Бывшие. Я выбрала тебя, не спросив

Он не показывает ничего.

Опять.

Всё также.

Ни удивления. Ни злости. Ни узнавания. Только холодный интерес…

Как будто видит меня впервые.

Взгляд его не меняется.

Абсолютно!

И это больнее, чем если бы он смотрел с ненавистью.

Ощущаю болезненный спазм в груди. Но я всё же успеваю уловить этот момент, когда вежливо кивнула в знак приветствия всем присутствующим, осторожно обведя взглядом.

— Проходите, доктор, — говорит Кирилл.

Его голос звучит спокойно. Низко. Ровно. Но моё тело реагирует мгновенно. Сердце сбивается с ритма. Я подхожу к столу и сажусь.

Напротив него.

И это очередная ошибка.

Потому что, слишком близко. Но уже поздно. Позорно сбежать уже не получится. Главврач начинает говорить.

— Итак, — слышу, как в тумане, голос главного врача, — у нас тяжёлый случай. Девочка, девять лет. Резкое ухудшение неврологического статуса. Подозрение на сосудистую патологию.

Я слушаю с каменным видом.

О состоянии девочки.

О рисках.

О прогнозах.

Слова проходят через меня. Мозг автоматически анализирует. Сопоставляет. Выстраивает варианты.

Это единственное место, где я всё ещё жива.

В работе.

Но часть меня всё равно чувствует его.

Его взгляд.

Его присутствие.

Его молчание.

— Наш приглашённый специалист предлагает рассмотреть возможность оперативного вмешательства, — слышу, как уже продолжает доктор Васильев, — но оборудование…

— Недостаточно, — заканчиваю я спокойно.

В комнате становится тише.

Я поднимаю глаза впервые. И встречаюсь с его взглядом. Он смотрит прямо на меня.

Не как на прошлое.

Как на специалиста.

Как на равного.

Как на чужого.

И это вновь бьёт по самому больному.

Все смотрят на Кирилла.

Теперь я не только понимаю, а убеждаюсь. Он не просто присутствует. Он решает.

Он — тот, кто может дать жизнь. Или забрать шанс.

— Вы предлагаете операцию? — спрашивает Кирилл после длительной паузы.

Его голос в этот момент чуть изменился. Стал глубже. Жёстче. Холоднее. Но моё тело узнаёт его мгновенно.

Каждой клеточкой.

Я заставляю себя отвечать спокойно.

— Я предлагаю дать ребёнку шанс.

Пауза оседает на плечи присутствующих тяжёлым покрывалом. Он слегка наклоняет голову.

Этот жест.

Я помню его.

Он всегда делал так, когда сомневался.

— Шанс, — повторяет он тихо, — На основании чего?

Это вызов.

Профессиональный.

И что-то ещё.

Личное.

Я чувствую это. Но никто больше не ощущает.

— На основании клинической картины, — отвечаю я также спокойно и твёрдо, — И того, что без вмешательства она умрёт.

Прямо.

Без украшений.

Правда всегда звучит жёстко.

Кирилл сцепляет пальцы на столе. Спокойно. Без спешки.

— Каков процент успешного исхода? — спрашивает он, переводя взгляд на главного врача.

Тот заминается и отвечает с легким сомнением в голосе:

— В текущих условиях… менее тридцати процентов.

Тишина становится плотнее. Кирилл кивает едва заметно.

— А при наличии необходимого оборудования?

— Значительно выше. Плюс, если пригласить специалиста данного уровня из столицы, успех повышается в разы.

Он переводит взгляд на меня.

— Ваше мнение, доктор Савельева?

Произносит мою фамилию без эмоций, при этом с особым ударением. Как будто это просто звук.

Но я слышу больше. Я чувствую больше. Выдерживаю его взгляд, и отвечаю:

— Это единственный шанс.

Он не отводит глаз.

— Шанс — это не цифра, доктор.

Подтекст понятен только нам.

Шанс — это не обещание. Не гарантия. Не вера. Но я отвечаю так же спокойно:

— В медицине нет гарантий. Только решения.

Его взгляд становится острее.

— Решения должны быть обоснованы.

Я чувствую, как внутри поднимается что-то горячее, но продолжаю смотреть ему в глаза.

— Решения должны быть приняты.

И вновь тишина.

Остальные врачи переглядываются. Они слышат разговор, но не слышат подтекста.

Кирилл наклоняется чуть вперёд. Лицо его не меняется, лишь интонация в голосе становится жёстче.

