Помещица

Кроме книг, мой багаж пополнился двумя парами резиновых калош, которые надевались прямо поверх обычной обуви, и парой высоких кожаных ботинок. Такие обычно носили мужчины, но матушка, поделилась секретом, эта обувь гораздо удобнее для длительных прогулок по сельской местности, чем женская. А длинный подол скроет эту хитрость.

Глава 18

Наученная горьким опытом, все остальные дни я вела себя тише воды, ниже травы. Лучше отправиться в поместье неподготовленной, чем подготовиться и отправиться в лечебницу для душевнобольных, где над больными проводят ужасные опыты.

И отец, и мать, которая явно начала сомневаться в правильности своего решения поддержать мой отъезд в деревню, и доктор Петр Андреевич несколько раз приходили ко мне, пытаясь убедить отказаться от этой глупой, по их мнению, затеи. Но я стояла на своем. На электрический стул я всегда успею. А сейчас мне нужен покой. И в деревенской глуши я получу его с лихвой.

Я даже купленные книги не читала, чтобы не мозолить глаза своим отличием от прежней Ларисы Дмитриевны. Хотя внутренне меня потряхивало от нетерпения и хотелось как можно быстрее взяться за самообразование в области сельского хозяйства. Потому что до меня, как до утки на третьи сутки, дошло: пока я остаюсь финансово зависимой от родителей, именно они будут определять мою судьбу. Да, сейчас они пошли мне навстречу, но где гарантия, что и в следующих раз они поступят точно так же? Ее нет.

Поэтому мне нужно было во что бы то ни стало сделать так, чтобы убыточное поместье стало приносить доход, достаточный для моего содержания... Ну, и своего, разумеется. Если поместье по прежнему будет откусывать деньги отца, финансовой свободы мне не видать. Но я понятия не имела о каких суммах идет речь. Попытка выяснить у матери сколько денег мне нужно на жизнь, вызвала слезы и бурные переживания о том, что «бедная девочка» будет одна в деревенской глуши и непременно пропадет без родительской, или мужниной, заботы.

А отец и вовсе закатил глаза на просьбу показать мне финансовую отчетность по поместью. Мол, зачем тебе эти ужасные цифры, дорогая дочь. Ты все равно в них ничего не понимаешь. И ведь не скажешь, что я больше пятидесяти лет занималась именно тем, что анализировала финансовые отчеты.

Не знаю, как бы я выдержала последние дни без конских доз успокоительного. Груня смотрела на меня с подозрением, но молчала. В какой-то момент она снова резко поменяла свое поведение, превратившись в ту молчаливую сиделку, которой была раньше. Даже Петру Андреевичу перестала на меня жаловаться. И это выглядело очень подозрительно. Радовало только одно: когда я уеду, она останется здесь.

Последние три дня выдались особенно суматошными. Сборы вышли на финишную прямую и мне приходилось ходить буквально по лезвию ножа, отстаивая свои интересы. Например, мать велела упаковать весь мой гардероб, включая бальные платья и туфли в огромные дорожные сундуки. А когда я попросила такой же для своих книг, взглянула на меня изумленно и заявила, что книги мне не нужны. Я должна блистать на всех местных балах, чтобы подцепить хорошего жениха. Она сообразила, что так далеко слухи о моем сумасшествии не докатились, а значит у меня есть шанс удачно выйти замуж. Она мне даже список потенциальных женихов приготовила, измучив отца расспросами о соседях и их сыновьях.

Книги пришлось тайком распихивать по сундукам, вытаскивая оттуда ненужные мелочи: атласные туфли, веера, платки, покрывала и все прочее, что казалось мне не столь необходимым. Я бы, конечно, луче вытащила пару бальных платьев, чтобы сложить на освободившееся место всю собранную библиотеку. Но такой саботаж матушка заметила бы в два счета.

Я была так напряжена, что утро отъезда встретила с огромным облегчением. Еще несколько часов, я сяду в поезд, и рядом больше не будет никого, кто знал бы прошлую Ларису Дмитриевну, и ясно видел наши отличия. А значит я смогу немного расслабиться. И можно будет не бояться ляпнуть чего-то лишнего. Чужие люди не несут угрозу моей безопасности от электрического стула. А значит ошибку и оговорку легко можно будет перевести в шутку.

