Союз трёх девиц и тайна крови

Вся эта нарочитая простота линий и цвета, доступная пониманию лишь истинному знатоку, в действительности обходилась весьма недёшево. Михаил знал это доподлинно. Он оплачивал счета.

Так наряжаются женщины, для которых платье служит действенным оружием, способом без слов заявить о наличии средств, вкуса и умения приобретать лучшее, заставляя прочих женщин завидовать и сравнивать.

— Вера, — вежливо поклонился Михаил.

— Как давно ты в Москве? — осведомилась она трагическим голосом. — Ты меня избегаешь? Мы живём почти по соседству, а ты даже не соизволил…

Актриса сделала лёгкую паузу, как будто собиралась разрыдаться. Подбородок дрогнул — ровно настолько, насколько следовало.

Мысленно чертыхнувшись, Михаил, старавшийся избежать такого рода сцены, покорно приблизился к ней:

— Я вернулся совсем недавно, буквально на днях. Как ты поживаешь?

— Как женщина, которую бросили посредством письма! — вспыхнула Вера. — Точно так же, как любая в подобном положении.

— Я не думал, что это имеет такое значение, — вздохнул Михаил. Хмель рассеялся окончательно. Как и улучшившееся после трактира расположение духа. — Письмо показалось мне… честнее.

— Разумеется, — с горечью отозвалась Вера. — Ведь у тебя было дело поважнее. Не то что я… Та, которую можно оставить вот так, без объяснений. Чтобы не видеть горьких слёз, которые…

Она театрально отвела взгляд в сторону. А затем вновь посмотрела на него, как будто ожидала реплику, по которой продолжит сцену.

— Вера, к чему вся эта драма? — перебил он её, достаточно невежливо. — Ты всё ещё живёшь во флигеле?

— А где же мне жить, милый? — с притворным изумлением воскликнула актриса. — В театре? Или, быть может, на постоялом дворе, в комнате с клопами?

Её рука смахнула с рукава воображаемую пылинку. В резком, отрепетированном движении сквозило раздражение — красивое, сценическое, как в момент, когда героиня отвергает унизительное предложение.

— Изволь, я съеду…

— Счета твои оплачиваются исправно? — мягко спросил Михаил.

— О, даже так? — язвительно заметила Вера. — Да, благодарю. Я не голодаю.

Михаил тяжело вздохнул.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Но у тебя это получилось, — с жаром ответила она. — И не потому, что тебе не хватило мужества сказать всё в лицо. И даже не из-за твоих намёков на то, что я жалкая содержанка. Ты считаешь, что я была с тобой ради всей этой мишуры… Что я не способна любить… глубоко… страстно… Что у меня вместо сердца — гроссбух!

Вера сделала шаг к нему, драматически сжала руки у груди и почти шёпотом, с надрывом произнесла:

— Но знаешь, дорогой… ты мне противен… ты жалок…

— Береги себя, — тихо сказал Михаил. Он действительно испытывал искреннее сочувствие к женщине, которую оставил уже во второй раз.

— О, я уже берегу! — Она склонила голову набок. — Пожалуй это всё, что мне остаётся…

Она развернулась и пошла по улице, не оглядываясь.

Он почувствовал себя виноватым, — отметила про себя Вера. — Мизансцена выбрана безупречно. И я сыграла превосходно. Милый, добрый Мишель пытался упрекнуть меня деньгами. Наивный… А как хороша была я!

Во флигель она вернулась в превосходном расположении духа. Зажгла лампу и подошла к зеркалу.

— Здесь больше не болит, — сказала она себе, прижимая руки к груди. — Я готова идти дальше.

Она попыталась припомнить, из какой пьесы эта реплика, но, не сумев, махнула рукой.

На полочке перед зеркалом стояла маленькая бархатная коробочка. Вера открыла её, вновь полюбовалась кольцом с крупным изумрудом и перечитала записку, приложенную к подарку:

«Никогда более не плачь без причины. Господин предпочитает улыбку».

Актриса надела кольцо. Оно село на палец как влитое.

— Господин… — пробормотала она, опускаясь в кресло. — Что ж, Михаил… сыграем. Но теперь по другим правилам.

Глава 3. Красная лента. Весна 1898 года. Лесная избушка вблизи города Полевского.

Лиза не успела даже прилечь, как раздался стук в дверь. Он был нерешительный, будто человек по ту сторону сомневался, стоит ли ему проситься внутрь. Волчок остался спокоен, не поднял головы и не подал голоса, и потому Фокусник направился к двери безо всякой опаски.