— Вы уверены в своём мнении, доктор?

Слишком много смысла в этом вопросе.

Слишком много прошлого.

Я выдерживаю его прожигающий взгляд.

— Да!

Ни колебаний.

Ни оправданий.

Он смотрит на меня ещё секунду. В глазах загорается необъяснимое. Но я вижу… он помнит.

Он помнит всё!

Но не показывает.

— Вы готовы взять на себя ответственность за это решение?

Ответственность…

Когда-то я уже брала ответственность. И заплатила всем!

— Да, — отвечаю я вновь без колебаний.

Потому что это единственное, что я умею делать. Спасать тяжелобольных пациентов. Даже если не смогла спасти себя.

Он продолжает смотреть только на меня, не прерывая контакт. Долго. Дольше, чем нужно. Слишком долго для просто инвестора или врача. Но никто этого не замечает.

Только я.

И он.

Затем берёт ручку.

Медленно.

Спокойно.

Выдерживает паузу и подписывает документ. Звук ручки по бумаге звучит громче, чем должен. Как выстрел!

После чего он откидывается назад.

— Тогда действуйте, — говорит он, и впервые за всё это время отводит взгляд.

Как будто только что принял решение, которое изменит не только жизнь ребёнка, но и его собственную.

Все выдыхают. Легкий ропот восторга проносится по залу.

А я не дышу.

Консилиум продолжается. Но для меня всё уже изменилось.

Потому что теперь я знаю: он здесь.

Он рядом.

И это только начало.

Глава 6. Возвращение

Когда дверь конференц-зала закрывается за моей спиной, я впервые позволяю себе остановиться. Просто стою в пустом коридоре. Не двигаюсь. Не дышу.

Мои пальцы всё ещё холодные, хотя в помещении тепло. Сердце бьётся неровно, будто не может решить, в каком времени оно находится. Здесь. Или там. Двенадцать лет назад.

Я видела его.

Снова.

Не во сне.

Не в воспоминании… а наяву, совсем рядом…

Настоящего.

И самое страшное, не то, что он изменился. А то, что моё тело всё ещё помнит его. Каждую интонацию. Каждый взгляд. Каждую паузу.

Я закрываю глаза на секунду, заставляя себя вернуться.

Я здесь не ради него.

Я здесь ради отца.

Ради сына.

Ради себя, если честно.

Делаю вдох и направляюсь обратно к палате. Шаги звучат глухо на мягком ковровом покрытии. Клиника устроена так, чтобы приглушать звук. Чтобы смерть приходила тихо.

Я останавливаюсь у знакомой двери. На этот раз не медлю. Открываю. Тихо вхожу, почти на цыпочках. И замираю.

Даже не дышу.

Не потому, что боюсь шумом потревожить палату, а потому что боюсь потревожить то редкое, что вижу.

Лёша стоит у окна, размахивая руками, и что-то с жаром рассказывает. Щёки порозовели, глаза блестят — таким я видела его только однажды… давно. До всего…

Он жестикулирует — широко, по-детски, как будто внутри него включили свет. И этот свет вдруг режет меня до слёз. Потому что рядом с Германом мой сын никогда так не смеялся.

Он всегда был собранным. Вежливым. Правильным. Сдержанным до хруста. Как будто эмоции — это тоже нарушение дисциплины, за которое кто-то обязательно сделает замечание.

А сейчас, он просто ребёнок.

Они увлечённо беседуют и даже не замечают моего присутствия.

— И представляешь, он сам вёл переговоры! — с азартом говорит сын, — Дед, а ты правда не испугался тогда?

И я вижу отца. Он не лежит, как до того, как я их оставила вдвоём.

Кровать приподнята, головная часть подтянута почти до сидячего положения. Под спиной несколько подушек, и из-за этого, кажется, будто он сидит, хотя на самом деле его тело всё ещё тяжело опирается на матрас. На плечах накинут плед. Тот самый больничный, серый. Раньше я не обращала на него внимания, но сейчас он выглядит не как кусок ткани, а как попытка тепла.

Отец опирается локтями о края матраса, пальцы лежат на простыне, не сжаты, но напряжены, словно ему приходится удерживать себя в этом положении.

Я сразу понимаю, что это стоило ему усилий.

Кровать так подняли не просто так. Медсестра, скорее всего, помогла. В палате есть кнопка вызова, и в таких клиниках персонал появляется быстро. Наверняка она подняла спинку кровати, поправила подушки, укрыла его пледом. Но я знаю своего отца. Ему важно самому.

