Тень Сицилийского ястреба

Все было просто.

Слишком просто.

Через час мы уже входили в дом. Ее пальцы путались в воротнике моей рубашки, губы жадно скользили по шее, а я пытался заставить себя почувствовать хоть что-то. Хоть искру. Хоть намек на прежнего себя.

В холле было темно. Только лунный свет падал через высокие окна на мраморный пол. Девушка потянула меня за ремень, я усмехнулся по привычке, но в голове стояла не она.

В голове была Владлена.

Я злился. На нее. На себя. На этот проклятый дом, где даже стены, казалось, помнили ее дыхание.

— Маттео… — прошептала девушка, расстегивая пуговицы на моей рубашке.

И тут я услышал шаги.

Тихие. Осторожные. Почти неслышные.

Я поднял взгляд.

На лестнице стояла Владлена.

В белой майке, тонких шортах и с растрепанными волосами. Она застыла, увидев нас, и на секунду ее лицо стало совершенно нечитаемым.

Ни страха.

Ни злости.

Ни презрения.

Только один короткий миг, в котором что-то дрогнуло. Что-то такое, от чего у меня внутри все резко оборвалось.

— Я просто хотела пить, — произнесла она ровно.

Просто хотела пить.

Смешно.

До идиотизма смешно.

В доме, где каждый второй человек носит оружие, где за стенами решаются вопросы жизни и смерти, она вышла ночью за стаканом воды и наткнулась на меня с очередной женщиной в холле.

Девушка рядом со мной недовольно выдохнула и снова попыталась привлечь мое внимание, но ее пальцы вдруг стали раздражать. Ее запах — душить. Ее близость — казаться чужой и ненужной.

Весь настрой исчез.

Не просто исчез. Сдох.

Потому что в эту секунду я понял одну мерзкую, неудобную правду: я не хотел эту девушку.

Я хотел ту, что стояла на лестнице и смотрела на меня так, будто я был последним человеком на земле, к которому она бы подошла добровольно.

Гостья рядом со мной фыркнула.

Я посмотрел на нее и впервые за вечер ясно увидел перед собой чужого человека.

— Уезжай.

Она моргнула.

— Что?

— Я сказал, уезжай.

Ее лицо вытянулось, потом исказилось обидой. Она что-то сказала. Кажется, обозвала меня. Я даже не слушал.

После того как отдал приказ Лилит, чтоб та отнесла воды Владлене, я оказался у Рика.

Он сидел в кабинете с бокалом виски, будто ждал меня. Впрочем, Рик всегда умел появляться там, где был нужен, и молчать до тех пор, пока молчание не становилось невыносимым.

Я взял бутылку без спроса, налил себе и выпил залпом.

Горло обожгло. Не помогло.

Рик наблюдал за мной из кресла, прищурившись. На его лице была та самая спокойная ухмылка, от которой хотелось либо врезать ему, либо рассказать все до конца.

— Плохая ночь? — спросил он.

— Нормальная.

— Настолько нормальная, что ты пришел ко мне пить вместо того, чтобы быть в своей спальне с блондинкой?

Я бросил на него тяжелый взгляд.

— Следишь за мной?

— В этом доме сложно не заметить женщину, которая выбегает к машине и называет тебя психопатом.

Я усмехнулся, но без веселья.

— Не первая.

— Но впервые ты сам ее выставил.

Я снова налил виски. На этот раз пил медленнее.

Рик не давил. Он никогда не давил сразу. Сначала ходил вокруг да около, будто давал мне шанс самому признаться, что я облажался.

Я молчал.

Он тоже.

Тишина растянулась между нами, вязкая и раздражающая.

Наконец Рик поставил бокал на стол.

— Это из-за Владлены?

Я сжал пальцы на стакане так, что стекло тихо хрустнуло.

— Не начинай.

— Значит, из-за нее.

Я поднял на него глаза.

— Я привык, что все девушки по щелчку пальца оказываются в моей кровати. Но она… — я запнулся, потому что слова звучали слишком слабо для того, что происходило у меня внутри. — Она мало того что смотрит на меня как на зверя, так еще и зубы скалит. Может, это просто мое задетое самолюбие хочет ее?

Я сказал это и сам понял, насколько жалко прозвучал.