— Интересно, кого это принесло? — пробормотала белокурая и изящная Матильда, уже было собравшаяся что-нибудь спеть. — Никакого покоя. Пожалуй, надобно повесить табличку, как в театре: «Не входить. Репетиция».

Фокусник распахнул дверь и впустил в избу деревенскую девушку в цветастом платке, накинутом поверх драного тулупчика. Толстая светлая коса её была растрёпана, лицо бледное, а глаза красные и опухшие от слёз.

Парень с галантностью помог ей стянуть огромные валенки и усадил за стол. Однако девушка, казалось, вовсе не заметила его участия. Насупившийся Фокусник всё же присел рядом. Поля налила в кружку горячего чаю и подвинула её к нежданной гостье. Вскоре к столу подошли Лиза и Матильда. Знахарка хлопотала подле печи, не вмешивалась, но слушала.

Все молчали, ожидая, что скажет девушка. Та заговорила не сразу. Несколько раз принималась за рассказ, но всякий раз её прерывали всхлипы. Наконец, уняв слёзы, она поведала:

— Любавой меня кличут… Сказывают… вы помогаете… нечистое гоните… Люблю я его… И он баял… обещал, что сватов зашлёт… что к Покрову свадьбу сыграем… А сам к этой… посватался… А как же я?.. Листья с деревьев облетели, а я к цыганке пошла. Ведьма она, сказывают… Обещала Тишу моего вернуть. Как же я без него… Я… я никому зла не чаяла…

— Ты сделала приворот, — тихо закончила за неё Матильда. — На крови?

Любава кивнула, вся словно съёжилась, будто стараясь стать меньше.

— Она велела… ту самую… бабью кровь… И волосы его. Хоть прядочку… Тогда, мол, он точно будет моим. До гроба. Я… я принесла. Прядку тихохонько остригла. Она там что-то поделала и дала мне ленточку красную. Велела спрятать её на старом кладбище. У одной могилы. И я… я всё сделала. Как она велела…

— И?.. — спросила Матильда, потому что девушка замолчала.

— Помирают… — зашептала Любава. — Кто венчались надысь… У Мешковых, соседей наших, Устинья… дочка старшая… и муж ейный… В Ершовке две девки… родители голосят…

— Может совпадение? — с недоверием отозвалась Матильда. — Мало ли. Захворали, перепили, переели.

Любава побледнела ещё сильнее и снова зашептала:

— Три пары… После брачной ночи… Заходят поутру, а там… Тела их… будто зверь какой драл… крови в них нет… словно вылита вся…

— Всё-таки не возьму в толк, при чём здесь ты и твой приворот, — проворчала Матильда, нахмурившись. — Я по молодости и сама подобным баловалась, было дело. Впрочем, без крови, да ещё такой… особенной…

— А мёртвые-то, — всхлипывая, перебила её Любава, — красной лентой перевязаны… кругом всё в крови… всё изодрано…, а лента чистая, будто только что из рук вышла… ни капельки на ней, ни зацепки, ни пятнышка…

С этими словами она снова залилась слезами.

— Н-да, — только и сказала Матильда.

— Люди судачат, будто проклятие это, — продолжила девушка, утирая нос цветастым платком, накинутым на плечи. — Боятся свадьбы гулять… венчания отменяют. А он… Тихон… упёрся. Хочет свадьбу. Через неделю…

— И ты, стало быть, сдрейфила, что следующими будете вы, — подытожил Фокусник, почесав щёку и окинув Любаву внимательным, цепким взглядом. — Ну шо… логика в этом есть, как ни крути.

Он махнул рукой, словно отгоняя дурные мысли, и с важностью изрёк:

— Добре, шо пришла. Зараз будем думать. А думать — это, между прочим, уже наполовину помогать.

— Ты знаешь, как её спасти? — резко повернулась к нему Матильда.

— Ни-и-и, — протянул он. — Зато я знаю того, кто знает. А это, между прочим, уже полдела.

Матильда поджала губы, но всё же кивнула, принимая такой ответ.

— Если крови нет, значит, кто-то ею питается, — задумчиво сказала Поля. — Но не упырь. Те не разбирают, кто венчан, а кто нет. Им всё едино.