Даже если «самому» — это с чужой поддержкой и после укола. Даже если «самому» — это всего лишь несколько минут, прежде чем силы снова покинут тело.

Он всё равно сделал это.

Я смотрю на его лицо и понимаю: он тратит на эту позу последние силы. Осознанно. Ради того, чтобы не говорить с внуком из положения слабого. Чтобы мальчик видел перед собой не умирающего старика, а мужчину, который ещё держится.

Возможно, не хотел быть при Лёше беспомощным.

Отец слушает сына. Не перебивает. И в уголке его губ держится едва заметная улыбка. Не та, которую он делал «для людей». Не та, которая всегда была похожа на усмешку. А настоящая — редкая, почти забытая. От неё у меня внутри что-то ломается и тут же собирается обратно, будто организм испугался, что я сейчас заплачу.

— Страх — это нормально, — слышу вдруг, как говорит отец негромко. Голос хриплый, но в нём есть прежняя сталь, — Главное, чтобы он не управлял тобой.

Лёша кивает серьёзно, а в глазах всё равно прыгает восторг. Задумался на секунду, и чуть нахмурившись произнёс:

— А если управляет?

Такой серьёзный в этот момент, до смешного, будто решает мировую задачу.

Отец чуть прищуривается. Смотрит на него внимательно, долго. И в этом взгляде я вижу… не просто интерес. Заботу. Ту самую, которой мне всегда хотелось укрыться, и к которой я теперь не имею права.

— Тогда ты ищешь то, ради чего всё равно пойдёшь вперёд, — говорит он, — И делаешь шаг.

Лёша кивает так, будто услышал важнейшее правило на всю жизнь.

— Мам! — он наконец замечает меня и оборачивается резко, сияя белоснежной улыбкой, — Мам, ты знала, что дед…

И тут происходит это.

***

Отец тоже переводит взгляд на меня.

Я чувствую этот момент кожей, как резкое изменение температуры. Ещё секунду назад в комнате было тепло, и вдруг будто кто-то открыл окно зимой.

Улыбка исчезает.

Не медленно. Не постепенно.

Сразу.

Его лицо снова становится тем, что я помню: закрытым, строгим, каменным. Как будто он поймал себя на слабости и тут же захлопнул дверь.

Лёша осекается на полуслове, будто ударился о невидимую стену.

А я… я делаю вдох и понимаю, что этот воздух больнее, чем тот, которым я задыхаюсь после встречи с Кириллом.

Потому что тут — отец.

Тут — моя кровь.

Тут — то, что должно было быть моим домом… когда-то.

— Тебе лучше прилечь, пап, — говорю я. Голос звучит слишком мягко, слишком осторожно. Я сама слышу, как он дрожит на последней букве.

Отец не отвечает. Молчит, будто бережёт силы.

Он переводит взгляд обратно на окно, словно я — часть мебели, а разговор со мной — лишний расход кислорода.

Лёша смотрит то на него, то на меня. В его глазах мелькает растерянность. Он ещё не знает, как выглядят взрослые стены, построенные из обид. И я вдруг испытываю странное, почти стыдное желание… спрятаться за сына. За его свет. За его «мам». Потому что мне страшно быть здесь одной.

— Мам, дед сказал… — Лёша снова пытается продолжить, но голос уже тише. Он тоже чувствует, что в комнате стало холодно.

Отец поднимает ладонь. Не резко. Просто жестом останавливает.

— На сегодня достаточно, — произносит он.

Не Лёше.

Мне.

И это самое болезненное. Он не хочет разговаривать со мной, но власть всё равно идёт через меня.

Я подхожу ближе. Медленно, как к дикому зверю, который может уйти, если сделать лишнее движение. Сердце бьётся так, будто я сдаю экзамен на право быть его дочерью. На право вообще стоять у этой кровати. Кладу ладонь на спинку стула, на который сел Лёша, и чувствую, как у меня вспотели пальцы.

Пот. Нервный. Упрямый. Предательский.

Отец открывает глаза. Наши взгляды встречаются. И в этот раз в его взгляде нет прежней стены.

Она всё ещё есть.

Но в ней появилась трещина.

И я выдерживаю его взгляд. Не отвожу его в сторону. Не знаю, что сказать. Как начать разговор после двенадцати лет молчания.

Я неловко разминаю край стула. Нелепый жест. Бесполезный. Но мне нужно что-то делать руками. Иначе я развалюсь.

