Помещица

Таких мелочей было много. Я старалась не просить ничего, чего не могло быть в какие-нибудь средние века, но всё равно часто промахивалась. Быстро поняла: лучше молчать и ничего не просить, да и вообще ничего не делать. Потому что улыбалась и поворачивала голову я тоже не так, как раньше. Это нервировало моих близких, укрепляя их подозрения о моём душевном нездоровье, и меня тоже. Появился страх, что окружающие очень быстро догадаются: я не та, за кого себя выдаю.

О том, что мне грозит в таком случае, я думать не хотела. Вряд ли что-то хорошее.

Между тем слухи о моём сумасшествии, вопреки стараниям отца и доктора, стали просачиваться наружу и расползаться по салонам столицы. Поначалу шепоток звучал тихо и не особенно осложнял нам жизнь. Но постепенно голоса становились громче и слышнее, вызывая у родителя вполне обоснованное беспокойство.

Отец старательно скрывал от нас наличие такой проблемы: ни я, ни мама ни о чём не догадывались. Гром разразился примерно через два месяца после моего появления в новом мире, когда дни стали ощутимо короче, а утра — холоднее. До того, как прислуга растапливала печи, я мёрзла даже под пуховым одеялом, хотя до зимы было ещё далеко.

Отец зашёл ко мне в комнату сразу после обеда. Обычно он навещал меня по вечерам, а я притворялась уставшей, чтобы визит не затягивался. Несмотря на его доброе отношение и тепло в душе по отношению к нему, я всё равно боялась и не доверяла.

Как назло, в тот день я чувствовала себя скверно: шрам невыносимо зудел, в голове били колокола, а тело казалось слегка онемевшим, непослушным и ещё более чужим, чем обычно. Такое случалось нечасто, но подобное состояние неизменно откатывало моё выздоровление на несколько дней назад. Единственным средством от этой уничтожающей боли был обезболивающий укол, и я отправляла Петру Андреевичу записочку с просьбой о помощи.

— Лариса, дорогая, — отец присел в кресло и тяжело вздохнул, — сегодня утром пришло письмо от барона…

Бароном у нас называли моего будущего свёкра.

— Что ему нужно? — равнодушно спросила я.

Проблему предстоящего замужества за незнакомым человеком я пока не воспринимала как существенную. По сравнению с физическим здоровьем она казалась далёкой и чересчур мелкой, чтобы обращать на неё внимание. К тому же жених в последнее время не докучал визитами, и я почти забыла о его существовании.

Отец снова вздохнул и взглянул на меня виновато:

— До него дошли слухи о твоём… — он запнулся, — нездоровье.

— И что? — спросила я с той же интонацией.

Мне это было не особенно интересно. Больше всего хотелось выгнать отца из комнаты, попросить Груню зашторить окна, чтобы как можно меньше света проникало внутрь, и замереть, свернувшись калачиком в позе эмбриона. Но я чувствовала: пока он не договорит, будет сидеть рядом. А голова так сильно разболелась, что ни о чём другом я думать не могла.

Отец вздохнул в третий раз и честно ответил:

— Они отказались от помолвки… Мне очень жаль.

Глава 10

Отец ушёл. Выглядел он растерянным и обескураженным, словно ждал от меня иной реакции, нежели равнодушное «Хорошо».

А я забыла о причине его душевных терзаний уже через минуту, сосредоточившись на своих физических страданиях. Велела Груне отправить записочку Петру Андреевичу, чтобы он пришёл как можно скорее. Я хотела попросить его сделать еще один обезболивающий укол. (К сожалению, я не могу назвать самое распространённое средство для облегчения боли, которое использовали в медицине в конце XIX века, но именно этот препарат стал причиной последующих радикальных решений.)

В последнее время доктор всё чаще отказывал мне в этой просьбе. Объяснял, что рана уже зажила, а боль, которую я испытываю, вовсе не физическая.

И сегодня, выслушав мою просьбу, он нахмурился:

— Лариса Дмитриевна, мне кажется, вы стали злоупотреблять моим хорошим к вам отношением. Не стоит так делать, — укоризненно вздохнул он, откинувшись на спинку стула, заботливо подставленного Груней. Доктор не признавал мягкие кресла, утверждая, что это вредно для спины. — Рана совсем затянулась, и ваше состояние не настолько тяжёлое, чтобы вы не могли обойтись без укола.

