Союз трёх девиц и тайна крови

В будуаре, на круглом столике, стояла полупустая бутылка шампанского, рядом с ней два бокала со следами алой помады и пепельница, переполненная окурками тонких египетских сигарет, источавших сладковатый запах.

— Он глядел на меня, как на чудо, — засмеялась Аделаида, застёгивая тесный корсет. — Смущался, благодарил за честь проводить меня. Представляешь, даже запомнил название моих духов.

— И что же ты чувствовала? — спросила Екатерина.

Она сидела в глубоком кресле, небрежно удерживая в пальцах дымящуюся сигарету. Полы чёрного шёлкового халата разошлись, открывая во всём своём великолепии ноги в тонких сетчатых чулках.

— Неловкость, — Ада взяла с туалетного столика щётку для волос и замолчала, подбирая слова. — Он такой чистый… И мне не по себе, как в детстве, когда возвращаешься домой в грязных ботинках и боишься испачкать ковёр.

— Как трогательно, — холодно усмехнулась Екатерина. — Но помни, кто твой господин. А теперь положи мою расчёску на место и убирайся. Надоела…

Аделаида и Павел несколько раз посетили театр, прежде чем стали любовниками. Для него это событие оказалось рубежом, после которого жизнь уже не могла быть прежней.

А для неё стало первым болезненным опытом. Никогда ещё ей не приходилось столь осознанно лгать мужчине, который был ей по-настоящему приятен. В обычной жизни она не обращала внимание на подобных кавалеров.

Прежде чем привести Павла к себе, она отпустила прислугу. Ада воображала, что горничная и лакей способны выдать её тайны о том, сколько мужчин здесь побывало. Ей хотелось завесить стены и убрать зеркала, чтобы стереть память о прежних днях.

В доме пахло жасмином и сандаловым деревом. Кружевной тюль на окнах не скрывал света уличных фонарей, и, пока они проходили комнату за комнатой, большие зеркала отражали их движения. Аделаида шла чуть впереди, мягко ступая по пушистым коврам.

— Почти пришли, — сказала она, не оборачиваясь.

— Очень красивый дом… — пробормотал Павел, и волнение сдавило ему грудь. Он хорошо понимал, что именно сейчас должно случиться.

— Дом? — рассмеялась Ада. — А я?

Она осознавала свою власть. Сейчас он скажет и сделает всё, что она захочет. Это было самым прекрасным в отношениях между женщиной и мужчиной. Эта возможность господствовать и толкала Аду на поиски новых любовников.

Она подняла руки, вынула из шпильки из причёски и шелковистые волосы орехового цвета рассыпались по плечам. Зачарованный Павел смотрел не отрываясь.

Ада распахнула очередную дверь, и они оказались в комнате с большой кроватью. Возможно, там было ещё многое, но Павел этого не заметил. Она очень близко подошла к нему. Провела рукой по его плечу, по лацкану пиджака. Легко, привычно. Так хозяйка поправляет складку на покрывале.

— Вы слишком добры ко мне, — прошептал он внезапно севшим голосом. — Я ведь даже не признался Вам в любви…

— К чему церемонии, — так же тихо ответила Ада, приблизив губы к его губам на опасное расстояние. — Сегодня… я просто женщина… у которой красивый гость, и мне не хочется его прогонять…

Как ртуть и серебро встретились их губы. Павел понимал, что ошибается. Но не остановился…

Потом они лежали на смятых простынях, под нависающим над ними балдахином. Ада смотрела вверх. Он гладил её ладонь, не решаясь нарушить тишину.

— Я люблю тебя, — наконец решился Павел.

Она чуть повернула к нему голову:

— Никогда больше не говори мне этих слов. Я не умею их хранить.

Глава 5. След женщины в чёрном. Весна 1898 год. Лесная избушка

Прямой дороги к старому кладбищу не существовало. Пришлось им дойти до Любавиной деревни по узкой тропе, истоптанной ногами крестьян, приходивших к знахаркиной избе по разной надобности.

Весна уже вступала в свои права. Однако лес не спешил подчиняться её велению и меж деревьев ещё лежал слежавшийся, напитанный влагой, снег. Но уже звонко щебетали птицы, а воздух был наполнен смоляным духом сосен, прогретых вешним солнцем.