— Врачи делают всё возможное, — говорю я тихо.

Он смотрит на меня долго. Изучающе. Как будто сравнивает с той девушкой, которую помнит. И женщиной, которой я стала.

— Ты стала похожа на неё, — произносит он совсем тихо, как будто обращался к себе.

Я не сразу понимаю.

— На мать.

И тут, слова бьют неожиданно.

Я опускаю глаза. Я не слышала этого от него никогда.

Ни разу.

— Она тоже всегда держалась прямо, — продолжает он.

А я чувствую, как в груди становится тесно. Он замечает.

Всё ещё замечает. Несмотря ни на что.

Я осторожно кладу ладонь на плечо сына, будто ищу поддержки в нём и делаю шаг ближе к кровати. Сын ободряюще улыбается мне. А отец продолжает внимательно смотреть на нас. И на этот раз он не отводит взгляд, разговаривая со мной.

— Я могу остаться на несколько дней, — говорю я неуверенно, — если ты позволишь.

Он молчит, а я на выдохе произношу:

— Я хочу помочь.

«Не как врач. Как дочь», — не договариваю последние фразы вслух.

Но он понимает. Я вижу это. Его пальцы едва заметно двигаются. И на секунду накрывают мою руку. Слабо. Почти невесомо. Но этого достаточно, чтобы внутри меня что-то оборвалось.

Я не дышу.

Боюсь спугнуть этот момент.

Боюсь, что он исчезнет.

Но через секунду его рука снова замирает. Отец медленно опускает руку на кровать.

Он устал. Слишком устал.

— Мам, — тихо говорит Лёша, — мы останемся здесь?

Я смотрю на сына. Потом на отца.

— Нет, — отвечаю мягко, слегка выдавливая улыбку и чувствую, что на глаза наворачиваются слёзы, которые с трудом сдерживаю и проглатываю, — Но, мы будем рядом.

Отец кивает. Возможно неосознанно. И всё же…

Принимает.

Я стою уже почти вплотную с кроватью, наклоняюсь и целую его в висок.

Он закрывает глаза.

Я не знаю, чувствует ли он это. Но мне нужно было сделать… это… для себя.

Я выпрямляюсь. Чувствую, как сжимается горло. Но сдерживая дрожь в голосе, тихо говорю:

— Я приду завтра, пап.

Он не отвечает.

Но я знаю — он слышал.

Беру Лёшу за руку, и мы выходим.

Дверь закрывается за нами.

А я понимаю: что-то изменилось.

Не снаружи.

Внутри меня.

Глава 7. Отель

Машина останавливается у входа в отель, и я не сразу понимаю, что мы приехали. Я продолжаю смотреть в окно, на отражение собственного лица в затемнённом стекле. Оно спокойное. Слишком спокойное. Как будто не я только что стояла в одном коридоре с человеком, которого похоронила внутри себя двенадцать лет назад.

— Мы приехали, Ада Сергеевна, — мягко напоминает водитель.

Я моргаю. Киваю. Пальцы не сразу слушаются, когда тянусь к ручке двери.

Лёша выходит первым. Оборачивается. Ждёт меня.

Он всегда ждёт.

Мы поднимаемся на лифте на верхние этажи. Наши номера на одном уровне. Лифт движется плавно, почти невесомо. Мы молчим, даже сын не нарушает тишины. Не проявляет того неожиданного оживления, которое я видела в палате отца, когда они разговаривали. А я смотрю на цифры этажей и ловлю себя на том, что считаю их, лишь бы не думать.

Вдруг чувствую лёгкое прикосновение.

Лёша тихо берёт меня за руку. Просто берёт. Без слов. Его пальцы тёплые. Маленькие. Но в этом жесте столько уверенности, будто это он сейчас взрослый, а не я.

Я опускаю взгляд. Он смотрит прямо перед собой, как будто ничего особенного не происходит. Но руку не отпускает. И я понимаю — он всё чувствует.

Всегда чувствует.

Я чуть сильнее сжимаю его ладонь. Это всё, что могу себе позволить.

Лифт мягко останавливается. Я даже не замечаю, как мы добрались до этажа.

Двери открываются. И первое, что я вижу — Тамару Ивановну.

Она уже здесь.

Стоит у небольшого стола, раскладывая тетради Лёши, и, услышав нас, сразу оборачивается.

— Вы приехали, — ласково звучит ее голос.

В этом голосе нет лишних вопросов. Никогда нет.

