предпочёл бы побеседовать с вашим спутником наедине.

— Разумеется, — кивнул тот. — Прошу лишь не пугаться, если он покажется вам… необычным.

— Не беспокойтесь, — ровным голосом ответил Тарнопольски, машинально поправляя очки. — Всякого рода незаурядные случаи и составляют основную направленность моей практики. Необычные пациенты — мой профиль. Условия в клинике достойные, а результаты, смею уверить, вполне удовлетворительные.

- Ну-с, прошу следовать за мной, милостивый государь, - обратился он к Бирюку.

Тот ничего не сказал, лишь поднялся и обречённо последовал за доктором. Дверь кабинета закрылась мягко и почти беззвучно.

Михаил остался в приëмной комнате. Большие напольные часы тикали чересчур громко, словно нарочно подчёркивая течение времени. Пышные фикусы в кадках казались здесь неуместно живыми. Прошло десять минут, затем двадцать. Михаил поймал себя на том, что невольно вслушивается — не донесётся ли из глубины здания крик или резкий звук. Но нет, кругом царила прежняя тишина.

Когда доктор наконец появился, вид его был вполне довольным.

— Состояние пациента на данный момент стабильно, — сообщил Тарнопольски. — Импульсы приглушены. Не устранены, разумеется, но временно притихли.

— Импульсы? — переспросил Михаил.

— Влечения… позывы… побуждения, — с расстановкой перечислил доктор. — Названия могут видоизменяться, сущность же остаётся прежней.

Он помолчал и добавил:

— Александр осознаёт собственную опасность. И, что примечательно, искренне желает стать другим.

— Это возможно? — тихо спросил Михаил.

Тарнопольски на мгновение задумался.

— Всё определяется глубиной поражения, — уклончиво произнёс он. — Характером травмы. Готовностью пациента к сотрудничеству… и нашей собственной решимостью.

— Стало быть, прогноз…

— Благоприятный, — уверенно ответил доктор. — Даже весьма благоприятный.

Он заметно оживился, и в его голосе прозвучало нечто, близкое к профессиональному восторгу:

— Случай редкий. Я бы сказал — исключительный. Мне бы хотелось понаблюдать за ним дольше, привлечь коллег, возможно, провести дополнительные исследования. Я предложил Александру остаться у нас на две недели. Он согласился без всяких возражений.

— А если его… импульсы, — Михаил сделал паузу, — вновь проявят активность?

Тарнопольски взглянул на него поверх очков. Взгляд его был холоден и остр, словно скальпель.

— Ваш друг далеко не первый пациент подобного рода, — сказал он. — И, уверяю вас, отнюдь не самый трудный. Клиника в состоянии справиться и с куда более... сильными проявлениями человеческой природы.

— Каким образом? — не удержался Михаил.

— Различными способами, — сухо ответил доктор. — В зависимости от реакции больного.

Михаил поморщился, осознав, что Бирюка назвали его другом, но поправлять доктора не стал. Молча подписал бумаги и внёс плату за лечение. Рука его слегка дрогнула, когда он выводил подпись.

— Ожидаю вас через две недели, — сказал Тарнопольски и уже повернулся, чтобы удалиться, но вдруг остановился. — Скажите… имеются ли у пациента родственники? Жена, дети, родители?

— Сын и женщина… любимая, — ответил Михаил после короткой паузы и с тревогой спросил: — Для чего вам это знать?

Доктор растянул губы в улыбке, показавшейся Михаилу неестественной.

— Пациенту необходим стимул, — произнёс он притворно ласково. — Порой выздоровление требует средств, которые трудно назвать… гуманными. Однако опыт показывает их высокую действенность.

Тарнопольски кивнул, словно ставя точку в разговоре, и вышел из приёмной.

«Ещё один камень для моей души, — мрачно подумал Михаил. — Скорее всего, речь идёт о так называемом лечении электричеством…»

Михаил решил немного пройтись по весенней Москве. Он только что, под хорошую закуску, употребил в трактире графинчик водки, и тягостное ощущение, оставшееся после посещения лечебницы, начало понемногу отступать. Прогулка должна была рассеять хмель. После чего он намеревался взять экипаж и отправиться в клуб, где Павел, без сомнения, уже заждался его.

Улица, мощенная булыжником, оказалась на удивление хорошо почищенной, и шагалось легко. Михаил уже миновал добрую половину намеченного пути, когда вдруг услышал знакомый голос:

— Какое удивительное совпадение!

Он обернулся. Вера стояла поодаль, посреди тротуара, словно нарочно выставленная на всеобщее обозрение. В светлой бархатной ротонде, отороченной песцовым мехом, она резко выделялась даже среди праздной московской публики. Из-под безрукавной накидки ниспадало платье из тонкой шерсти цвета весеннего неба, нежно-голубого, с едва уловимым блеском, будто в самой ткани затаился свет апрельского утра. На волнах светло-русых волос безупречно сидела шляпка-«таблетка», подобранная в тон платью и украшенная плюмажем из крапчатых перьев куропатки.