Волчок бежал впереди, временами замирая и принюхиваясь. Следом бодро шагали Поля и Фокусник. Любава плелась позади, отставая всё больше. Она то и дело утирала нос краем цветастого платка и настороженно озиралась по сторонам с таким видом, будто ожидала, что кто-нибудь сейчас выскочит из-за деревьев.

Кладбище называли старым, потому что хоронить здесь давно перестали. Не хватало места. Однако и заброшенным оно не выглядело. Меж покосившихся крестов виднелись свежие следы человеческого присутствия. Кто‑то всё ещё приносил сюда поминальные угощения и ухаживал за могилками. И оттого погост не дышал запустением, а жил своей странной, немного тревожной жизнью.

— Вот здесь… — прошептала Любава, останавливаясь и указывая дрожащей рукой на большой камень, служивший надгробием вместо креста. — Велела тут прикопать. Я ямку неглубокую вырыла, ленту завернула… землёй прикрыла. Откопать?

Голос её сорвался. Ох как не хотелось Любаве трогать то, что сама и закопала. Стыдно и страшно.

Поля присела на корточки, провела ладонью по камню, ощутила его ледяной холод.

— Обыкновенный булыжник вместо креста, — произнесла она задумчиво. — Словно нарочно положили камень, чтобы легче было отыскать. А под снегом и не разберёшь, есть ли здесь ещё такие ямки.

Фокусник стоял чуть поодаль, настороженно вглядываясь в чащу. Волчок тем временем вынюхивал что-то в кустах, порой тихо порыкивая. Над головами громко стрекотала сорока, будто спешила оповестить весь лес о пришедших чужаках.

— Давай не будем ничего трогать, — обратился он к Поле. — Мало ли шо…

— Тогда в табор? — тихо спросила Поля.

Фокусник лишь кивнул. Любаву они отправили домой, расспросив напоследок, где искать ведьму.

Табор встретил их неприветливо. Цыгане остановились на зимовье возле жилища ведьмы. Она проживала там давно, в ледащем домишке на окраине деревни. Окна его выходили на опушку леса. И теперь подле жилища ведьмы теснились кибитки, лошади лениво жевали овёс, пылали костры, над которыми вился сизый дымок.

Нашим героям пришлось пройти совсем рядом с цыганским биваком. Волчок теперь держался позади, охраняя Полю и Фокусника. Мужчины в овчинных жилетах, черноволосые кудрявые, молча следили за каждым их шагом.

— Смотри, — шепнула Поля, улыбаясь краешком губ. — Они все на тебя похожи. Такие же черноволосые да черноглазые. Ты, видать, тоже цыган. Давай, поговори с ними. Lupus non mordet lupum…

— Ой, кохана панночка опять меня за профэссора держит, — огрызнулся парень.

— Волк… — набрала воздуха девушка, чтобы объяснить латинскую фразу, но Фокусник её опередил:

— … волка не кусает. Что означает ворон ворону глаз не выклюет. А также рыбак рыбака видит издалека. Не умничай. Не до того сейчас.

Поля только восхищённо цокнула языком. Тем временем они подошли вплотную к цыганам.

— Бахталэс, — поприветствовал Фокусник мужика в собачьей дохе и с серьгой в ухе, мрачно глазевшего на них. — Нам бы погадать. Дело срочное.

— Не принимает, — коротко ответил цыган, прищурившись. — В другой раз приходите.

— Нельзя в другой раз, сейчас нужно, — усмехнулся Фокусник и пристально посмотрел тому в глаза.

Цыган замер. Взгляд его остекленел, плечи опали, руки опустились. Фокусник удовлетворённо хмыкнул и приказал:

— А ну-ка, приведи сюда всю шайку!

Комната тонула в сумраке. В воздухе стоял густой запах ладана, пыли и старческого тела. Окна занавешены наглухо и дневной свет не находил себе дороги внутрь. Одинокая свеча, поставленная на незастеленный скатертью стол, выхватывала из мрака сидящую простоволосую старуху в пуховой шали, небрежно накинутой на узкие плечи.

Морщинистое лицо ведьмы оставалось неподвижным, словно маска из корней сухого дерева. Ни удивления, ни досады, как будто бы она предвидела их визит.

Поля и Фокусник раздеваться не стали. В нетопленной избе холод поднимался от самого пола и пробирал до костей.

— Чего надо? — хрипло спросила старуха, недобро зыркнув исподлобья. — Сказано же, что не принимаю.