Тамара Ивановна появилась в нашей жизни почти двенадцать лет назад. Герман привёл её сам. Сухо сообщил, что Лёше нужна гувернантка с опытом и рекомендациями. Женщина с педагогическим образованием, строгая, спокойная, умеющая держать дистанцию.

Я тогда не доверяла ей ни секунды. Мне казалось, что в доме и без того достаточно людей, которые наблюдают, оценивают, докладывают.

Но годы расставляют всё по своим местам.

Она никогда не задаёт лишних вопросов. Не вмешивается.

Не предаёт.

И со временем именно её тихое присутствие стало тем редким островком спокойствия, который не принадлежит Герману.

Время делает странные вещи. Что иногда чужие люди становятся ближе родных.

— Как вы доехали? — спрашивает она мягко.

— Нормально, — отвечаю я.

Она смотрит на меня внимательно. Дольше обычного. Её взгляд задерживается на моём лице, как будто она пытается прочитать то, что я не говорю.

Она чувствует перемены раньше, чем я сама их понимаю.

— Я разобрала вещи, — говорит она, — и подготовила комнату для Алексея.

Лёша уже идёт к себе. Он знает порядок. А я остаюсь стоять посреди номера.

Здесь слишком тихо.

Слишком правильно.

Всё уже организовано. Как всегда. Герман не оставляет ничего на случай.

Даже моё возвращение в этот город.

— Герман Павлович звонил, — добавляет Тамара Ивановна, — сказал, что задержится по делам и присоединится к вам позже. На ужин.

Я киваю.

Конечно.

Он никогда не перестаёт контролировать. Даже на расстоянии.

Подхожу к окну. Отодвигаю штору. Внизу город живёт своей жизнью. Машины. Люди. Свет. Обычный вечер. Как будто ничего не произошло. Как будто моё прошлое не стоит теперь в этом же городе.

— Вам нужно отдохнуть, — тихо говорит Тамара Ивановна за моей спиной.

Я не отвечаю сразу. Потому что понимаю — отдых невозможен.

Не здесь.

Не сейчас.

Я поворачиваюсь.

— Спасибо, Тамара Ивановна.

Она мягко улыбается в ответ.

И вдруг делает маленькое движение — берёт со стола чашку, наливает в неё горячий чай и ставит передо мной. Ничего не говоря. Просто ставит. Как будто знает, что слова сейчас только помешают. Иногда мне кажется, что она видит больше, чем говорит.

Она тихо уходит в соседний номер, где расположились вместе с Лёшей, как обычно это происходит в подобных поездках. Оставляет меня одну. А я медленно снимаю пальто. Аккуратно кладу его на спинку кресла. Движения точные. Выверенные.

Так легче.

Когда всё под контролем.

Медленно иду в спальню. Сажусь на край кровати. Матрас мягко прогибается подо мной. И вдруг понимаю, что руки дрожат.

Не сильно.

Но дрожат.

Я кладу ладони на колени, стараясь удержать их.

Бесполезно.

Пальцы всё равно подрагивают, словно тело только сейчас начинает понимать, что произошло.

Я провожу ладонью по покрывалу.

Холодное.

Чужое.

Этот номер роскошный. Безупречный. Здесь всё создано для комфорта.

И всё же мне нечем дышать.

Я закрываю глаза.

И сразу вижу его.

Не образ.

Не воспоминание.

Его присутствие. Как он идёт по коридору. Как пространство вокруг него меняется. Как моё тело узнаёт его даже на расстоянии. Как будто эти двенадцать лет ничего не значат.

Я резко открываю глаза.

Нет!

Этого не должно быть.

Это ничего не значит.

Это просто случайность.

Двенадцать лет — слишком большой срок, чтобы что-то осталось.

Я поднимаюсь слишком резко. Комната на секунду плывёт. И я опираюсь рукой о стол, делаю медленный вдох. Ещё один.

Бесполезно.

Воздуха всё равно не хватает.

Я подхожу к зеркалу. Смотрю на себя.

Та же женщина.

Та же роль.

Тот же выбор.

Я давно научилась быть той, кем должна быть. Но вдруг чувствую, как что-то внутри сдвигается. Едва заметно. Как тонкая трещина в стекле.

Закрываю глаза. Понимаю, что всё это время держалась.

В клинике.

Рядом с отцом.

На консилиуме.

Я держалась. Потому что иначе не смогла бы сделать ни шага. А теперь…

Теперь держаться больше нет сил. И в эту секунду из груди вырывается короткий, глухой звук. Я даже не сразу понимаю, что это.