- Можно? - отец постучал в мою комнату, когда я закончила сборы и уже собиралась выйти. - Я хотел с тобой поговорить. До отъезда...

Я кивнула, позволяя войти, и ответила:

- Я все равно не передумаю, отец. - И повторила в тысячный раз за последнюю неделю, - я ни за что не поеду в лечебницу.

- Я не об этом, - отец попытался улыбнуться. Но у него ничего не вышло, губы судорожно дернулись и вместо улыбки получился оскал. - Я хотел дать тебе это...

Он протянул мне небольшую кожаную папку.

- Это государственные облигации... Если тебе придется туго, ты всегда сможешь обменять их в банке на деньги. - Вот теперь улыбка у него получилась лучше. - Тут не так много, но это все, что мне удалось скопить, дорогая.

- Отец, - мой голос дрогнул, а во рту резко стало сухо. Как будто бы вся влага рванула вверх, к глазам, мгновенно намочив ресницы. И я со слезами выдохнула, - спасибо...

И призналась, хотя могла бы промолчать:

- Мама уже отдала мне свои накопления... Я не могу взять и твои тоже...

- Я, знаю, мама мне все рассказала, - кивнул отец. И сделав шаг вперед, обнял меня... Впервые за все эти месяцы. И я тоже обняла его и уткнулась в плечо, мгновенно намочив темное сукно пиджака. - Поэтому и прошу тебя не торопиться и придержать бумаги. Чтобы получить доход с государственных облигаций, нужно выдержать их срок, а иначе за них вернуть меньше половины того, что заплатил я... Но если тебе вдруг станет тяжело, ты получишь за них достаточно, чтобы вернуться домой. Ты поняла?

Я кивнула, прижимаясь к отцу. Впервые за обе мои жизни. В той, прошлой, у меня не было такого любящего отца, как здесь. И пусть он хочет упечь меня в психушку, но ведь делает это не со зла. А потому, что думает, будто садисты-психиатры могут мне помочь.

- Вот и славно, - улыбнулся он. И отстранился. А потом заглянул в мои заплаканные глаза и с улыбкой добавил. - Кстати, я нашел того, кто сможет быть рядом с тобой и позаботиться о тебе, что бы ни случилось.

Я нахмурилась, попой чуя приближение неприятностей. И они не заставили себя ждать.

- Я перекупил контракт с Груней у лечебницы, и она едет с тобой.

- Что?! - ахнула я, чувствуя, как мгновенно высохли слезы. - Нет! Ни за что!

Еще не хватало, чтобы эта мегера отправилась со мной в поместье! Вот кого я там не хотела видеть, так это Груню.

- Это не обсуждается, дочь. - Твердо заявил отец, снова нахмурившись. - Кто-то должен позаботиться о твоем душевном состоянии. И я доверяю только ей.

Глава 19

Погода в день отъезда оказалась на редкость теплой и снежной. С ночи начал падать первый в этом году снег: крупные снежинки летели с темного неба, затянутого тучами, плавно и медленно. Ветра не было, вообще. Но матушка все равно нервничала, несколько раз умоляла отца отложить наш отъезд. Но он успокаивал ее и говорил, что мы едем не обозом, а по железной дороге, и никакая метель не заставит паровоз сбиться с пути. Но матушка все равно постоянно прикладывала платочек к глазам и всхлипывала.

Багаж, мой и Груни, которая притащила с собой один огромный сундук, похожий на те, что были у меня, и несколько больших узлов, погрузили на две подводы. Для нас матушка наняла карету.

К счастью, на вокзал родители не поехали и попрощались со мной на крыльце нашего дома.

Мать обняла меня и долго не отпускала, отчаянно рыдая и шепча что-то неразборчивое в ухо. То ли давала последние наставления, то ли говорила, как сильно она будет скучать. Но, думаю, в ее шепоте с лихвой было и того и другого. Ее слезы и объятия, заставили всхлипывать и меня. За эти два с хвостиком месяца, несмотря на все наши разногласия, именно матушка давала мне больше всего тепла. И я поняла, я тоже буду скучать по ней, по женщине, которая помогла мне вспомнить, что такое материнская забота и материнские объятия.