— Бес ради крови убивал, — тихо произнесла Лиза. Голос её дрогнул. — Но он… он не делал ничего из того, что говорит девушка. Я бы знала… я бы… почувствовала…

Любава испуганно покосилась на неё и, на всякий случай, отодвинулась, заёрзав на скамье.

— Ласточка моя, — тут же отреагировала Матильда, обнимая Лизу за плечи и притягивая к себе. — Никто и не думает, что…

Она выразительно взглянула на Фокусника, и тот немедля подхватил:

— Та вы шо, та я вас умоляю! — всплеснул он руками. — Тут и без того ужастиков хватает. Лизон ни при чём, это я вам, как дока по таким вопросам, ответственно заявляю. Отставить ходить кругами! Идём к Лесному Хозяину.

— К кому? — несмело спросила Любава.

— К тому самому, — с важностью кивнул Фокусник. — Я с вас удивляюся. Это дядя серьёзный. И у меня с ним, между прочим, имеется некоторый гешефт…

— Ай, балабол, — с досадой отозвалась знахарка.

— Мадам, я бы попросил…

— Ходить всем не надо, — снова перебила она его. — Возьмёте древоподобного стража, что хоронится за домом. Доставит вас, куда следует.

— Но позвольте, — обратилась к знахарке Матильда, сдерживая досаду, — нам ведь прежде всего Лизхен выручать надобно. Какое нам дело до деревенских любовных страстей? Пусть обращаются к властям. Или… как у них тут водится… к сельскому старосте.

Любава всхлипнула и вновь залилась слезами, спрятав лицо в ладони. Знахарка строго посмотрела на Матильду.

— Есть у Лизы запас времени, — проговорила она негромко. — А беда Любавы рядом с нами. Творится неладное. Помочь тут в наших силах. Помогает сильный слабому. Держится на том жизнь.

Матильда шумно выдохнула и сдалась:

— Ладно… Вы правы. У нас есть то, чего у простых людей нет. Например…

Она хотела продолжить, но знахарка приложила палец к губам и едва заметным кивком указала на Любаву. Было решено, что Матильда и Лиза займутся поисками графини Верейской. А Поля и Фокусник отправятся к Лесному Хозяину.

Тот принял их приветливо, без враждебности, скорее с внимательным любопытством. Лесной Хозяин сидел на поваленном дереве, возле шалаша. Выслушал новости, покивал, и надолго задумался, гладя широкой ладонью мягкий ярко-зелёный мох на стволе рядом с собой.

— Скажите мне, дети, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал глухо, — как чувствует себя ваша подруга?

Лесной Хозяин перевёл взгляд на Полю.

— Нет ли в ней чего странного, пугающего? Поликсена?

У Поли всё внутри сжалось. В памяти вспыхнула расправа с кикиморой, жар костра, треск пламени и крики. Неспроста, ох неспроста он спрашивает. Лиза ведёт себя спокойно. Это означает, что бес крепко заперт. Но кто поручится, что решит Лесной Хозяин? Может, ему проще устранить саму опасность, нежели ждать её пробуждения.

Эти мысли вихрем пронеслись у неё в голове, и Поля ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— У нас всё тихо. Мы знаем, как помочь Лизавете, и уже начали действовать. Вам не о чем тревожиться.

— Таки да, — встрял Фокусник, делая шаг вперёд. — Мы с неё глаз не спускаем, наше вам с кисточкой. Магистриса колдует, стража ваша на стрёме, все при деле, всё под замком. Отвечаю, как за собственную голову, а голова у меня одна и мне она дорога, как память о родной маме…

Лесной Хозяин прищурившись, внимательно смотрел на него тяжёлым взглядом и Фокусник, наконец, умолк.

— Ладно, коли так. А что до той девушки, Любавы… Есть две сущности, что подходят под описание творимых бесчинств. Лубистиха и Кровохлёбка. А вот которая из них ваша, в том ещё предстоит разобраться…

Лесной Хозяин перевёл дыхание и продолжил:

— Говорят, что Лубистиха была когда-то человеком. Чистой душой да полюбившей непутёвого парня. Тот морочил голову двум девушкам — ей и её подружке, что с детства вместе росли. Невестой подругу выбрал. А с ней любвишку тайную закрутил. Потеряла она голову да и сделала приворот, глупая. А подруга оказалась сердцем тёплая, кроткая голубица и даже когда раскрылась измена, не прокляла, а только сказала: «Будьте счастливы, коли можете».

