Тень Сицилийского ястреба

Каждый взгляд, скользнувший по мне, был как прикосновение огня. Мужчины задерживали глаза чуть дольше, чем следовало. Женщины оценивали с безупречной вежливостью и плохо скрытым презрением. Кто-то шепнул что-то соседу, и оба тут же улыбнулись, будто я была не человеком, а новой деталью интерьера, которую уже можно обсуждать.

Я стояла у стены, стараясь слиться с тенями, но тени не принимали меня. В этом платье, с этой прической, с этим лицом, которое мне создали чужие руки, я была слишком заметной.

Рик исчез почти сразу.

Не резко. Не так, чтобы это выглядело как побег. Его остановил высокий седовласый мужчина с лицом сенатора и глазами палача. Потом к ним присоединилась женщина в изумрудном платье, затем еще кто-то. Рик разговаривал спокойно, чуть склонив голову, с той расслабленной вежливостью, которая пугала сильнее крика. Он казался частью этого мира. Его центром.

А я — ошибкой, случайно занесенной сюда ветром.

Рик стоял неподалеку, у колонны — в черном костюме, с бокалом в руке, к которому он даже не притронулся. Он наблюдал за залом так, как охотник наблюдает за лесом. Не любовался. Не расслаблялся. Считал угрозы.

Наши взгляды встретились.

Он не улыбнулся.

Я первой отвернулась.

Паника росла внутри медленно, но неотвратимо. Сначала она была просто тяжестью под ребрами. Потом стала теснотой в груди. Потом — тонким звоном в ушах. Смех гостей сливался в один непрерывный шум. Музыка казалась слишком громкой. Свет — слишком ярким. Пространство вокруг меня сжималось.

Мне нужно было бежать.

Сейчас.

Пока еще есть шанс.

Я попыталась дышать ровнее. Один вдох. Второй. Не помогло. Я чувствовала себя не гостьей, а добычей, которую на время вывели из клетки и поставили в центр зала, чтобы посмотреть, насколько красиво она будет дрожать.

Нет.

Я не могла оставаться.

Мой взгляд начал искать выход сам, лихорадочно цепляясь за двери, коридоры, арки. