Помещица

Я не играла, не притворялась — мне на самом деле было жаль несчастную Ангелину Егоровну. И не только потому, что мне так нужна была её помощь. Не только…

— Не знаю, — пожала плечами Груня. — Вроде бледная немощь…

«Бледная немощь?! — подумала я. — Что это вообще такое?»

Порылась в памяти, пытаясь найти хоть что-то похожее в списке болезней, известных обывателю, но безуспешно.

С трудом поднявшись (хорошо, что повседневные платья без корсетов — иначе бы сейчас не встала), я приказала:

— Отведи меня к матушке.

Глава 14

Ангелина Егоровна лежала в постели и на самом деле выглядела той самой «бледной немощью». Она даже не открыла глаза, когда я вошла — кажется, спала. Рядом с ней, читая тонкую книжку с серой обложкой, на деревянном стуле сидел доктор.

— Пётр Андреевич, что с ней? — я тихонько, на цыпочках подкралась к нему и замерла, схватившись за высокую спинку стула.

— Ничего страшного, Лариса Дмитриевна, — так же шёпотом ответил он. — Всего лишь бледная немощь. Вашей матушке нужно немного отдохнуть.

Я была настолько уверена, что Груня брякнула какую-то ерунду, что даже немного растерялась:

— Что-то не припомню такую болезнь.

Доктор, не меняя позы, поднял на меня взгляд и, глядя поверх круглых очков, сообщил:

— Это неудивительно, Лариса Дмитриевна. Потому что ваша матушка не больна. А вот ваша собственная болезнь очень быстро прогрессирует, и с каждым днём память всё больше будет подводить вас. Именно поэтому я настоятельно рекомендовал Дмитрию Анатольевичу отправить вас в лечебницу немедленно, чтобы замедлить процесс. Использование электрического тока показывает очень хорошие результаты в случаях, подобных вашему.

Он потряс книжкой, не замечая, что после этих слов меня непроизвольно передернуло от вспыхнувшей к нему неприязни. И этот доктор мне нравился?!

— Да вы просто садист! — вырвалось у меня. Но я не стала извиняться. Наоборот, дала волю эмоциям, позволяя себе говорить всё так, как чувствовала: — Это совершенно дикая и отвратительная жестокость по отношению к людям! Издеваться над беспомощными пациентами, пропуская через их тела электрический ток, и называть это безобразие лечением могут только полные отморозки, не знакомые даже с зачатками медицины! И вообще…

— Лариса?! — мать открыла глаза, перебив мой возмущённый вопль и не позволив сказать то, что рвалось с языка. А рвалось оттуда откровение о том, что такое лечение через сто лет получит название «карательная психиатрия», потому что убивает людей гораздо быстрее, чем их болезнь. — Девочка моя… Как ты?

Её голос был тих и слаб. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, а в глазах сияла тихая радость.

— Хорошо, — голос на миг дрогнул, выдавая вспыхнувшую внутри жалость. Злость на доктора и желание высказать ему всю правду моментально схлынули, не оставив ни следа. — Я хотела бы поговорить с вами наедине…

Ангелина Егоровна бросила извиняющийся взгляд на Петра Андреевича, и тот мгновенно всё понял. Степенно поднялся, заложил страницу закладкой и положил книгу на стул, безмолвно сообщая нам, что выходит лишь на минуточку. Поклонившись, он вышел.

Мы остались одни.

— Лариса, — матушка слабо улыбнулась, — я так рада, что тебе лучше… Мне больно было видеть тебя слабой.

— Со мной правда всё хорошо, — улыбнулась я. — Но я хотела бы задать вам несколько вопросов по поводу отъезда в поместье…

Но матушка поняла всё не так. Она высвободила руку из-под одеяла и обхватила мою ладонь сухими, прохладными пальцами.

— Девочка моя, мне жаль… Но для тебя это лучший вариант. Я не хотела бы, чтобы отец отправил тебя в лечебницу… Они убили мою мать, — повторила она то, что я уже знала. — И не беспокойся. У меня есть кое-какие сбережения — тебе хватит на пару лет экономной жизни. А потом Ольга вернётся из пансионата, и мы сможем выделить тебе ежемесячное содержание…

Столько искренней заботы и материнской любви было в этих словах, что у меня сами собой увлажнились глаза, а сердце забилось от чего-то тёплого по отношению к женщине, родившей меня в этом времени и в этом мире. Я шмыгнула носом… и неожиданно нагнулась, обняв её за плечи. Прошептала, уткнувшись лицом в мягкие, чуть подернутые сединой волосы, от которых слегка пахло лавандой:

— Спасибо…

Я и правда была ей бесконечно благодарна. Теперь я более-менее знала историю моей новой семьи и понимала, сколько значит для них возможность поддерживать тот уровень жизни, который привычен и уважаем в кругу друзей и знакомых.

Всё точно как у нас. Если кто-то из знакомых живёт бедно, но при этом у них дома чистота и порядок, все одеты в приличную, пусть даже аккуратно заштопанную одежду, то с такими общаются, таким помогают. И никто не задумывается, чего стоит матери и отцу семейства поддерживать эту видимость нормальности. Сколько труда они вкладывают в то, чтобы не опуститься на дно.

Это ведь легко. Очень легко. Нужно только расслабиться и позволить себе после тяжёлого рабочего дня забить на стирку и уборку, расслабиться самым простым способом из всех возможных — употребив пару рюмочек. И всё… Такую семью уже не спасти. Они очень быстро скатываются вниз, в маргинальную среду, и тут же теряют старый круг общения.

Да, здесь моя семья выше по социальному уровню, чем я была там, в старом мире. Но разве суть от этого меняется? Нет. И мои родители из кожи вон лезут, чтобы оставаться там, где родились, и не опуститься.

— Да что ты, — чуть смущённо улыбнулась она и, обнимая меня слабыми руками, прошептала: — Ты же моя дочь. И я тебя люблю… Хотя о таком и не принято говорить…

Она тихонько рассмеялась, щекоча моё ухо дыханием. А у меня в душе горело пламя, мешавшее дышать. Оно вырвалось из груди слезами, от которых мгновенно намокло всё вокруг.

— Я тоже, — всхлипнула я, — тоже тебя люблю.

И я не врала. Я говорила искренне. Я впервые за долгие годы чувствовала себя маленькой девочкой в маминых объятиях…

Я ведь пришла к ней за помощью. А мне даже просить ни о чём не пришлось, потому что мама подумала обо всём раньше меня. Да, только ради этого мгновения стоило умереть и попасть в этот мир.

Наверное, в этот самый миг я до конца приняла свою новую жизнь, новую личность, новую семью и новый мир.

Глава 15

Дальше мучить мать я не стала. Наш разговор выпил все её силы. Когда я выплакалась и отпустила её, она упала на подушки — измученная и уставшая — и слабо улыбнулась:

— Ты уж прости, дорогая, но с отцом тебе придётся говорить самой. — Она опять подумала обо всём раньше меня. — Я слишком слаба, чтобы быть рядом. Но я постараюсь заранее убедить его быть к тебе снисходительнее.

— Хорошо, мама, — кивнула я. — Спасибо.

Я вышла в коридор и, закрыв дверь, прислонилась к прохладной стене. Закрыла глаза… В душе всё ещё было влажно от слёз, которые так и не смогли пролиться: глаза опухли, перекрыв слёзные каналы.

Не знаю, сколько я так стояла, размеренно дыша и пытаясь прийти в себя, но меня окликнул вернувшийся доктор:

— Лариса Дмитриевна, с вами всё в порядке?

Я кивнула. На душе скреблись кошки. Я знала, что должна тщательно скрывать: в теле юной Ларисы Дмитриевны находится душа пожилой женщины из другого мира. Из мира, где «бледная немощь» — скорее дразнилка, чем медицинский термин.

— Доктор, — проигнорировала я его вопрос, — а вам не кажется, что состояние матушки вызвано какой-то инфекцией? Это очень похоже на интоксикацию организма.

Пётр Андреевич нахмурил брови и уставился на меня, как на девятиклассницу, курившую за школой:

— Вы заглядывали в мой журнал?! Это очень плохой поступок, Лариса Дмитриевна. Не пристало юной и воспитанной девушке читать чужие журналы. Особенно те, в которых вы ничего не понимаете, — менторским тоном произнёс он.