Рик усмехнулся. Не зло. Почти по-доброму.

— Ну так радуйся. Именно этого ты и хотел. Чтобы она тебя ненавидела и боялась, разве нет?

Я отвернулся к окну.

За стеклом чернела ночь. Где-то внизу охрана менялась у ворот. Дом жил своей обычной жизнью: тихой, опасной, пропитанной ложью.

— Так-то оно так, — произнес я. — Но я даже работать нормально не могу. Она из головы не выходит.

Рик долго молчал.

Слишком долго.

— Тогда поговори с ней.

Я усмехнулся.

— О чем? О погоде? О том, как ей спится в доме человека, которого она ненавидит?

— О том, что происходит между вами.

— Между нами ничего не происходит.

Рик наклонил голову, глядя на меня с таким выражением, будто я только что сказал самую большую глупость за вечер.

— Маттео.

— Что?

— Я, конечно, не утверждаю, но то, как она на самом деле на тебя смотрит… особенно на приеме…

Я напрягся.

— Что?

— Это скорее не страх, — тихо сказал он. — А желание.

Я замер.

Слова ударили точнее пули.

Желание.

Нет. Это было невозможно. Владлена ненавидела меня. Она должна была ненавидеть. Я сам сделал все, чтобы она видела во мне угрозу. Чтобы держалась подальше. Чтобы не лезла туда, где ее могли сломать.

И все же…

Я вспомнил прием.

Ее платье. Бордовое, облегающее фигуру так, что мне приходилось силой удерживать взгляд на ее лице. Ее подбородок, гордо поднятый, когда она шла через зал под взглядами людей, которые не знали, кто перед ними — жертва или королева.

Я вспомнил, как поймал ее взгляд через толпу.

Она смотрела на меня долго. Слишком долго для ненависти.

Тогда я решил, что это вызов.

А если Рик был прав?

Если под страхом скрывалось что-то еще?

Я резко поставил бокал на стол.

— Не забивай мне голову.

— Поздно, — ответил он. — Она уже забита.

Я провел рукой по лицу. Виски больше не грело. В груди нарастало что-то другое. Опасное. Живое. Неподконтрольное.

— Она проблема, Рик.

— Да.

— Она мешает плану.

— Да.

— Если я подпущу ее ближе, это может разрушить все.

Рик посмотрел на меня внимательно.

— А если не подпустишь?

Я не ответил.

Потому что ответ знал.

Если не подпущу, она все равно останется в голове. В каждом коридоре. В каждом вдохе. В каждой чертовой попытке вернуться к тому Маттео, которым я был до нее.

Я допил виски и поднялся.

— Куда ты?

— Поговорить.

Рик хмыкнул.

— Сейчас? Ночью?

Я остановился у двери и посмотрел на него через плечо.

— Она ведь просто хотела пить.

Рик тихо рассмеялся, но я уже вышел.

Коридор был темным и тихим. Дом спал, но я знал: такие дома никогда не спят полностью. Где-то за стенами двигались тени охраны, камеры фиксировали каждый шаг, оружие лежало под рукой у тех, кто привык просыпаться быстрее, чем открывать глаза.

Я шел к ее комнате и чувствовал, как внутри поднимается напряжение, которого не испытывал даже перед сделками с людьми, способными выстрелить мне в лицо посреди разговора.

Смешно.

Я не боялся смерти.

Но боялся постучать в дверь к девушке, которая смотрела на меня как на зверя.

И, возможно, хотела меня так же сильно, как я хотел ее.

Я остановился перед ее комнатой.

Поднял руку.

Замер.

За дверью было тихо.

Так и не решился.

Владлена

Утро после той ночи началось с ощущения, будто я не спала вовсе, а только лежала с закрытыми глазами и слушала, как в голове снова и снова щёлкает один и тот же кадр.

Не воспоминание даже — застрявшая вспышка. Полутёмная кухня. Его голос. Тень женщины рядом. И то невыносимое, почти постыдное чувство, которое поднялось во мне не в тот момент, когда я увидела Маттео с другой, а позже, когда осталась одна и поняла, что мне не хочется забывать его лицо.