Отец был гораздо сдержаннее. Он повторил свои наставления, которые сводились к «веди себя прилично, не позорь семью» и «возвращайся, если будет тяжело одной» и которые он повторял мне на разный лад все семь дней подготовки к отъезду. Но если раньше я чаще всего пропускала эти слова мимо ушей, то сейчас, всхлипывая и вытирая слезы, выступившие на глаза после прощания с матушкой, кивала и клялась сделать все, чтобы отец был мной доволен.

А потом он помог мне залезть в карету, Груня уже сидела там, равнодушно пялясь в темноту. Я думала, буду радоваться, когда уеду. Но когда возница громко свистнул, и карета тронулась, ощутила, что в груди с болью рвутся тонкие струны, привязавшие меня к этой семье. И вроде бы моя жизнь здесь, в этом мире и в этой семье совсем не была безоблачной... Поначалу я, вообще, считала книжными героями. Да и потом разногласий между нами было гораздо больше, чем взаимопонимания. Но тем не менее, я успела привыкнуть к ним. И, наверное, даже полюбить...

Хотя, возможно, это были не совсем мои чувства. Может быть, это были чувства моего тела.

- Вот уж не думала, что вы, Лариса Дмитриевна, будете рыдать, уезжая из дома, - подала голос Груня. - Вы казались мне черствой и не способной на проявление любви...

Она сделала короткую паузу, но прежде чем я успела ответить, сказав, что не замечала за собой особой холодности, добавила:

- Душевные болезни всегда забирают теплоту в отношениях с близкими. И когда я увидела вас в первый раз, сразу заметила, как равнодушно вы смотрите на свою мать и на отца.

- Я люблю своих родителей, - выпалила я, чувствуя огромное желание вышвырнуть Груню из кареты прямо сейчас. Вот ведь мерзкая старуха!

- Теперь я это вижу, - кивнула она. И снова, сделав короткую паузу, в которую невозможно было вклиниться, произнесла, - вы, конечно, говорите и делаете много странного... Больше, чем любой из пациентов, за которыми я присматривала. Но чем больше я узнаю вас, тем сильнее мне кажется, что тогда я ошиблась... И вы не сумасшедшая... Хотя и очень странная... Не от мира сего...

Она говорила, делая перерывы между фразами. Но я только успевала набрать в грудь воздух, чтобы ответить, и продолжала молчать. И только когда Груня закончила говорить, разгадав мою главную загадку, выпалила:

- Вы ошибаетесь. Я из этого мира!

Старуха насмешливо фыркнула:

- Вот именно об этом я и говорю. Вы очень странная.

- Я странная?! - усмехнулась я, вспомнив, что лучшая защита, это нападение. - А вы? Вы разве не странная?! Думаете, я не замечаю, как вы в разговоре с моим отцом начинаете коверкать слова, будто бы стараетесь быть похожей на остальную прислугу. Хотя в обычное время говорите точно так же, как господа.

- И что здесь странного? - Груня усмехнулась. Но в ее глазах вспыхнуло что-то так похожее на застарелую боль. - Я свое происхождение не скрываю. И все, кому надо, знают почему я не похожа на другую прислугу.

- Я не знаю!

- А вам и не надо, - в этот раз усмешка была искренней. А боль снова спряталась глубоко в душе старухи, исчезнув из глаз без следа.

- Раз вы служите мне, то мне надо, - уперлась я...

Но старуха в ответ только расхохоталась. И когда перестала смеяться, жестко... гораздо жестче, чем она позволяла себе раньше, ответила:

- А я служу не вам, Лариса Дмитриевна. Я служу вашему отцу. Это он платит мне. Он, а не вы.

И ведь не поспоришь. Я сама на ее месте считала бы точно так же. И на месте отца. Всем известно: кто платит, тот и заказывает музыку. Мне же не осталось ничего, кроме как скрипеть зубами от злости и представлять в красках, с каким удовольствием я уволила бы Груню, если бы могла.

Нет. Я поправила себя. Надо думать не так. Надо думать по-другому. О том, с каким удовольствием я уволю эту старуху, когда начну зарабатывать. И это непременно случится.

На вокзал мы приехали немного раньше, до отправления поезда оставалось полчаса. И пока наш багаж выгружали из кареты, я решила прогуляться, осмотреться. Интересно же, как сильно эта реальность отличается от той.

Глава 20

Реальность отличалась сильно.