А я не сдержалась:

— Да не трогала я ваш журнал! Очень нужно! Про инфекции знает каждый. А вам бы я советовала заняться опытами с сине-зелёной плесенью. Она выделяет вещества, которые способны одолеть возбудителей почти всех инфекций, — выпалила я на одном дыхании.

Понимала, что раскрываю себя, но слишком сильно хотела спасти матушку. Не знаю, что за болезнь прячется под названием «бледная немощь», но это определённо последствия какой-то инфекции. Была бы у меня пачка какого-нибудь простого антибиотика — я бы в два счёта подняла матушку на ноги.

Вообще, я, как и любой житель нашего мира и моего времени, могу назвать с десяток антибиотиков. Но на этом познания заканчиваются: ни состав, ни способ производства мне неизвестны. Ничего, что могло бы помочь изобрести их здесь. Кроме легенды о тех самых сине-зелёных водорослях, с которыми проводил эксперименты Александр Флеминг.

Пётр Андреевич рассмеялся:

— Это очень смешная шутка, Лариса Дмитриевна. Лечить людей плесенью… Пожалуй, я порадую своих коллег этим забавным предложением, если вы не против.

— Да пожалуйста, — буркнула я недовольно.

И, развернувшись, пошла прочь, пыхтя от возмущения. Я, можно сказать, поделилась с ним рецептом мировой славы — а он рассмеялся! И почему у других попаданцев в книжках всё получалось так легко? Они либо знают столько, что легко сами делают пенициллин на коленке, либо местным докторам хватает одного их намёка, чтобы тут же схватить чашки Петри и начать эксперименты с микроскопическими водорослями.

А мне доктор не поверил. Только в очередной раз убедился, что его диагноз о моём сумасшествии абсолютно верен.

Я вернулась в комнату и со злостью пнула первый попавшийся стул. По случайному совпадению это оказался тот самый, на котором сидел доктор.

Груня вдруг появилась из ниоткуда и засуетилась: налила в стакан воды и капнула какие-то капли из тёмного пузырька, стоявшего на моей тумбочке в изголовье кровати.

— Вот, госпожа, успокоительное.

Я даже спорить не стала. Выхватила стакан и опрокинула в рот, одним глотком проглотив всё содержимое. Мне ещё предстоит разговор с отцом. И совершенно точно лучше держать эмоции при себе. А значит, нужно подготовиться и заранее составить список вопросов.

— Груня, принеси мне тетрадь и руч… — запнулась я и тут же поправилась: — чернила и перо.

Ручек здесь тоже нет. И хотя строение шариковой ручки я знала отлично, желания тут же рассказать о ней какому-нибудь инженеру, способному воспроизвести изобретение, не появилось. Он мне всё равно не поверит. Только посмеется — как доктор.

До самого вечера я готовилась к разговору с отцом: записывала вопросы, тасовала их по степени важности. Я понимала — времени у отца не много, а желания говорить со мной на тему поместья ещё меньше. А значит, я должна очень вдумчиво составить план разговора, чтобы узнать самое важное в самом начале.

Через несколько часов работы у меня получился список из пяти жизненно важных вопросов:

Какова площадь земельных угодий и какие там почвы?

Какие культуры там выращивались и какова их урожайность?

В каком состоянии дом и можно ли там вообще жить?

Каково расстояние до ближайшего города, в котором постоянно проходит ярмарка?

Какой доход приносит поместье в год?

Ответы на эти вопросы нужны были мне как воздух. Но помимо них я написала ещё целый список — на случай, если разговор с отцом затянется.

— Ваш отец вернулся, — Груня, которую я отправила караулить момент возвращения господина Бехтерева со службы, тронула меня за плечо, отвлекая от раздумий.

Я всё ещё сидела за столом и смотрела на список вопросов. Чувствовала, что где-то ошиблась, но, как ни старалась, так и не смогла увидеть ошибку…

Мне не хватало моих старых очков, чтобы справиться с задачей.

Глава 16

- Отец, - постучала я в дверь его кабинета, когда он поужинал, поговорил с матерью и занялся делами семьи. Груня, которая знала уклад нашей семьи лучше, чем я, подсказала, именно так он делает каждый день. - Можно?

- Лариса? - он поднял голову от каких-то бумаг, которые изучал прямо сейчас, и улыбнулся, - очень рад видеть тебя на ногах... Конечно, проходи, дорогая.