— Люди говорят, шо вы немножко за привороты колдуете, — невозмутимо сказал Фокусник. — Меня, понимаешь ли, интересует шо вы там Любаве наобещали.

— Какая такая Любава, — забормотала ведьма, сердито глядя на Фокусника. — Знать ничего не знаю, ведать ничего не ведаю. Уходите подобру-поздорову. А не то кликну в подмогу лихо лупоглазое. Выжжет тебе зенки и волосья повыдергает. Соль тебе в очи, кочерга в зубы, горшок между щёк!

— Ой, а я знаю этот заговор! — оживилась Поля. — Его, когда хвалят, говорят, чтобы сглаза избежать. В обители тётеньки часто повторяли. Ничего ведьмовского в нём нет.

— Ну что, старая карга? — рявкнул Фокусник и сделал свирепое лицо. — Будешь рассказывать, али как? Да не тяни мене за последний нерьв. Мене с этого противно. Надыбаешь себе мощный гембель на ровном месте. Ну?!

— Ой-ой-ой, касатик… — заскулила ведьма, прижимая к груди костлявые руки. — Пожалей бабушку. Жить-то как-то надо. Кушать всем хочется. Ворожу, как умею. Люди верят… хлебушка приносят бабушке. А я-то никому худого не делала…

— Ты ж не цыганка? — уже спокойнее уточнил Фокусник.

— Не цыганка, милок, истинный крест, — поспешно закивала старуха.

— А чего тогда мозги людям пудришь?

— Так цыганям-то веры больше, в смысле колдовства, — жалобно протянула она. — Не то что нам, простым православным…

— А табор у тебя, выходит, заради ширмы, — заключил Фокусник и тут же добавил: — А шо за могила, к которой ты Любаву отправила?

— Ох, да не помню я имена, милок… — завздыхала ведьма. — Бабушка еле-еле душа в теле. Разве упомнишь этих девок. То приворожи, то отворожи, то покрасиветь хотят, то плод скинуть… Разве ж…

— Ты мне зубы-то не заговаривай, хрычка богомерзкая, — вновь посуровел Фокусник.

— Это, бабушка, та, которой ты красную ленту дала, — вмешалась Поля.

Старуха завращала глазами и наморщила лоб, будто силясь вытащить воспоминание из глубин памяти. Но Фокусник видел её насквозь. Он не наивная Поля и ясно понимает, что ведьма знает больше, чем говорит, и молчит не от забывчивости, а по другой причине.

— Ну всё, бабка, ты мне надоела! — гаркнул он и схватил свечу. — Будут потери…

— Не нравишься ты мне, касатик, — противно захихикала ведьма. — Глаза у тебя змеиные. И девка твоя, рыжая-бесстыжая. Табор-то знаешь для чего держу? Сейчас как свистну, тотчас прибегут мои верные помощнички. Мокрого места от вас не останется!

И она действительно, залихватски, по-разбойничьи, свистнула.

Ничего не произошло.

Старуха свистнула ещё раз, резче, отчаяннее. Потом, нахмурившись, подошла к окну и отдёрнула край занавески. И глазам её предстала странная картина. По опушке леса, меж кибиток, выстроившись, словно солдаты на плацу, маршировали с полдюжины цыган. За ними важно топал волчок, покусывая за ноги каждого, кто манкировал хождением строем.

— Дак что ж это… дак как это… — прошептала ведьма.

— Очи чёрныя, очи жгучия… — пропел первую строку известного романса Фокусник. — Угадала про глаза-то, бабка. А теперь, бекицер, повествуй всё про могилу кудой ты баб гоняла. Иначе подпущу к дому красного петуха и аля-улю… И никто тебе на помощь не кинется. Нема желающих до такого гембеля. Биндюжники твои, без моего «ша», так и будут кругами ходить. А хуторянам по… по шарабану…

Старуха молчала.

— Что за могила? — Фокусник не сводил с неё глаз. — Кого там схоронили?

Она вдруг подняла голову. Глаза блеснули слезами в полумраке.

— Ты думаешь, я сама эту могилу выбрала? — слезливо выкрикнула она.

— Кто выбрал? — тихо спросила Поля.

— Женщина приходила, — старуха понизила голос. — Чужачка. Одета хорошо, а глаза…

— А что глаза? — поинтересовалась Поля. — Какие?