Я заставила себя встать раньше, чем кто-то успеет застать меня в постели с этим ощущением. Приняла душ под слишком горячей водой, почти обжигающей, как будто боль могла смыть с кожи не только сонливость, но и липкий след ночи. Потом переоделась в простую футболку и джинсы, собрала волосы в небрежный узел и вышла из комнаты с таким видом, словно ничего не случилось. Словно я ничего не видела. Словно в этом доме у меня всё ещё было право на невинное утро.

Но в доме, где каждый коридор что-то помнил, это было наивно.

На лестнице я столкнулась с Лилит — той рыжей девушкой из прислуги. В руках у неё была стопка чистых полотенец, но держала она их так осторожно, будто это действительно был щит.

Она замерла, поймав мой взгляд, и быстро сказала на итальянском:

— Scusi… — а потом, словно спохватившись, добавила уже по-русски, слишком старательно и оттого трогательно: — Доброе утро.

— Доброе, — ответила я.

Она, кажется, хотела сказать что-то ещё. Губы у неё дрогнули, взгляд на мгновение метнулся куда-то за мою спину, и в этот момент я услышала позади спокойные шаги.

Сальваторе.

Техник. Тот самый высокий, сухопарый мужчина с вечно усталым лицом и запахом хлорки, металла и мокрых тряпок. Он появился так тихо, что если бы не взгляд Лилит, я бы и не заметила. Коротко посмотрел на меня, потом на Лилит. И в этом взгляде было не предупреждение в прямом смысле, а молчаливое «не сейчас».

Лилит тут же опустила глаза и почти бегом прошла мимо меня, крепче прижимая к себе полотенца.

Я проводила её взглядом и подумала, что в этом доме даже прислуга умеет бояться красиво и бесшумно.

На кухне уже был Рик.

Он сидел на высоком барном стуле, крутил в пальцах ключи от машины и выглядел слишком бодрым для человека, который, возможно, спал меньше моего, но при этом умудрялся сохранять вид вечного насмешника.

— О, живая, — сказал он, не поднимая головы. — Я уже думал, ты сегодня решишь изображать призрака до обеда.

— Привидение — это ты, — буркнула я, наливая себе кофе. — Слишком громко дышишь.

Рик фыркнул, наконец посмотрел на меня и усмехнулся.

— Ты злая. Это хороший знак. Злость — признак жизни.

— Спасибо за диагноз.

Я мешала кофе дольше, чем нужно. Ложка звенела о стенки чашки тонко, раздражающе, и этот звук почему-то успокаивал.

Рик бросил на меня быстрый взгляд, уже без улыбки.

— Не делай такое лицо, — тихо сказал он. — Если ты про… ночь… то это не…

— Не надо, — резко оборвала я. — Не говори.

Он поднял руки в жесте капитуляции.

— Окей. Как скажешь.

Пауза повисла между нами, короткая и тяжёлая. Потом Рик чуть наклонился ко мне через стойку и понизил голос:

— Просто постарайся сегодня не нарываться. Он и так на взводе.

Я не сразу ответила. Наверное, именно это и выдало меня: слишком долгая пауза, слишком ровное лицо.

— Я не собираюсь с ним вообще разговаривать, — сказала я.

Это была ложь. Не потому, что я хотела с ним говорить. А потому, что в этом доме его появление всегда превращало любые мои планы в мусор. Даже молчание рядом с ним почему-то переставало принадлежать мне.

Рик это, кажется, понял. Но не стал давить. Только пожал плечами:

— Ну, тогда просто не смотри на него так, будто хочешь выиграть спор.

Я резко подняла взгляд.

— Я не смотрю на него никак.

— Конечно, — протянул он с явным неверием, но без злобы. — Конечно.

Я взяла чашку и ушла в гостиную — туда, где были книги, свет и хотя бы иллюзия нормальности. Села на диван, выбрала первый попавшийся том, открыла на случайной странице и уставилась в текст, не видя ни букв, ни смысла, ни даже строчек.

Панорамные окна были залиты солнцем. Море сверкало за стеклом, почти вызывающе красивое. И от этого становилось только хуже: свобода была прямо перед глазами, близкая до жестокости, но не для меня.

За стеклом, на террасе, раздались шаги.

Неспешные. Уверенные. Такие, по которым не возникает сомнений, кто именно идёт.

Я подняла голову.

Маттео.