Я бочком просочилась через дверь, чувствуя некоторое смятение от давящей атмосферы отцовского кабинета. То ли сказалась память тела, то ли внезапно нахлынувшее ощущение, будто я в вечерней темноте пробираюсь в музейные хранилища.

Обстановка в кабинете была еще более старой, чем во всем остальном доме. Я не удивилась бы, если бы оказалось, что за этим письменным столом сидел не только дед Ларисы Дмитриевны, но и прадед. Хотя вряд ли в музее допустили бы, чтобы экспонаты были такими потертыми. Перед тем, как показать интерьер кабинета зрителям, сюда следовало бы запустить целую команду реставраторов.

В кабинете было немного прохладно и душно. Огонь в камине развели совсем недавно, и он безжалостно сжигал кислород в комнате. Зато давал достаточно света, чтобы увидеть все детали.

- Присаживайся, - кивнул отец на пузатенькое массивное кресло, стоявшее у стола. Обивка на нем стерлась до такой степени, что яркие цвета и растительный орнамент, украшавший плотный гобелен, можно было рассмотреть только по краям, там, где ткань пряталась за деревянными деталями. - Я как раз хотел поговорить с тобой... По поводу вчерашнего...

Я кивнула и осторожно опустилась в кресло. И заговорила первой, перехватывая инициативу.

- У меня есть несколько вопросов по поводу поместья.

Отец тяжело вздохнул и откинулся на спинку массивного кресла. В его взгляде читалась явная досада.

- Я думал, ты выбросила эту бредовую идею из головы. Это поместье как кость в горле. Когда крестьяне разбежались, я пытался скинуть его за бесценок. Но так и не нашел покупателя.

Я наморщила лоб... Моя интуиция тихо звякнула, словно говоря, что именно в направлении заданном отцом, находится та самая ошибка, которую я так и не смогла найти. И я осторожно поинтересовалась, стараясь не спугнуть мысль:

- А почему они сбежали?

Отец усмехнулся:

- Потому что возомнили себя свободными. Семнадцать лет назад государь подписал указ об отмене крепости. - Отец вздохнул. - Как будто бы эти бездельники способны работать без того, чтобы их хозяин стоял над ними с кнутом. Все говорили, что крестьяне пропадут без хозяйской заботы. Забросят работу и будут целыми днями на печи лежать. Так оно и вышло... Государь может и пожалел, что освободил-то крепостных... Вот только то, что написано пером...

Он замолчал, не договорив, но я закончила за него:

- Не вырубишь топором... И все же я хотела бы знать немного больше о том месте, где мне предстоит жить...

Отец оттолкнулся от спинки кресла и подался вперед:

- Дорогая, - его голос звучал мягко, словно смазанный елейным маслом, - мы оба вчера погорячились. Я вовсе не желаю отправлять тебя в такую глушь, где ты будешь тосковать в одиночестве вдали от семьи и привычной жизни. Поэтому я еще раз настоятельно советую передумать. Лечебница, которую предложил Петр Андреевич, одна из лучших во всей стране. Тебе там понравится. А через пару месяцев ты вернешься домой абсолютно здоровая... И тогда господин барон будет рад возобновить помолвку.

- Нет, отец, - я покачала головой, - я не передумаю. Я ни за что не поеду в лечебницу. И меня вполне устраивает одинокая и тихая жизнь в поместье.

- Ты уверена? - нахмурился он. Я просто кивнула. И отец снова тяжело вздохнул. - Хорошо. Спрашивай, я отвечу на все твои вопросы...

А у меня уже был готов список. И я прочно зазубрила пять основных вопросов, которые хотела задать. Но вместо этого спросила совсем другое:

- Там совсем не осталось крестьян?

Отец сдержанно улыбнулся:

- Только семья старосты... Кузьма хороший мужик. Мой дед купил его еще ребенком, он вырос при усадьбе и предан нашей семье целиком и полностью. Если бы не это, я ни за что не предложил бы тебе такой выбор. Но в Кузьме я уверен. Он с сыновьями присмотрит за усадьбой. А его дочери будут прислуживать тебе.

Уже лучше... Моя интуиция стихла... Вот значит в чем дело! Я так привыкла быть самостоятельной, то совсем забыла про реалии этого мира. Чтобы обрабатывать землю мне нужны крестьяне, потому что тракторов здесь нет. Да, и вообще, усадьба это не квартира в многоквартирном доме, который обслуживает ЖЭУ. Одной парой рук не справишься.

Дальше все пошло, как по маслу. Отец ответил на все мои вопросы, хотя ответы меня совсем не порадовали.

Поместье, с одной стороны, было не совсем маленьким — около пятисот десятин. Но, с другой, даже в лучшие времена обрабатывали не больше двухсот, потому что остальные угодья были совершенно непригодны к земледелию — слишком каменистые почвы. Даже ячмень не рос, хотя эта культура считалась самой нетребовательной. Хорошо росла только жесткая трава, непригодная для заготовки сена, но и она сгорали от засухи к середине лета.

Пшеница тоже родилась не густо. Сам-три считалось нормой, в самые урожайные годы доходило до сам-пять, но такое случалось нечасто. За сорок лет хозяйствования моего деда всего раз семь. А после того, как крестьяне получили свободу, поля и вовсе захирели. Теперь там не только пшеницу и рожь не вырастить, но и ячмень.

Сам дом во вполне приличном состоянии. Кое-где, конечно, требует ремонта, интерьеры давно устарели, но в остальном жить можно. Отец был там в прошлом году и лично убедился, что усадьба пригодна для житья.

До ближайшего города довольно близко: верхом можно домчать за пару часов, а на возке за полдня. И ярмарка там проходит регулярно. Именно там дед и продавал выращенное зерно. А недавно через город и вовсе построили железную дорогу, так что теперь там стало еще более оживленно.

А вот когда я задала вопрос про доходность, отец рассмеялся. Поместье было совершенно убыточно. И каждый год откусывало приличную часть семейного бюджета... Нет, не на содержание, а на уплату земских налогов, которые должны были направляться на содержание земских школ, дороги и прочей, как говорят в нашем мире инфраструктуры, но направлялись куда-то совершенно не туда.

Из кабинета отца я вышла немного расстроенная. Что и говорить, в своем воображении я уже нарисовала себя успешной помещицей, которая попивает чаек на веранде, пока крестьяне трудятся в полях, а управляющий решает все остальные вопросы. Но реальность оказалась куда более жестокой. Мне придется вникать во все самой. Потому что я не собиралась сидеть не шее родителей всю жизнь.

Глава 17

С сельским хозяйством я была знакома исключительно по отчетам, которые приходилось изучать на работе. Я могла оценить эффективность сельхозпредприятия, знала самые важные точки, на которые следует обратить внимание, но совершенно не представляла, как вырастить рожь или пшеницу и чем они друг от друга отличаются. Поэтому первым делом я отправилась в библиотеку, чтобы изучить тонкости растениеводства.

И тут вышел небольшой конфуз...

Во-первых, я догадывалась, конечно, что книга по сельскому хозяйству будет не одна, но не думала, что книг будет столько много. Нашлись и подшивки «Земледельческой газеты» за тридцать лет, сброшюрованные по годам в толстые книжицы. Даже если бы я читала всю неделю, поднимая головы, то все равно не сумела прочесть и половины. А мне надо было не просто прочитать, но и хоть что-то запомнить.

А, во-вторых, все книги и газеты были выпущены довольно давно. Я не нашла ни одного издания позже 1864 года. С тех пор прошло четырнадцать лет, и многое могло измениться. Я же помню, как кардинально менялись цифры, связанные с сельским хозяйством, в мое время.

Поэтому я решила, что не смысла тратить силы на то, что у меня все равно не получится сделать так, как надо. И лучше взять книги с собой и читать уже в поместье долгими зимними вечерами. А сейчас потратить время на то, что принесет больше пользы: пройтись по книжным магазинам и купить что-нибудь посвежее. И оформить подписку... Должна же сейчас быть какие-нибудь газеты или журналы про сельское хозяйство.

А еще, едва взяв в руки толстенный том «Почвоведение и климатология», за авторством некого Бирнбаума, 1864 года издания, который до меня никто не открывал, я поняла: мне нужно позаботиться не только о знаниях, но и о новом гардеробе.