— Страшные, — поёжилась она. — Такие, что лучше бы я их не видела.

— И она указала на эту могилу? — уточнил Фокусник.

Старуха кивнула.

— Она знала, что я… — ведьма замялась, но всё же сказала: — … ненастоящая. Сказала, что пусть закапывают всё на той могиле. Что после этого точно всё сбываться будет и я обрету славу сильной колдуньи. А я что, мне только на руку такой расклад. И действительно так всё и вышло. Народ ко мне зачастил…

Поля перекрестилась.

— И эта могила… она что, правда… исполняет?

— А как же! — криво усмехнулась старуха.

— Кто там лежит? — процедил Фокусник, глядя ей прямо в глаза.

Но она вдруг отвела взгляд, ссутулилась, прикрыла лицо руками.

— Не знаю, не знаю… — бормотала сквозь пальцы старуха. — Страшно… Не хочу знать. Старая могила… камень без креста. Никто не плачет… никто не помнит. Только та женщина, что приходила…

— Как она выглядела? — Фокусник подошёл к ведьме и наклонился к её лицу. Голос его стал тише, мягче, но металл не исчез.

— Обыкновенная, — прошептала она. — Ни молодая, ни старая. Вся в чёрном. Лицо белое. Улыбалась так… будто знала обо мне всё. И запах от неё такой был… сладкий, дурманистый… как куст кладбищенский, когда цветёт… такой белый али лиловый…

— Syringa? — оживилась Поля.

— Чаво? — вытаращила глаза старуха.

— Ну сирень, — пояснила травница. — Её часто на кладбищах высаживают. Считается, что она оберегает души усопших и…

— Ох, коса до пояса, язык до колен, — язвительно бросила старуха. — Девка твоя…

Поля вспомнила, что нечто похожее ей говорил настоятель скита Емельян, человек мерзкий, и грустно посмотрела на Фокусника. Но тот и без взгляда обожаемой девушки рявкнул на ведьму:

— Калитку закрой! Я не посмотрю на почтенные седые патлы и гэпну у твою морду от всей моей босяцкой души. Веришь?

— Верю, касатик, — захныкала старуха.

— Смотри у меня, — пригрозил Фокусник. — Имя эта сиреневая называла?

— Нет… — ведьма качнула головой. — Сказала только, никому о ней не говорить. Иначе худо будет.

Фокусник медленно выпрямился, его лицо оставалось спокойным. Он поставил свечу, которую всё это время держал в руке, обратно на стол. Та дрогнула, фитиль зашипел.

— Уходите! — заголосила вдруг старуха, словно спохватилась, что наговорила лишнего. — Уходите, пока не поздно. Не суйте нос туда, куда не звали!

И забормотала что-то себе под нос, будто отгоняя невидимых духов.

— Благодарствую, бабушка, — насмешливо попрощался Фокусник. — За щирость твою и ласку бью земной поклон.

Глава 6. Душа и плоть. Весна 1898 г. Москва.

— Не уходи, Рыжик… пропаду без тебя… дом… заведём… детишек… я тебя не обижу…

Слов почти не слышно. Вокруг простирается голая равнина, затянутая низкой серой пеленой. Сумрачно. Тонкий девичий силуэт медленно исчезает в вязкой дымке. Абсолютное безветрие, тишина и отсутствие запахов. Лишь пустота, тянущаяся до каменной стены впереди.

Павла пронзает мысль. Ясная и страшная. Из-за этой стены возврата нет.

Он бросается за Полей. Ноги тяжёлые, налиты чугуном. Каждое движение даётся с мучительным усилием, словно бежишь сквозь воду. От стены тянет мёртвым холодом. Ему не успеть!

— Не бросай меня одного! — в отчаянии кричит Павел.

Но крик превращается в шепот. Из души рвётся тоскливая песня. Но именно она разрывает пелену. Поля оборачивается. Протягивает руки. Он тянется к ней. И вдруг сам падает в темноту…

... и резко просыпается. Сердце колотилось так, что казалось сейчас выскочит из груди. Он долго лежал, не шевелясь, глядя в потолок, пока дыхание понемногу не выровнялось.

Воспоминание о том дне, когда он спас Полю, и ясное понимание, что ради неё готов был пойти даже на смерть, осталось внутри незажившей раной. Она стала Павлу ещё ближе, роднее. Защищать её стало насущной потребностью. Поля такая наивная, уязвимая и обидеть её всякий сумеет.