Он был в тёмной футболке, без пиджака, с часами на запястье и с таким видом, будто ночь действительно ничего не изменила. Ни в нём, ни в доме, ни в воздухе между нами. Как будто его можно было убрать из памяти, просто надев утро поверх прошлого.

Он остановился у двери на террасу, не входя сразу, словно сначала хотел оценить картину: я на диване, книга в руках, лицо — слишком старательно нейтральное.

— Читаешь? — спросил он по-русски, всё так же чисто и спокойно, как в первый раз.

Я закрыла книгу, но не положила её — так и держала перед собой, как бесполезный, но всё же привычный щит.

— Пытаюсь, — сказала я.

— Получается?

Я посмотрела на него поверх обложки.

— Лучше, чем у некоторых получается делать вид, что они не хамят.

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Почти улыбка. Почти.

— Хамство — это когда без причины, — ответил он. — А причины у меня обычно есть.

Он вошёл. Медленно прошёл вдоль окна, выбирая место, где ему удобно стоять, и встал так, что солнце оказалось за его спиной, а я — на свету. Не знаю, было ли это случайностью, но ощущение было именно таким, будто он невзначай поставил меня туда, где я виднее, чем мне хотелось бы.

Я сжала книгу крепче.

— Тебе принесли воду ночью? — спросил он вдруг.

Внутри всё мгновенно натянулось, как тонкая струна.

— Да, — сказала я и тут же добавила, слишком быстро: — Спасибо. Но с чего вдруг такая забота?

Маттео чуть склонил голову, будто оценивал не сам вопрос, а то, как я его произнесла.

— Забота? — повторил он. — Интересное слово.

Я почувствовала, как лицо начинает теплее обычного гореть, и это раздражало ещё сильнее, чем сам разговор. Потому что я ничего не сказала такого. И всё же он смотрел на меня так, словно уже видел дальше слов.

— Зачем ты пришёл? — спросила я, стараясь вернуть себе хоть какой-то контроль.

— Проверить, как ты.

— Я в порядке, — отрезала я.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на тень раздражения, но голос остался таким же ровным.

— Интересное ты выбрала время для прогулок по дому, — сказал Маттео.

Вот оно. Он вёл разговор туда, куда мне не хотелось. И делал это без нажима, почти лениво, что было, пожалуй, хуже прямого давления.

— Я не выбирала, — сказала я тише. — Я просто спустилась за водой.

— Конечно, — произнёс он.

Это «конечно» было настолько спокойным, что от него хотелось ударить кулаком в стену.

Он сделал ещё шаг ближе. Не угрожающе — нет. Хуже. Так, что расстояние между нами стало слишком маленьким, и я вдруг слишком остро ощутила его присутствие: тепло тела, слабый запах табака, дорогого парфюма и холодного воздуха с улицы. Всё это смешивалось и било в голову почти сильнее, чем его взгляд.

Я заставила себя не отступить.

— Скажи, — произнёс Маттео почти лениво, — ты всегда так смотришь на людей, когда тебе НЕ интересно?

Я прищурилась.

— Я смотрела, потому что не успела уйти.

— Уйти? — он чуть наклонил голову. — А ты хотела уйти?

Вопрос был простым. Но в нём слышалась ловушка — тонкая, почти невидимая, как крючок на леске.

Я сжала зубы.

— Я не должна была это видеть.

— С этим я согласен, — неожиданно спокойно сказал он. — Но ты увидела.

Он не торопился. И именно эта неторопливость делала разговор опасным. Он не давил. Он вытягивал из меня слова, реакцию, паузу за паузой, будто ему было достаточно просто смотреть, как я постепенно теряю уверенность.

— Тебе… понравилось? — спросил он тихо.

У меня пересохло во рту так резко, будто воздух в комнате стал чужим.

— Что? — выдохнула я.

Маттео улыбнулся. Едва заметно. Не тепло. Скорее так улыбается человек, который точно знает, куда нужно нажать, чтобы вывести собеседника из равновесия.

— Тебе понравилось смотреть, — сказал он ровно. — Не делай такое лицо. Это нормально. Любопытство.

Меня обдало жаром стыда и злости так внезапно, что на мгновение я перестала различать, что именно сильнее.

— Ты больной, — прошипела я.