Смех?

Нет.

Это не смех.

Это что-то между смехом и всхлипом.

Я резко закрываю рот ладонью. Как будто кто-то может услышать.

Глупо.

Здесь никого нет.

Но тело уже не слушается. Я опускаюсь обратно на кровать. И вдруг чувствую, как в глазах щиплет.

Нет.

Только не это.

Закрываю глаза сильнее, словно так можно остановить то, что поднимается изнутри. Но одна тёплая капля всё равно срывается. Катится по щеке. Медленно. Я стираю её сразу. Слишком быстро. Как будто это что-то постыдное. Как будто никто не должен видеть. Даже я сама.

Вынуждаю себя встать. Ноги ватные, с трудом слушаются меня. Я иду в ванную почти на автомате. Включаю воду. Душ шумит громко. Почти оглушающе. Пар быстро наполняет маленькое пространство. Снимаю одежду, не глядя на себя в зеркало. Просто бросаю её на пол. И встаю под струи воды.

Горячие.

Слишком горячие.

Но мне всё равно. Я упираюсь ладонями в холодную плитку стены. Закрываю глаза. Вода бьёт по плечам. По волосам. Стекает по лицу. Только хаос в голове никуда не исчезает.

И лишь через несколько секунд я понимаю, что среди этих струй есть не только вода.

Слёзы.

Тихие.

Незаметные.

Я не всхлипываю.

Не плачу.

Они просто текут. Смешиваются с водой и исчезают. Как будто их никогда не было.

Я не двигаюсь и стою так еще некоторое время. Пока дыхание не становится ровнее. Пока сердце не перестаёт биться где-то в горле. Пока снова не возвращается контроль.

И я медленно выпрямляюсь. Открываю глаза. Смотрю в запотевшее зеркало.

Лицо размыто. Почти чужое.

В этот момент, одна мысль пробивает меня сильнее, чем всё остальное.

Он здесь.

Кирилл.

В этом городе.

И это значит только одно.

Двенадцать лет, которые я потратила, чтобы забыть его… оказались ничем.

Я выключаю воду. Ванная сразу становится слишком тихой. Я стою посреди этой тишины. И впервые за всё это время признаю то, чего боялась больше всего.

Я не забыла его.

Ни на один день.

***

Выхожу из душа и на секунду замираю посреди комнаты. Тишина в номере становится почти осязаемой.

Я подхожу к окну и отодвигаю штору.

Внизу город живёт своей жизнью. Свет фар скользит по мокрому асфальту, люди торопятся через перекрёстки, машины медленно тянутся вдоль проспекта.

Обычная жизнь.

Обычный вечер.

Жизнь, в которой ничего не происходит. Кроме того, что моя жизнь, выстроенная по полочкам, трещит по швам.

Я медленно выдыхаю. Закрываю глаза, вновь уговаривая себя успокоиться.

Это просто страх.

Просто память.

Просто усталость после долгого дня.

Стою, опираясь ладонью о холодное стекло, и чувствую, как дыхание постепенно становится ровнее.

Хватит.

Достаточно.

Я уже позволила себе слабость.

Теперь нужно собрать себя обратно.

Провожу ладонями по лицу, будто стирая с него всё лишнее. Волосы ещё влажные после душа, прохладные пряди касаются шеи, и от этого по коже пробегает короткая дрожь.

Сегодня слишком много всего произошло.

Отец.

Клиника.

Консилиум.

И этот странный тяжёлый ком внутри груди, который никак не хочет исчезать.

Слабый стук в дверь заставляет меня обернуться. Она открывается осторожно, будто тот, кто стоит с той стороны, не хочет нарушать тишину.

В номер заглядывает Лёша. Он уже переоделся. Рубашка аккуратно заправлена, волосы приглажены. Он всегда старается выглядеть так, как нравится Герману.

— Мам, — говорит он тихо, — Мы уже спускаемся?

Я смотрю на него и вдруг вспоминаю, как он сидел сегодня у кровати отца. Как слушал. Как говорил. Как будто на несколько минут перестал быть тем мальчиком, которым привык быть рядом с Германом.

— Да, — отвечаю я мягче, чем собиралась, — Спускайтесь. Я подойду через несколько минут.

Он кивает, без лишних вопросов. Он привык. Но перед тем, как уйти, на секунду касается моей руки.

Легко.

Как будто проверяет, всё ли со мной в порядке.