Но счастья не вышло. Жених сбежал. Подруга вскоре умерла, так же тихо, как и жила, без ропота и жалоб. А Лубистиха осталась. Приворот, ею же сотворённый, лёг на неё камнем. Ни с кем более жить не смогла. Ни мужа, ни ребёнка. Одиноким пустоцветом жизнь провела. Даже кошки не приживались.

Когда настал её срок, душа не ушла в светлую Правь, а застряла в Нави, изливая свою вину и горечь на других. С тех пор возвращается она в Явь всякий раз, как возникает разлом — тонкая трещина между мирами, сквозь которую могут просочиться демоны и неупокоенные духи. Приходит к тем, кто смеет привязывать сердце силой, кто не держит любовных клятв и легко бросает тех, кого обещал беречь.

Тела уродует, ибо до душ добраться не может. Правда, не бывало ещё, чтобы она убивала сразу многих.

Чтобы удержаться в Яви, пьёт она кровь тех, чья любовь стоит на привороте и обмане. Человек убить её не может, она уже мертва. Только ведун, через обряд, может освободить душу, а тело сжечь. А напитавшаяся кровью Лубистиха становится крепка и просто так не даётся. И если её не изничтожить, погубит много душ и укроется в Нави.

Лесной Хозяин замолчал, посмотрел на Полю и Фокусника, которые внимательно слушали его, зачарованные рассказом и улыбнулся:

— Вот так, дети, бывает в жизни. Страшное это дело — пустить магию в свою жизнь, не понимая, что за всё есть своя плата.

— А как выглядит эта… Лу-бис-тиха, — Поля по слогам произнесла непривычное имя. — Она человек или как та…

Она поёжилась от внезапного озноба при воспоминании о злобной твари, которая чуть не отправила её в серый мир. В Навь.

Лесной Хозяин догадался о чём думает Поля и сказал:

— Она не похожа на кикимору. Лубистиха выглядит как высокая женщина, обряженная в лохмотья. У неё красные глаза, длинные спутанные волосы, землистая кожа и острые когти. Смердит от неё как от…

— …как от падали, — снова встрял Фокусник, не способный переносить столь долгое безмолвие. — Панночка, на минуточку, помэрла, так об чём здесь базарить? В гробу и белых тапочках видал я такое нюхать…

— Вынужден согласиться с тобой, трюкач, — усмехнулся Лесной Хозяин. — Но продолжу рассказ. Кровохлёбка — иная сущность. Это древнее зло. И кровь забирает, и тела терзает, да причина у неё другая. Родовая честь. Из тех времён она, когда род и чистота помыслов стояли выше самой жизни. И кто предавал честь рода, платил за то жизнью первенца.

Про неё давно не слыхивали, и стольких смертей в её обычае не было. Но рассказать о ней я обязан, ибо способы умерщвления схожи.

Кровохлёбка является в виде ребёнка. Личико детское, ростом мала, волосы белые, прямые. Руки тонкие, нежные на вид, да пальцы узловатые, старушечьи. Говорит тихо, почти ласково.

Изгнать её нетрудно. Надобно вернуть ей вещь, которой она пометила тело убитого первенца. Наказание своё она совершила и смертоубийство без причины ей ни к чему.

Тут главное не ошибиться. Лубистихе ленту отдавать нельзя ни в коем случае. Иначе останется она в Яви навеки и изведёт множество людских жизней. Приворотами ведь многие балуются, грехом их не считают…

— Что же нам делать? — тихо спросила Поля.

— Найти ту, что сделала приворот для Любавы, — ответил Лесной Хозяин. — Ведьму. И выведать, кого именно она призвала. У какой могилы велела прикопать ленту. Всё разузнайте и тогда вновь приходите ко мне.

Глава 4. Тонкий аромат беды. Весна 1898 года. Москва.

Москва дышала весной, как единый огромный организм. По утрам ещё держалась прохлада, словно выдох прошедшей ночи. К полудню она рассеивалась, растворяясь в солнечном свете, и улицы оживали, наполняясь движением и шумом.

По брусчатке шумно катили экипажи всех мастей. В элегантных пролётках ехали купцы и деловые люди.

Мелькали щегольские фаэтоны с откидным верхом и большими колёсами. Запряжённой в них парой рысаков обыкновенно правили лихие кавалеры, по молодости своей охочие до скорости и внимания.

Изредка степенно проезжало комфортабельное ландо — замена старомодным каретам, в котором предпочитали ездить сильные мира сего, склонные избегать лишней публичности.