Интересно, а сейчас уже есть резиновые сапоги или калоши? Если есть, то надо прикупить несколько пар. Я не собиралась месить грязь в туфлях. И по поводу одежды тоже надо подумать. Роскошные платья в пол с декольте совсем не подходят для сельской жительницы, которой я скоро стану.

Я сложила выбранные книги в кучу и велела отнести их ко мне в комнату. А сама отправилась матушке, чтобы посоветоваться по поводу нового гардероба. Сегодня она чувствовала себя лучше, и хотя по-прежнему не выходила из комнаты, доктор уже не дежурил у ее постели.

- Матушка, - я присела в креслице. Ангелина Егоровна сидела напротив, держа в руках пяльцы, и неспешно вышивала разноцветную птицу, спрятавшуюся в цветах. - я хотела бы заказать новый гардероб.

Она на миг замерла, словно не поверила своим ушам, а потом вскинулась и, глядя прямо на меня, нахмурилась:

- Новый гардероб? Но зачем?!

- Я скоро уезжаю в поместье, - напомнила я. - И мне нужна одежда, которая проходит для жизни в деревне. Платья попроще... Костюмы... Обувь, - особенно выделила я, - чтоб не пачкать туфли. Там же грязь...

Мама сдержанно рассмеялась:

- Это очень дорого... Но, дорогая, не волнуйся, твои наряды, сшитые по последней моде, отлично подходят для жизни в поместье. А соседи, особенно их женская половина, будет локти кусать от зависти. И площадка у парадного крыльца поместья замощена дубовыми плашками и там всегда чисто. Тебе не придется месить грязь. Хотя, - матушка на миг отвлеклась от работы и добавила задумчиво, - я все же прикупила бы пару калош... Не у всех соседей такие удобства.

Не давая мне произнести ни слова, впрочем, я все еще переваривала информацию о том, что придется ходить по полям в длинных юбках, отложила вышивку и поднялась, радостно улыбаясь.

- Решено, мы прямо сейчас отправляемся за покупками! - Ее глаза вспыхнули от предвкушения. Выдавая страсть моей матушки к шопингу. - Отправляйся к себе, тебе надо переодеться. Жду через полчаса в гостиной.

- Зачем? - не поняла я. И оглядела себя. - вроде же приличное платье...

Да, домашнее... Но здесь у меня и домашние платья такие, в которых не стыдно выйти в люди.

- Ты замерзнешь, дорогая, - мягко улыбнулась матушка. Но в этот раз ее улыбка стала натянутой. А огонек в глазах замигал от тревоги.

- Да, - мысленно чертыхнулась я, понимая, что опять допустила ошибку. Знала ведь, что в высшем свете переодеваются по сто раз в день, но как-то не применила это знание к себе. Тем более за два месяца я так и не выходила за пределы дома. - Не май месяц...

- Не май, - кивнула матушка. - Уже зима скоро...

- И Новый год, - вырвалось у меня. И я тут же попыталась исправить положение. Вряд ли в это время Новый год отмечают с тем же размахом, что и в будущем. - А потом Рождество.

- Сначала Рождество... - поправила меня она, - а потом Новый год.

Я с досадой цыкнула на себя. И, ведь правда, живут-то здесь по старому стилю! И Рождество у них раньше Нового года.

Матушка вздохнула тяжело:

- Ох, не ладно с тобой что-то, Лариса... Ох, не ладно... Может прав отец, и надо тебя в лечебницу отправить?

- Нет, матушка, - тут же замотала я головой, - со мной все в порядке. Просто я немного устала...

Она кивнула. Но продолжала смотреть задумчиво, заставляя мое сердце колотиться от страха. А если и она встанет на сторону отца?!

Я так нервничала из-за своих постоянных проколов, что первый выход из дома и выезд в город прошел мимо меня. Я почти ничего не запомнила, тратя все свои силы на то, чтобы сдержаться и не ляпнуть чего-нибудь неподходящего. И только один раз настояла на своем: когда мы проходили мимо книжной лавки. Там я купила пару книг по сельскому хозяйству того же Бирнбаума и еще одну написанную князем Васильчиковым, которая называлась «Сельский быт и сельское хозяйство в России». Она была издана всего два года назад и я надеялась, что она станет моей настольной книгой, эталоном, которым я стану проверять все постулаты управления поместьем двадцатилетней давности.