Любой, современный железнодорожный вокзал в Москве не только памятник архитектуры, но и настолько сложное сооружение, что вот так просто, с первого взгляда, и не разберешь куда идти, чтобы сесть на нужный поезд. А без указателей, которые встречаются на каждом шагу, вообще, легко заблудишься и потеряешься в переплетениях бесконечных путей, платформ, подземных переходов и эстакад.

Сейчас же железнодорожная станция в столице выглядела точно так же, как на какой-нибудь промежуточной станции, на которой не каждый поезд останавливается: сколоченная из грубых, наструганных досок сторожка рядом с большим строением, похожим на сарай с навесом, деревянная платформа и всего один путь. Как ни старайся, точно не заблудишься.

Все поверхности вокруг — и земля, и строения — были покрыты густой, угольной сажей, черноту которую не мог спрятать даже снегопад. Правда, я не сразу поняла, что черная грязь вокруг от угля. Только когда зашла за сторожку и увидела самый настоящий старинный паровоз. Такие я раньше даже в фильмах не видела. Там они, как-то поновее, посовременнее выглядели...

А этот был похож на толстую сигару, уложенный на три пары колес, причем передние были заметно меньше остальных. На носу цилиндра располагалась большая труба, похожая на перевернутый конус. Внизу она была очень тонкой, и казалась какой-то неуклюжей и готовой сломаться от малейшего ветерка. Если бы ее у самого основания не укрепили решеткой из толстых железных прутьев, то так, несомненно, и случилось бы.

Чуть дальше из «сигары» торчала еще одна труба. Или что-то похожее на трубу. Только в отличие от первой, эта труба была низкой, толстой и одинаковой по всей длине.

На другом конце основного цилиндра нашлось место для машиниста... По крайней мере именно так я поняла назначение неширокой площадки огороженной теми же железными прутьями. Перед ней был закреплен фонарь, который, вероятно, включали по ночам, чтобы дать сигнал о своем приближении.

Я засмотрелась на это чудо старинной инженерной мысли и сама не заметила, как подошла слишком близко.

- Барышня! - резкий оклик заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. За моей спиной стоял пожилой мужчина в тулупе, валенках и странной шапке-ушанке с круглым, как горшок, верхом. - Негоже вам туточки быть. Идите на платформу. А то замаретесь ишшо. Сажа-то, барышня, ежели на пальто ваше попадет, так ничем грязь не сведете... Чичас мы уже подадим вагоны-то.

Я медленно кивнула, только сейчас обратив внимание, что мимо меня то и дело снуют несколько рабочих с тачками, которые грузят уголь в небольшой вагон позади паровоза. Их черные лица сливались с черными одеждами и серным снегом... Как будто бы кто-то нарочно решил их замаскировать и сделать незаметными.

- Скажите, - уйти просто так не смогла, слишком сильным было любопытство, - а это паровая машина?!

Кивком указала на подобие паровоза...

- Она самая, - кивнул старик. - Недавно получили... Ох, барышня! Какие у нее мощща!

Он довольно засмеялся. Видно было, что старик этот гордиться паровозом ничуть не меньше, как какой-нибудь космонавт ракетой, способной долететь до Марса.

- Я уж двадцать лет, почитай, машинистом роблю на железке-то, а такой красоты еще не видал. Диаметр парового котла почти два аршина! Сто семьдесят две дымогарные трубы! А летит, барышня, будто птица. И за собой аж пять вагонов тащит... А вагоны, матушка, нынче не те, что раньше-то. Почитай цельный город увезти за раз можно!

Он говорил и говорил, смешивая технические термины с просторечьем, отчего его слова приобретали особую прелесть и завораживали. А он, наверное, так рад был, что «барышня» внимательно слушает, что сыпал цифрами и техническими подробностями, которые звучали для меня, как заклинание.

- А самое главное, барышня, знаете что?! - он хитро уставился на меня.

И я улыбнулась:

- Что?

- Нашенский это паровоз. В Коломне построили. Говорят, сам император Александр повелел для своего поезда такой же построить. И теперича по всей России-матушке на такой красоте ездит, - добавил он, мечтательно закатив глаза. И вдруг спохватился. - Ох, и заболтался я с вами-то! Робята, вона, уголь уж погрузили. Уж вагоны скоро подавать... Идите-ка вы, барышня, луче вон туда! Тама у нас на станции лавка есть. Товару всякого видимо-невидимо. Авось найдете что к интересу-то.