— Вы не понимаете, — простонала я, прикрыв глаза: даже тусклый свет, пробивавшийся сквозь задернутые шторы, вызывал резкую боль. — У меня страшная мигрень. Поможет только ваше волшебное лекарство!

— Раньше, до несчастного случая, вы не страдали головными болями, — обеспокоенно взглянул на меня Пётр Андреевич. Чуть привстав, пощупал приятно-прохладной ладонью мой лоб и задумчиво добавил: — Возможно, пуля повредила лицевой нерв…

— Скорее всего, — отозвалась я шёпотом. — Пожалуйста, доктор, помогите…

— Пётр Андреевич, — бесцеремонно вмешалась в нашу тихую беседу Груня. Когда доктор посмотрел на неё, выпалила: — Сейчас батюшка её приходил. Сказал, что господин барон разорвал помолвку…

— Это правда, Лариса Дмитриевна? — спросил он.

— Угу, — отозвалась я. — Только какое это имеет отношение к моей мигрени, Пётр Андреевич?

И снова вмешалась Груня:

— Они велели закрыть окна и позвать вас сразу, как ушёл их отец, — заявила она.

— И что?! — фыркнула я и повторила: — Какое это имеет отношение к моей мигрени?

— Лариса Дмитриевна, — в голосе доктора прозвучало сочувствие, — мне жаль, что вас так расстроило случившееся… Но, как я и говорил, вас мучает не физическая боль, а душевная. И лечить её нужно совсем другими способами… Я не стану давать вам обезболивающее.

— Пётр Андреевич, — я начала нервничать, — разве я много прошу? Всего лишь один укол…

— А сегодня утром, — опять влезла Груня, — матушка Ларисе Дмитриевне дамский журнал принесла. Так она его читать не стала, а попросила газету ей принести. И читала!

— Груня! — зарычала я. Вот ведь ябеда! И главное, не понятно, почему после её слов глаза Петра Андреевича подозрительно округлились. Это явно неспроста. Я опять прокололась на какой-то мелочи. До вчерашнего дня я газет не просила, просто не задумывалась о них... Решила заступиться за себя: — Да, читала! Должна же я знать, что в мире происходит. Что тут такого?

— А потом ещё фыркала, — Груня никак не унималась, — говорила, что надо пойти на бесстыжевские курсы!

— Бесстыжевские курсы?! — ошеломлённо округлил глаза доктор и растерянно взглянул на меня. — Лариса Дмитриевна?!

— А вы, Пётр Андреевич, больше Груню слушайте, — буркнула я. — Она вам ещё и не такое скажет…

Шокированный доктор продолжал смотреть на меня, растерянно моргая. Я пояснила:

— Не бесстыжевские, а Бестужевские. В газете новость была, что в Питере в Александровской гимназии открыли Высшие курсы для женщин, которые возглавил Бестужев. — И ляпнула прежде, чем сообразила, что именно говорю: — Моя прабабка там училась…

Меня словно ледяной водой окатило. Я замолчала, вытаращившись на доктора, прикусила язык до крови и замерла в ожидании его реакции. Но он был настолько ошеломлён «бесстыжевскими» курсами, что ничего не заметил.

Так мы и сидели молча… Минуты три, не меньше. Потом Пётр Андреевич очнулся первым:

— Кхм, — прокашлялся он и встал, — мне надо срочно поговорить с вашим отцом, Дмитрием Анатольевичем…

Стремительно умчался из комнаты, забыв свой кофр, который разложил на столе. Груня тут же подорвалась, сгребла все пузырьки и склянки, подхватила кофр и рванула вслед за доктором, отчаянно крича.

А я расстроенно сползла вниз с подушек… Надеюсь, меня не сожгут на костре, как какую-нибудь еретичку. Или не убьют каким-нибудь другим способом. Всё же 3октября 1878года (дату я подглядела в газете) — это не пятнадцатый век. А Российская империя — не Европа.

Зато мигрень прошла. И без укола.

Глава 11

Отец с матерью примчались через полчаса. И это даже хорошо: я не успела накрутить себя до полного отчаяния, хотя уже двадцать раз мысленно попрощалась с жизнью.

Матушка рыдала громко и отчаянно. Плюхнувшись в кресло, она закрыла лицо ладонями. Плечи её тряслись, а сквозь сжатые пальцы прорывались всхлипы, в которых при должном старании можно было различить слова молитвы.

Отец присел на край кровати. Бледный, резко осунувшийся, он сжал мою ладонь и молча смотрел на меня. А я не могла поднять на него глаза: мне казалось, что в его взгляде я увижу смертный приговор.

Наконец, когда молчание, прерываемое лишь слёзной молитвой матери, стало невыносимым, отец заговорил:

— Лариса, девочка моя, мне очень жаль, что всё так случилось… Но я принял решение. И Пётр Андреевич поддержал меня. Сказал, что это лучший выбор для тебя.

Я сжала губы, чтобы не сказать чего-нибудь необдуманного, и всё-таки взглянула на отца. Замерла, ожидая вердикта. Он слегка поежился под моим тяжёлым взглядом и, глубоко вздохнув, продолжил:

— Ты отправишься в лечебницу как можно быстрее.

— В лечебницу?! — перебила я, и сердце в груди заколотилось от ужаса. — Ты хочешь упечь меня в психушку?!

— В лечебницу, где лечат душевные расстройства, — подтвердил мои опасения отец. Натянуто улыбнулся: — Тебе там будет хорошо. Там тихо и очень спокойно. А ещё там очень хорошие врачи…

— Они погубили мою мать! — сквозь рыдания выкрикнула матушка. — Теперь ты хочешь отдать им и мою дочь!

Я удивлённо и растерянно взглянула на неё. Ни разу я не поинтересовалась, что стало с моей бабкой после того, как её сумасшествие начало угрожать окружающим. Хотя все вокруг давно проводили параллели между нашими состояниями, сама я этого не замечала. И даже не думала, что меня ждёт такая же судьба…

— Агнелина, дорогая, — отозвался отец, — ты знаешь, что всё было не так… Рвотное и слабительное ещё никому не навредили. И твоя мать чувствовала себя гораздо лучше… Лечение успокоило её. Она перестала доставлять проблемы.

— Они убили её! — закричала мать. — Убили! Ты же знаешь!

Отец тяжело вздохнул:

— Это был несчастный случай. Клизмы с хлораргидратом получали все пациенты лечебницы. Твоей матери просто не повезло.

Он держал меня за руку и успокаивал мать, не замечая, как каждая его фраза заставляет меня округлять глаза от удивления и страха. Рвотное?! Слабительное?! Клизма с какой-то дрянью, которая убила мою бабку?!

Мне стало плохо. Тошнота подкатывала к горлу, хотелось исчезнуть, сбежать…

Но отцу, казалось, было мало. Он продолжал говорить, успокаивая мать и ещё сильнее пугая меня:

— Ты сама слышала: Пётр Андреевич сказал, что лечебница приобрела новую установку, которая лечит нервы с помощью электричества… Это новейшая методика с отличными результатами. Не пройдёт и пары месяцев, как Лариса придёт в себя и вернётся домой…

Электричество?! В голове зашумело. Адреналин хлынул в кровь, заставляя сердце выпрыгивать из горла и даря смелость и силы на то, на что ещё пять минут назад я была не способна.

— Нет, — тихо ответила я и выдернула руку из ладони отца. — Я не поеду в лечебницу. Никогда и ни за что. Если вы так хотите избавиться от меня, то скажите, и я просто уйду…

— Ну куда ты уйдёшь, дорогая?! — истерически выкрикнула мать, всплеснув руками. — На улицу?!

— Хотя бы туда, — тихо и твёрдо ответила я. — Лучше сдохнуть в подворотне, чем мучиться на электрическом стуле. Вы вообще в курсе, что очень скоро таким способом будут казнить самых жестоких преступников?!

— Ты преувеличиваешь, — нахмурился отец. Он тоже не заметил, что я в очередной раз допустила ошибку, выдавая себя. — Лечебница — это лучший выбор для тебя… Это очень тихое место с хорошим уходом и всеми удобствами…

— Выбор?! — Я медленно поднялась на постели. Адреналин, плескавшийся в крови, выжигал всё, что оставалось во мне чужого. Проникал в каждую клеточку организма, помогая принять это тело как своё собственное. — Нет, отец, это не выбор. Выбор — это другое. А то, что вы собираетесь сделать со мной, называется жестокостью и садизмом.