И по соседству с этим великолепием, возница в засаленной шапке подгонял усталую клячу, тащившую скрипучие дрожки — незамысловатое средство передвижения горожан попроще.

Эта пёстрая вереница средств передвижения наглядно показывала, что город живёт сразу в нескольких измерениях — от простонародного до чопорно-аристократического.

По тротуарам текла людская река. Мастеровые в долгополых шерстяных армяках, более похожих на халаты, обутые в смазные сапоги, от которых тянуло дёгтем, шагали неторопливо, сжимая в руках предметы своего труда — ящик с инструментами, свёрнутую верёвку или лопату.

Молодые приказчики, напротив, спешили. В костюмах узкого покроя, с крахмальными воротничками рубах, в картузах и клетчатых шарфах, они ловко прокладывали себе путь сквозь толпу, боясь опоздать по делам.

Дамы в светлых пальто несли над собой кружевные зонтики. Их шляпки, украшенные перьями и лентами, напоминали пёстрых птиц, взволнованных весенним ветром. Мужчины в шерстяных пальто и жилетах с цепочками часов, поблёскивающими на солнце, щеголяли аккуратными котелками. Мальчишки-газетчики, в коротких курточках и матерчатых фуражках, громко выкрикивали горячие заголовки, рассыпая их в воздухе.

Запах большого города, пробуждающегося после зимы, перемежался ароматом свежего хлеба из пекарен. В тщательно вымытых стеклах нарядных витрин сияло полуденное солнце.

Павел топтался возле магазина с изящной вывеской «Maison Devineau. Духи и пудры из Парижа». Он заметно нервничал. Михаил велел выбрать подарок для супруги строительного подрядчика Подберёзова, с которым предстояло затеять ремонт нового доходного дома. Французские духи, наверное, хороший подарок, размышлял Павел. Никогда прежде он не покупал презентов дамам. Кроме Поли… Но Поля не дама, а девушка — милая, понятная и простая.

Слишком простая… — с тоской подумал он, — раз променяла меня на учёбу.

Парень прошёл мимо десятка магазинов и всё никак не решался переступить порог хоть одного из них. В подобных лавках он не бывал, и желание бросить всё и вернуться в клуб «Медведь», где чувствовал себя как рыба в воде, становилось почти непреодолимым.

Родившийся и выросший в провинции, Павел до знакомства с Михаилом кочевал по просторам Российской империи, берясь за любую работу. Лишь бы платили. В душе своей он так и остался тем же провинциальным мальчиком, несмотря на превосходную квартиру и костюмы, сшитые у столичных портных. Внешний облик менялся быстрее, чем внутреннее чувство самоценности.

Наконец, собравшись с духом, Павел шагнул внутрь магазина с ароматами Парижа.

Здесь всё сверкало. Бронза светильников, натёртый до зеркального блеска паркет, стеклянные флаконы на бархатных подставках. Большие зеркала множили пространство, заставляя теряться в отражениях. Воздух наполненный благоуханиями щекотал нос и Павел едва удержался, чтобы не чихнуть. Его смущали продавщицы, нескромно наряженные в шелка. С приказчиками-мужчинами, подумалось ему, было бы куда проще. А теперь, под перекрёстными взглядами симпатичных девушек, он чувствовал себя точно выставленным напоказ.

— Вам что-то угодно, сударь? — вежливо осведомилась уже третья по счёту продавщица.

— Э-э… что-нибудь… для подарка… на именины, — наконец выдавил из себя Павел.

— Для женщины или для мужчины? Какого возраста? Брюнетка или блондинка? — посыпались вопросы, произнесённые с лёгкой ноткой превосходства, от чего Павел покраснел до корней волос.

Да что же это за пытка такая, — с досадой подумал он. — Тут, верно, потешаются надо мной. Пойду в лавку попроще…

— Позвольте мне помочь Вам, — раздался у него за спиной чарующий, с тёплым придыханием, голос.

Павел обернулся. И мир вокруг будто потускнел. Никогда ещё не видывал он такой красавицы. Изящная, утончённая, словно ожившая фарфоровая статуэтка, сошедшая с каминной полки. Он не рассмотрел во что она была одета. Что-то светлое, перламутрово-кружевное. Зато увидел глаза. Карие, обрамлённые длинными ресницами, смотревшие на него с вниманием. И губы. Чувственные, полные, ласково улыбающиеся ему.