— Возможно, — согласился он без тени обиды. — Но ты покраснела не из-за моего здоровья.

Я резко поднялась с дивана. Книга едва не выскользнула из рук.

— Прекрати, — сказала я. Голос предательски дрожал, и это бесило сильнее всего. — Ты не имеешь права…

— Я не читаю мысли, — перебил он спокойно. — Не льсти себе.

Я застыла.

Он посмотрел мне прямо в глаза. И от этого взгляда хотелось отвести свои, потому что он был слишком точным, слишком спокойным, слишком уверенным.

— Просто люди всегда одинаковые, — продолжил он. — Они думают, что хорошо прячут желания. Но тело выдаёт. Пауза чуть длиннее. Вдох чуть глубже. Слишком быстрый взгляд — и слишком быстрый, чтобы отвести его.

Он говорил почти буднично, как человек, объясняющий очевидную вещь. Но мне казалось, будто он медленно снимает с меня слой за слоем всё, что я так старалась удержать внутри.

— Я не… — начала я.

— Не надо оправдываться, — мягко поднял он ладонь, останавливая меня. — Я не осуждаю.

— Тогда к чему весь этот цирк? — сорвалось у меня.

Маттео перевёл взгляд на книгу в моих руках, потом снова на меня.

— Чтобы ты поняла одну вещь, — сказал он. — Здесь бояться надо не людей. Бояться надо того, что тебе может начать нравиться.

У меня внутри холодно щёлкнуло.

— Вы думаете, я хочу быть частью вашего мира? — я заставила себя говорить ровно, хотя сердце билось уже слишком быстро. — Я хочу уйти отсюда.

Я смотрела на него и с пугающей ясностью чувствовала, что он действительно видит меня насквозь. Не мои мысли. Мои слабости. Трещины в броне, через которые можно добраться до самого уязвимого.

— Ты слишком уверен в себе, — сказала я.

— Я хорошо разбираюсь в людях, — поправил он. — И в том, что ты не исключение.

Он отступил на шаг. И вдруг снова стал холодным, почти деловым, будто только что не говорил ничего, что могло бы изменить воздух между нами.

— Ещё одно, — произнёс Маттео. — Ночью ты больше не спускаешься.

Я вскинула подбородок.

— Это приказ?

— Это правило, — ответил он. — Для твоей же безопасности.

— А если я захочу воды?

— Попросишь Рика, — сказал он и добавил с той же ленивой интонацией: — Он у нас любит устраивать праздники. Пусть устроит и тебе.

Он развернулся и пошёл к выходу, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, бросил:

— И да… если бы ты действительно хотела уйти ночью — ты бы ушла.

Дверь закрылась мягко, без хлопка.

А я осталась стоять посреди гостиной с книгой в руках и ощущением, что в этом доме у меня нет даже мыслей, которые принадлежат только мне.

Я опустилась обратно на диван. Только тогда заметила, что пальцы побелели от того, как сильно я сжимала обложку.

«Он не читает мысли», — повторила я про себя.

Но почему тогда мне казалось, что он только что произнёс вслух то, что я сама боялась признать даже внутри?

Глава 10. Окно в нормальную жизнь

После этого я начала спать спокойнее — и ненавидела себя за это.

Потому что спокойствие здесь не означало свободу. Оно означало только одно: меня контролируют настолько хорошо, что мне больше не приходится вздрагивать от каждого шороха. Меня не отпустили. Меня приручили к тишине.

И от этой мысли внутри всё сжималось.

В голове застрял жестокий парадокс, в котором я не призналась бы никому, даже если бы мне приставили к виску пистолет. Марк разрушил мою душу. Эти люди угрожали моему телу. Почему-то второе казалось менее страшным. Может, потому что синяки сходят. Шрамы бледнеют. Боль тела можно измерить, переждать, пережить. А пустота внутри не заживает. Она просто учится говорить твоим голосом.

Рик… Энрико. Он однажды сказал это так, будто заранее знал, что я упрямо сокращу его имя до короткого, почти безобидного варианта.

— Энрико — для врагов. Ты не враг. Зови меня Рик.

Я тогда посмотрела на него с тем самым выражением, которое в обычной жизни, возможно, стоило бы назвать презрением, а здесь — только способом не развалиться окончательно.

— Я не уверена, что мы друзья, Рик.