Он коротко поклонился и потопал к лесенке, которая вела наверх, на ту площадочку с фонарем. Интересно, я оглядела паровую машину... А где топка?! Ну, должен же кочегар куда-то уголь подбрасывать. Но как ни старалась угадать местоположение топки, так и не смогла.

Я бы, наверное, окрикнула старика и спросила, но в этот самый момент за спиной послышался скрип свежевыпавшего снега.

- Вот вы где, - Груня запыхалась и едва дышала. - Всю станцию оббегала, пока вас искала. Вы бы, Лариса Дмитриевна, не гуляли бы где попало. Тут и грязно, и небезопасно. Матушка ваша и батюшка были бы недовольны.

Ну, вот, начинается. Именно поэтому мне совершенно не нравилось присутствие Груни. Она всегда будет стоять надо мной, как надзиратель, как постоянное напоминание о родителях и их праве решать мою судьбу.

Но я была бы не я, если бы не осадила старуху:

- Это не ваше дело. Вы должны присматривать за мой. Вот и присматривайте. А что мне делать и куда идти или не идти, я буду решать сама. - отрезала я. И добавила, не позволяя ей ничего сказать. - А сейчас мы пойдем в лавку. Она там.

Ткнула пальцем в ту сторону, в которую указал машинист. И зашагала, не дожидаясь ответа Груни.

Глава 21

За снегопадом, и правда, пряталась крохотная лавочка. Вроде тех, что сейчас можно увидеть на сельских рынках: прилавок под небольшой, треугольной крышей.

Горы товаров были накрыты рогожкой от снега, поэтому с первого взгляда и не определить, что там лежало. Однако, стоило нам подойти, как торговка, тут же сдернула рогожку, демонстрируя россыпи всякой всячины, которая обычно продается на вокзалах и сейчас. Были тут и сувениры: разные глиняные деревянные, костяные и каменные безделушки, столь милые сердцу каждого путешественника. И бумажные открытки с узнаваемыми даже для меня видами кремля, расписанные вручную. И печатные пряники всех размеров, политые глазурью. И прозрачные леденцы на длинной щепочке, от которых так сильно пахло детством, что я не устояла.

- Дайте мне этот, - ткнула я пальцем в самого большого петуха с с огромным свисающим хвостом, отлитым столь искусно, что можно было различить каждое перо.

- Десять копеек, - обмерла торговка и одарила меня насквозь фальшивой улыбкой. - В тряпицу завернуть, госпожа?

- Больно уж дорого просишь, - буркнула Груня из-за моего плеча, пока я доставала деньги. - На ярмарке такие за три продаются...

- Ну, так идите на ярмарку-то, - не стала лезть за словом в карман торговка. - Только не поспеете. Михалыч-то уже топку раскочегарил, значица чичас вагоны подавать будет. И ждать, когда вы возвернетесь не станет. У него расписание...

С трудом выговорила она длинное и сложное слово.

- «Возвернуться», - передразнила Груня торговку, - может и не успеем. А вот без леденца вашего обойтись легко. Зачем вам, госпожа, сладость-то? Вы же не дитя, а девица на выданье. Пойдемте...

Она потянула меня за рукав. Я уже хотела возмутиться, мол, что ты, Груня, опять за меня решаешь? Но торговка успела первой:

- Ну, ладно, за семь отдам!

И только тут я сообразила, что прямо сейчас Груня торговалась. Я привыкла, что установленные цены незыблемы, никто не торгуется в супермаркетах. Моя матушка когда мы не так давно ездили на ярмарку, тоже не торговалась, платила столько сколько просили. То ли не принято, чтобы дворяне вели себя подобным образом, то ли она тоже не умела сбивать цену.

- Пять! - выкрикнула Груня громко, я даже вздрогнула от неожиданности. Никогда не слышала, чтобы она орала.

- Да, забирай! - расстроенно воскликнула торговка.

Я довольно рассмеялась и полезла в карман за кошельком. Но Груня успела быстрее. Сунула заранее приготовленные монеты торговке, схватила петушка и потянула меня прочь от прилавка.

- Пойдемте, госпожа. Нечего нам тут уже делать-то! - И пояснила, увидев мое возмущение, - отец ваш мне два рубля выделил вот на такие мелочи...