— Лариса! — возмутился он, пытаясь меня перебить. Но я не позволила.

— Я ни за что не поеду в лечебницу, — отрезала жёстко. Мой голос звенел, наполняясь металлом. Впервые за всё время в этом мире я чувствовала себя собой. Только сейчас осознала, что всё это время жила закутанная в тонкую полупрозрачную пелену, которая мешала мне полностью принять новый мир вокруг. Отсюда — слабость, болезненность, сонливость и желание избавиться от ощущения нереальности с помощью «волшебного» укола. — И если ты говоришь о выборе, то должен быть ещё один вариант. Иначе все твои слова — ложь!

— Другой вариант?! — рявкнул отец. Ему явно не понравилось моё сопротивление. Он тоже потерял терпение и вспылил. — Ты хочешь другой вариант?!

— Да, — кивнула я. — Хочу…

— Хорошо, — голос отца звенел металлом ничуть не хуже моего. — В таком случае ты можешь сделать выбор: либо отправиться в лечебницу, либо — в своё поместье! Одна! Без денег и прислуги!

— Отлично, — кивнула я. — Значит, я выбираю поместье. Ты дашь мне время на сборы или мне уйти прямо сейчас?!

Я была так зла, что, если бы отец сказал уйти прямо сейчас — в одной ночной сорочке и босиком, — я бы ни секунды не сомневалась. Встала бы и ушла.

И он был зол на меня точно так же. Я видела это по его глазам.

— Дмитрий! — неожиданно на помощь пришла мать. — Если ты выгонишь дочь из дома, то я уйду вместе с ней. Подам на развод, заберу детей и…

Она не договорила, замолчала. Но я ясно услышала то, что не было произнесено: «угольную шахту»… Это ведь её имущество, её приданое. И отец не имеет никакого права претендовать на эти доходы…

И он отступил. Хотя, справедливости ради, возможно, слова матери не сыграли той значительной роли, которую я им приписала. Возможно, эта вынужденная пауза дала время выплеснуть гнев и немного успокоиться.

— Хорошо, — произнёс отец тихим ледяным тоном, от которого зябкие мурашки побежали по телу, остужая и мою злость. — Раз ты сделала такой выбор, у тебя есть неделя на сборы. А через неделю ты сядешь в поезд и уедешь.

— Договорились, отец, — склонила я голову.

Глава 12

Отец стремительно выскочил из моей спальни. За ним, бросив на меня умоляющий взгляд, умчалась мать. А я осталась одна — если не считать замершей за пределами светлого круга от расставленных рядом с кроватью свечей Груни.

Медленно подойдя к окну, я одёрнула плотную штору и выглянула наружу. На стекле, словно в полупрозрачном зеркале, отражалась я — хрупкая темноволосая девушка с симпатичным лицом и маленьким, но заметным шрамом на левой щеке. Доктор был прав: шрам легко спрятать под волосами.

Большие глаза, тонкая шея, острые ключицы, выглядывающие из-под ворота широкой ночной сорочки… Я впервые видела новую себя целиком. Одного взгляда хватило, чтобы понять: за моей спиной — поколения благородных предков, которым не приходилось тяжело работать, чтобы прокормить себя и свою семью.

Но я не они. Свою жизнь и свободу я готова выгрызать зубами. Поеду даже в чёртово поместье — если я правильно помню, оно находится в какой-то глуши.

Конечно, я предпочла бы остаться в городе: здесь больше работы. Особенно для молодой девушки с сорокалетним опытом в финансах. Такого специалиста любой купец или фабрикант оторвёт с руками и ногами. Но сейчас лучше не противиться отцу. Время другое — не то, к которому я привыкла в прошлой жизни. Здесь женщина имеет ровно столько свободы, сколько готов ей отдать мужчина: отец или муж.

Я уже продавила отца, вынудив изменить решение. Излишняя настойчивость может обернуться против меня.

Главное — подготовиться. Разузнать побольше о поместье: сколько там земли, в каком состоянии дом. Подумать, где взять денег на первое время. Потом я найду способ заработать на жизнь. Буду выращивать овощи, заведу кур… Пусть я городской житель и никогда не держала в руках лопату, но не боги же горшки обжигают. Справлюсь. Уж себя точно прокормлю. Наверное…

Зато не попаду на электрический стул. О том, как жестоко обходились с душевнобольными, я читала, но никогда не думала, что сама могу оказаться в ситуации, когда мне будет угрожать жуткое «лечение».