Он усмехнулся, будто ждал именно этого.

— И не надо. Достаточно, что ты живая и язвительная. Я к такому привык.

Постепенно мы и правда начали… общаться. Если это можно было назвать дружбой. В месте, где любое доверие могло оказаться ловушкой, даже простое человеческое участие выглядело подозрительно. И всё же Рик приносил мне еду, книги, иногда сигареты, хотя я не просила. Сигареты я не брала принципиально — не потому, что была сильной, а потому что не хотела превращать чужую заботу в ещё одну зависимость.

Иногда он появлялся в гостиной и валился в кресло напротив, закидывая ноги на стол с таким видом, будто жил здесь не меньше остальных. Марианна каждый раз смотрела на него с таким спокойным, холодным возмущением, что даже воздух вокруг, казалось, звенел. Он это замечал, но только ухмылялся. И мы говорили — обо всём и ни о чём.

О книгах. О погоде. О том, какая здесь отвратительная кофе-машина. О море за окнами, которое каждое утро выглядело то слишком красивым, то слишком равнодушным.

И, конечно, о Маттео.

— Он не такой, как ты думаешь, — повторял Рик снова и снова. Иногда — устало. Иногда — раздражённо. Иногда — так, будто убеждал не меня, а самого себя.

Я поднимала на него бровь.

— Конечно. Он просто добрый мафиози, который «убирает» людей по праздникам.

Рик мрачнел, но не срывался.

— Ты не знаешь, что он делает и почему.

— А ты знаешь?

Он на секунду замолкал. Слишком надолго, чтобы это можно было счесть случайностью.

— Не всё, — наконец отвечал он. И в этих двух словах было больше правды, чем он хотел бы мне дать. — Но он держит слово.

Я усмехалась, не веря ни единому слогу.

— Держит слово? Впечатляющая характеристика для человека, который похитил меня.

Рик отвёл взгляд. В его лице мелькнуло что-то неловкое, почти виноватое.

— Он обещал, что тебя не тронут. И пока…

— Пока я жива, да, — закончила я за него сухо.

Мы замолчали.

И в этой тишине вдруг стало ясно: он боится не меньше моего. Просто его страх давно стал частью быта. Чистой, привычной, встроенной в кости. Я же ещё пыталась сопротивляться. А он, похоже, давно научился жить внутри этого страха, как в слишком тесной комнате без окон.

Мысль о побеге не уходила ни на день.

Я проверяла двери. Проверяла окна. Проверяла замки. Проверяла даже шкафы — глупо, но отчаяние вообще любит глупые идеи, особенно когда все разумные уже сгорели. Всё было закрыто. Не просто закрыто — продумано. Дом стоял на отшибе, высоко и одиноко, как чужая мысль: скалы, море, ветер и ни одной живой души на километры вокруг. Панорамные окна только подтверждали очевидное: соседей нет. Свидетелей нет. Случайных машин тоже нет. Если бы я закричала, мой крик просто утонул бы в ветре.

Однажды я не выдержала и сказала это вслух:

— Даже если бы я вышла… куда я побегу? В море?

Рик, сидевший с чашкой кофе у окна, не отрываясь от какой-то газеты, даже не поднял головы.

— В море — красиво. Но неэффективно.

Я хмыкнула.

— Спасибо за честность.

— Пожалуйста, — отозвался он с невозмутимостью человека, который действительно считал это достоинством. — Я честный похититель.

Я швырнула в него книжкой. Он поймал её одной рукой, не моргнув.

Так прошло два месяца.

Тело окрепло. Ссадины зажили, оставив после себя только бледные, почти невидимые следы. Я всё ещё просыпалась по ночам от собственного дыхания, но уже реже. Всё ещё вздрагивала от громких звуков, но уже не каждый раз. И больше всего ненавидела именно это — привыкание. Организм предаёт быстро. Он учится выживать раньше, чем ты успеваешь решить, хочешь ли вообще продолжать.

Однажды утром Рик ворвался в мою комнату с таким видом, будто принёс невесть какое счастье, а не бутылку шампанского.

— Вставай, принцесса! У нас годовщина! Два месяца с того дня, как ты решила протаранить отбойник!

Он дёрнул за край одеяла и бесцеремонно стянул его вниз.