И в этот самый момент, нам в спину полетел жалостливый вой торговки.

- Да, что это делается-то, люди, добрые! Уж средь белого дня грабят. Ты, Марфа, за место заплати, городовому заплати, начальнику на лапу дай... А сама все за бесценок отдай. Да, где ж это видано, за такого петуха всего пять копеек-то?!

Я всегда считала себя равнодушной к чужим проблемам. У меня своих вагон и маленькая тележка, чтобы обращать внимание на других. Но сейчас громкий плачь торговки заставил меня почувствовать себя виноватой. Возможно, я просто забыла, что давным давно, когда была молодой, мой характер был намного мягче и добрее, чем в семьдесят четыре. И сейчас он потихоньку, по мере того, как я привыкала к своей новой жизни, возвращался.

Невольно замедлила шаг и обернулась...

Груня тут же схватила меня за рукав и, зашипев, словно змея, рванула меня прочь от торговых рядов. Вот только вместо того, чтобы послушно пойти за ней, я затормозила двумя ногами.

Не потому, что хотела доплатить торговке за петушка... Чувства чувствами, но разум подсказывал мне, что пять копеек на вокзале против трех на ярмарке не такая плохая цена. И она точно покрывает все дополнительные издержки торговки.

А потому, что увидела воткнутую в заднюю стойку, которую раньше от меня закрывала объемная торговка, газету с весьма говорящим названием «Скотоводство».

До этого момента я, вообще, не думала ни о каком скоте, в моих планах было выращивать пшеницу, рожь и ячмень, но сейчас мне непременно захотелось купить эту газету. А что?! Вдруг я решу завести корову? Или свиней? Надо же кому-то скармливать отходы от производства зерна. Когда листала книгу князя Васильчикова в книжной лавке, я успела зацепить взглядом информацию, что от пяти до пятнадцати процентов зерна теряется при уборке или списывается на некондицию. Дальше я прочитать не успела, но даже пять процентов это очень много. Почему бы не скормить их животным?

- Стой! - рявкнула я, с силой дергая Груню на себя. И взглянула на мгновенно замолчавшую торговку. - Мне нужна газета. Вон та...

Ткнула пальцем в заснеженный листы...

- Госпожа, да, зачем она вам-то?! - Взвизгнула Груня. - Вы ж девица! Незачем вам вовсе про такое читать!

Торговка, дернувшаяся было в сторону печатной прессы, замерла, растерянно глядя то на меня, то на Груню. Но газета не леденец. Тут я не намерена была уступать сиделке ни на шаг.

- Дайте газету!

- Госпожа, у меня и журналы имеются, - запричитала торговка, - про моду...

Я рассмеялась. И глядя ей в глаза тихо приказала:

- Газету дай... - А когда торговка, шокированная происходящим, послушно протянула мне сложенные листы «Скотоводство», повернулась к Груне, которая продолжала тянуть меня в сторону. - Рассчитайся...

И схватив газеты потопала на перрон абсолютно довольная собой. Будет чем заняться в дороге. Потому что все книги я тщательно попрятала в сундуки, не подумав, что их погрузят отдельно, в специальный багажный вагон.

Глава 22

Вагоны, которые «подал» Михалыч, меня удивили. Я-то ждала чего-то похожего на те, в которых ездила сама: узкий коридорчик и множество дверей купе. Но здесь двери купе выходили прямо на перрон. Да, и сами вагоны выглядели немного странно.

Во-первых, у них не было тамбуров. Между вагонами во время движения не походишь, если, конечно, ты не экстремал-адреналинщик, готовый танцевать на живой, движущейся сцепке, которая в любой момент может превратить тебя в инвалида. Это в лучшем случае.

Во-вторых, они отличались по цвету и по степени изношенности. Самый новый и самый большой сиял свежей синей краской и располагался в голове поезда. Над его крышей возвышалась труба, над которой вился еле заметный дымок. Далее было два желтых вагона, в одном их которых мне и предстояло ехать, если судить по номерам в билетах. Труб у нас не было, да, и сами вагоны выглядели куда более потрепанными. А вот последние два вагона больше всего были похожи на современные. У них и цвет был зеленый, и вход в вагон был всего один... Правда, краска на них облупилась, оконные проемы никто не застеклил, несмотря на жуткий холод. Впрочем, у них и двери, как таковые отсутствовали.