— Госпожа, — тихо подошла сзади Груня, — вам спать пора. Режим нельзя нарушать, а то завтра будете не в себе.

Я развернулась и уставилась на сиделку. Сейчас, когда я стояла на своих ногах, оказалось, что она едва достаёт мне до плеча. И вовсе не такая грозная. Более того, у меня появилось чувство, что я легко справлюсь с ней, если старуха вдруг вздумает принудить меня к чему-нибудь силой — как раньше.

Вспышка ярости не прошла даром. Я чувствовала новое тело своим, словно наконец разобралась в переплетении нервов и мышц и «надела» его правильно.

— Госпожа… — Груня удивлённо моргнула и отступила на шаг. — Пётр Андреевич будет недоволен…

— Главное, — усмехнулась я, — чтобы я была довольна.

Прежде чем Груня успела что-то ответить, я приказала:

— Подай мне халат и отведи в библиотеку. Хватит валяться — пора брать жизнь в свои руки.

— Я не могу… Ваш папенька будет недоволен, — сиделка решила пойти другим путём. — Он велел не выпускать вас из вашей комнаты.

— Тогда я сама найду то, что мне нужно, — решительно отодвинула я Груню и шагнула к двустворчатому шкафу, где висела моя одежда.

Сдёрнув с крючка первый попавшийся балахон, который сочла подходящим для ночной прогулки по дому, я накинула его на плечи. Повернувшись к сиделке, улыбнулась:

— А если ты пожалуешься отцу, то я найду способ сделать так, чтобы ты никогда не забыла эту неделю до моего отъезда. Ты поняла?

В глазах Груни мелькнуло что-то — растерянность пополам с удивлением. Она сделала шаг назад и склонила голову:

— Как скажете, госпожа…

Потом, не поднимая взгляда, добавила:

— Библиотека через две двери направо по коридору. И вам лучше взять свечу с собой…

В библиотеке я провела половину ночи и выяснила следующее.

Во-первых, этот мир не был нашим прошлым, хотя оказался очень похож. Да, Российской империей правил Александр Второй, а большинство знатных родов носило знакомые фамилии. Однако на востоке территории империи заканчивались на берегах Волги. За великой русской рекой располагалась ещё одна большая страна — Тартария, граничившая с Китаем.

Казахстан оказался чуть больше и назывался Казахским ханством. Никакой Монголии на карте и в помине не было — как и многих других государств.

На западе Россия занимала половину современной Европы, разделив её с Германией (в которую входили наши Румыния, Сербия и Черногория) и Османской империей, захватившей всё остальное.

Со всеми соседями уже почти сто лет, то есть со времён Павла Первого, были заключены мирные договоры, которые соблюдались всеми сторонами. Да, изредка случались стычки на границах, и некоторые приграничные территории за этот век переходили из рук в руки. Но в основном границы оставались там же.

В остальном история наших миров отличалась не особенно сильно. Я не большой знаток исторических фактов, но восстание декабристов 1825 года было и тут. Отмена крепостного права в 1861 году прошла точно так же, как у нас: крестьян освободили, но землю они должны были выкупать за деньги, которых у них не было. Фактически ничего не изменилось — кроме того, что прекратилась торговля людьми. Лишь в некоторых деревнях, где помещики особенно лютовали, население полностью разбежалось.

Ничего конкретного про своё поместье я не узнала. Впрочем, вряд ли эта информация вообще хранится в библиотеке. Скорее всего, все документы находятся у отца. Я решила, что завтра непременно поговорю с ним о моём будущем месте жительства.

Глава 13

Но утром поговорить с отцом не получилось. После ночного бдения в библиотеке я проспала почти до обеда. Груня пыталась впихнуть в меня завтрак, как обычно не обращая внимания на мои желания. Но стоило ей тронуть меня, как я, не открывая глаз и не отрывая головы от подушки, рявкнула на неё — и она тут же отстала, дав мне выспаться.