Но теперь… теперь есть Ада.

Он долго ворочался в мягкой постели своей московской квартиры, прислушиваясь к мерному ходу часов, и всматривался в потолок, по которому медленно скользили тени, образованные светом уличного фонаря. Смех Аделаиды, её тихий шёпот всё ещё звучали в его памяти, как волнующая мелодия, от которой невозможно было отрешиться. Тело помнило прикосновения её тёплых, нежных рук. От этого вспоминать о Поле становилось ещё тяжелее. На душе словно кошки скребли.

Наконец, Павел не выдержал, поднялся, подошёл к письменному столу и зажёг спиртовую лампу. Жёлтый огонёк дрогнул, осветив чернильный прибор. На подставке полированного дерева расположились стеклянная чернильница с металлической крышкой, простое пресс-папье с гладким округлым набалдашником и перо с держателем, уже не новое, притёртое к руке.

Он сел неловко, чуть ссутулившись, как человек, привыкший скорее к конторке и деловым бумагам, писаным наспех и стоя, нежели к ночному написанию писем, решающих чью-то судьбу. Павел взял лист бумаги из стопки на краю стола. Бумага была хорошая, но не дорогая и слегка желтоватая.

Обмакнул перо, стряхнул лишнюю каплю о край чернильницы и некоторое время сидел неподвижно. Потом вздохнул и написал:

Здравствуй, Поля…

После этого рука замерла. Он хотел было продолжить чем-нибудь значительным, книжным, как пишут в романах, и вывел:

Долгое время я не находил в себе решимости…

Тут же поморщился, провёл неровную черту, перечеркнув написанное. Чернила размазались. Нет. Не так. Ниже он начал снова, проще, без прикрас:

Долго не решался тебе писать...

И чуть помедлив, дописал:

Слова не даются, а в груди тяжело...

Он промокнул строчки пресс-папье и некоторое время смотрел в сторону, туда, где в полумраке угадывалась кровать. Дальше пошло легче:

Ты для меня всегда будешь той, ради кого я полез бы хоть в самый ад...

Он хотел добавить что-то ещё, значительное и красивое, но остановился и оставил как есть:

Помню, как мы тебя тогда выручали, как я шёл туда, не думая о себе...

На этом месте рука дрогнула. С пера сорвалась капля и расплылась тёмной кляксой. Павел тихо выругался, промокнул лист пресс-папье, но пятно осталось. Он посмотрел на него и дописал решительно:

Я готов был остаться в Сером мире, лишь бы ты спаслась...

Дальше писать было легче:

С тобой всегда было легко и понятно. Ты добрая, душа у тебя чистая...

Он хотел написать — светлая, настоящая — но передумал. Самое трудное началось дальше:

А теперь… сам не пойму, что со мной… Я встретил женщину...

После этого слова пошли неровно. Он написал:

Рядом с ней я…

Зачеркнул, резко, почти зло, царапнув бумагу. Начал снова:

Она совсем не такая, как ты. Рядом с ней я другой...

Хотел написать — лучше — но остановился, нахмурился и дописал:

Не лучше, а чужой самому себе...

Эта фраза далась тяжело. Он перечитал её дважды и не стал трогать. Дальше стало совсем тяжело, но он как-то справлялся пока не написал:

Не могу отойти от того, как она ко мне прикасается...

Павел на мгновение закрыл глаза, словно защищаясь от воспоминаний, и торопливо дописал:

Она такая искусная… у меня руки дрожат...

Он остановился, долго сидел неподвижно, поставив пресс-папье на строки, боясь перечитать написанное. Окончание сочинял медленно, словно уставший после долгой дороги. Последнюю мысль начал так:

Я думал, что всегда буду рядом с тобой…

И после раздумий дописал с нажимом:

Я не смог.

Он переписал всё начисто, поставил точку, аккуратно сложил лист, вложил в конверт и оставил его не запечатанным на краю стола. Лампу он так и не погасил.

Именно таким и нашла письмо Ада на следующий день, около полудня. Как и прежде, она вошла без стука. Швейцару было велено пропускать её беспрепятственно и в любое время. Забытая Павлом ночная лампа отразилась мягким блеском в её серьгах, длинных перламутровых подвесках, мерно покачивающихся при каждом шаге. Шёлковое платье цвета шампанского тихо шелестело, словно крылья прекрасной бабочки, случайно залетевшей в комнату.