— Простите, душенька, — обратилась красавица к продавщице, чуть сморщив точёный носик. — Думаю вы согласитесь, что этот растерянный юноша нуждается в особой заботе. Позволю себе взять его под своё крыло.

Она взяла с прилавка красивый флакон, открыла его, вдохнула аромат и протянула Павлу.

— Рекомендую Chypre aux bois… аромат тонкий, почти невесомый, — произнесла она негромко. — Лесные ароматы нынче в большой моде и очаруют Вашу даму. А вот L’Héritage Impérial… Это мой любимый. Вдохните…

Она приблизила запястье к лицу Павла. Жест был столь интимен, что скандализированная продавщица поспешно отошла в сторону, поджав губы.

— Наконец-то! — тихо рассмеялась красавица. — Наконец-то они оставили Вас в покое. Толку от этих гусынь, право слово, немного. Так что же… Вам нравятся мои духи?

И она вновь поднесла запястье к его лицу. Павел вдохнул, на мгновение прикрыв глаза, словно пробовал вино:

— Здесь… тёплый оттенок шафрана… и что-то терпкое… скорее всего кожа…

— Вы не так просты, как выглядите, — заметила она и, прежде чем он успел осознать уязвительный смысл, продолжила: — Покупайте же скорее Chypre aux bois. Потом мы с Вами идём в кофейню. В соседнем доме подают превосходный кофе и нежнейшие пирожные буше. Возражений не принимаю! Не могу же я так просто расстаться с мужчиной, который сумел разгадать мой аромат.

Разумеется, Павел согласился. Он чувствовал себя словно во сне, где фарфоровая статуэтка в витрине вдруг ожила и протянула к нему руку.

Кафе оказалось роскошным и уютным. Большие витражные окна, пышные растения в кадках, круглые столики с идеально белыми, кружевом отделанными скатертями, чёрные лакированные стулья и лиможский фарфор. К столику их проводил официант в униформе с позолоченными пуговицами. В воздухе витала восхитительная смесь ароматов кофе, ванили и свежей выпечки.

Аделаида не спеша сняла перчатки. Мужчина более искушённый, чем Павел, сравнил бы это с медленным раздеванием перед близостью.

— Здесь очень красиво, — сказал Павел, который мало что замечал, кроме своей спутницы. — И… спокойно.

— Это моё любимое место, — ответила она, поглаживая тонкими пальцами ножку бокала с водой. — А Вы, Павел, умеете удивляться. Нынче это редкость. Большинство мужчин уверены, что уже всё познали. Особенно о женщинах. Особенно о таких, как я.

— Таких, как Вы?

— Красивых, — просто сказала она.

Он не сводил с неё взгляда. Ада вызывала в нём странные ощущения.

— А Вы, Павел… кто Вы?

Он пожал плечами:

— Человек… который хочет чего-нибудь добиться… в этой жизни. Стать… кем-то большим, чем сын… своего отца.

Она наклонилась ближе. Аромат шафрана и кожи от её волос окутал его.

— У Вас чудесные глаза… — тихо сказала Ада. — Прямой взгляд… Что говорит о том, что помыслы Ваши чисты. А это знаете ли, такая роскошь нынче…

Павел смутился, опустил взгляд в чашку. Сердце его забилось часто, кровь сперва прилила к лицу, затем отхлынула и он почувствовал желание, отчего смутился ещё больше:

— Простите, — вымолвил он, — я не очень умею… говорить правильно… когда рядом такая, как Вы…

— Тогда молчите, — мягко ответила она. — Ничего не говорите. Просто смотрите…

После паузы, растянувшейся на несколько долгих минут, Аделаида улыбнулась:

— Мы с вами как разные цветы. Вы — полевой колокольчик, я же орхидея. Им не место в одном букете… но кто сказал, что нельзя попробовать?

Павел хотел ответить, но она легко коснулась его руки и в голове стало пусто…

В когда-то безликом номере гостиницы довлел ныне дух Екатерины — антураж роскоши, власти и демонстративной силы. На ковры небрежно брошены шкуры хищников, словно трофеи, призванные напоминать о превосходстве. Множество тяжёлых хрустальных ваз были всегда наполнены свежими цветами и фруктами. Плётки и стеки для верховой езды покоились рядом с изящными хрупкими безделушками из слоновой кости, не вступая в противоречие, а скорее дополняя друг друга. Стены украшали подлинные полотна, прославлявшие подчинение торжеству сильной воли.