Встала я ближе к обеду и велела Груне приготовить ванну. Хватит обтираний — я человек, а не котёнок. К счастью, в нашем доме уже были водопровод, горячая вода и канализация, так что я с удовольствием смыла с себя двухмесячную грязь и пот.

Одеваться мне помогла сиделка — тут её помощь оказалась как нельзя кстати. Одежда здесь совсем непривычная, а в ворохе нижнего белья можно утонуть. Сначала мне казалось, что, надев на себя все эти тряпки, я стану похожа на колобка. Но, как ни странно, три нижние юбки не превратили меня в бабу на самовар — смотрелись вполне органично. Смущало лишь непривычно глубокое декольте у повседневных домашних платьев. Вряд ли это было требованием моды: у матушки точно такие же наряды выглядели гораздо скромнее.

Потом я потребовала принести нормальный завтрак — не этот опостылевший до тошноты больничный «кисель» на мясном бульоне. Я готовилась к тому, что Груня встанет на дыбы, и собиралась биться за право есть то, что хочется. Но она лишь кивнула и исчезла за дверью. Через несколько минут вернулась с подносом, заставленным тарелками с разными вкусностями.

После двухмесячной диеты даже обычный куриный суп с сухариками и запечёнными корзиночками из слоёного теста с начинкой, напоминавшей жюльен, казался пищей богов. А тонкие, до полупрозрачности, ломтики копчёной рыбы, свёрнутые красивыми цветочками с серединками из чёрных маслин, едва не заставили меня плакать от умиления — настолько это было красиво и вкусно.

Я проглотила всё без остатка, но не остановилась, хотя отвыкший от нормальной еды желудок уже протестовал. Съела ещё тарелочку ароматного жаркого из нежнейшей телятины с брусочками картофеля, белыми грибами и сметаной.

Осоловев от сытости, я несколько минут сидела за столом, тупо пялясь в стену. Думала, что больше не смогу запихнуть в себя ни кусочка, но тут Груня принесла чай и огромный кусок роскошного пирога с клубничным джемом и взбитыми сливками — и совершила невозможное.

— Груня, — прошептала я, стараясь не дышать слишком глубоко, чтобы лёгкие не давили на желудок, — передай повару, что он мастер своего дела. Но попроси в следующий раз делать порции вдвое меньше. А то мне очень скоро придётся менять весь свой гардероб.

— Как скажете, госпожа, — немедленно отозвалась Груня.

Я прикрыла глаза и словно задремала прямо на стуле, отрешившись от окружающего пространства. Активными оставались только мысли. Я размышляла о том, что хорошо бы собраться с силами и дойти до матери. Мне казалось важным поговорить с ней до того, как начну расспрашивать отца. Вчера она недвусмысленно дала понять, что в семейном споре скорее на моей стороне, чем на стороне второго родителя. Если удастся окончательно перетянуть её на свою сторону, возможно, получится продавить отца на некоторые уступки.

В пылу ссоры кажется правильным уйти в ночной сорочке и домашних тапочках, зато с гордо поднятой головой. Но когда эмоции утихают, здравый смысл берёт верх — и то, что казалось достоинством, превращается в истеричную глупость. Долго ли я проживу в таком случае? Вряд ли. Замерзну и умру в подворотне в первую же ночь — максимум во вторую.

А я помирать не хочу. Раз судьба дала мне второй шанс, значит, всё это было не просто так. Значит, я должна попробовать прожить лучшую жизнь здесь, в этом мире. Значит, нужно не хлопать дверями и не задирать нос, а убедить отца поступить так, как мне хочется. Я хотела остаться в городе, найти работу, а потом съехать от родителей.

— Груня, — позвала я сиделку.

Она тут же оказалась рядом, приобняла за спину — будто испугалась, что я сейчас упаду — и с тревогой заглянула в глаза. На миг показалось, что она сейчас подхватит меня на руки и унесёт в кровать. Я поторопилась её остановить:

— Всё хорошо. Я в порядке.

Груня тут же выпустила меня и отступила.

— Скажи, моя матушка дома? Никуда не ушла?

— Да, госпожа, — тут же отозвалась Груня. — Вашей матушке нездоровится, и она не выходит из комнаты. Пётр Андреевич к вам только на миг заглянул и с самого утра сидит возле госпожи.

— Что с ней?! — встревожилась я и открыла глаза.