— Как же так? Ты ещё спишь? — с искренним удивлением произнесла Ада, наклоняясь и ласково касаясь его плеча.

Павел вздрогнул. Он уснул лишь под самое утро. Смущённый, застигнутый врасплох, он вскочил с постели, поспешно накинул халат, стыдясь своей утренней неопрятности, и, не сказав ни слова, торопливо удалился.

Аделаида, привыкшая к интригам, окинула спальню цепким, внимательным взглядом. Её взор задержался на непогашенной лампе, потом она заметила беспорядок на столе и наконец увидела конверт. Она раскрыла его, быстро и жадно пробежала глазами строчки. Бумага тихо шуршала в её руках, а взгляд скользил всё ниже и ниже.

Здравствуй Поля!

Долго не решался тебе писать. Слова не даются, а в груди тяжело.

Ты для меня всегда будешь той, ради кого я полез бы хоть в самый ад. Помню, как мы тебя тогда выручали, как я шёл туда, не думая о себе. Я готов был остаться в Сером мире, лишь бы ты спаслась. Тогда я понял, что ради тебя готов на всё.

С тобой всегда было легко и понятно. Ты добрая, душа у тебя чистая.

А теперь… сам не пойму, что со мной. Я встретил женщину. Она совсем не такая, как ты. Рядом с ней я другой. Не лучше, а чужой самому себе. Красивая, как картинка в журнале. И когда она рядом… я забываю обо всём.

Поля, мне стыдно. Не могу отойти от того, как она ко мне прикасается. Она такая искусная… у меня руки дрожат. Я и не думал, что женщины бывают такими. Рядом с ней я будто в огне. И мне нет спасения.

Только душа у неё закрыта. За шелками и духами пусто и ничего не видно. Писать такое тебе больно. С тобой мне никогда не было страшно. Ты настоящая. А она как сон и морок, от которого не уйти.

Я думал, что всегда буду рядом с тобой. Но теперь чувствую себя обманщиком. Ты достойна того, чтобы рядом был верный человек, который не предаст. Прости меня. Я не смог.

Павел.

И чем дальше она читала, тем сильнее сжимались её губы, утрачивая привычную мягкость. Ада опустилась на кресло, внезапно ослабев и опасаясь, что ноги не удержат её. Зрачки расширились, дыхание сбилось, а сердце под изысканным шёлком болезненно сжалось.

Поля… У него есть другая… с чистой душой. А она… лишь картинка, вещь для постели…

Откинувшись на спинку кресла, Ада уставилась в потолок. Перед внутренним взором, сменяя друг друга, вспыхивали образы. Разгульные вечера в душных винных погребках. Безудержное кокетство на грани приличий. Тайные опиумные курильни, где часы тонули в сладком забытьи. Разнузданные ночи с любовниками. Потом вспомнилась Матильда. Та нежная девочка, сломанная ею из одной лишь скуки, ради доказательства собственной власти. И это получилось… страшно легко.

«Ну и что ж…» — подумала Ада, с усилием подавляя слёзы, горькие, как дешёвый коньяк. — «Путь в рай для меня всё равно закрыт. Я сама выбрала себе имя. Именно там моё место».

Она медленно сложила письмо, поднесла к лицу и вдохнула его запах — аромат бумаги, чернил и едва уловимый след одеколона. На одно краткое мгновение ей захотелось спрятать его за корсаж, хранить, как тайное сокровище, и целовать в минуты тоски и одиночества. Но письмо было не к ней. Оно предназначалось сопернице.

То, что Ада принимала за интрижку, которую закрутила в угоду существу, что держало её жизнь в своей власти, незаметно переросло в глубокое чувство. И шпионить с каждым днём становилось всё мучительнее. Она ненавидела холодную, беспощадную Екатерину. Но подчинялась. Письмо заберёт позже, через швейцара. Ада знала, что тот любит звонкую монету и не устоит перед мелкой услугой…

Сквозь окна проникал свет весеннего утра. Михаил сидел в своей конторе, за широким письменным столом из дуба. Перед ним расположились аккуратные стопки документов, чернильный прибор, счёты и бокал с остывшим чаем. Он перечитывал проект по новому доходному дому, лениво вертя в пальцах золотое перо. Всё было в порядке, но мысли не задерживались на цифрах.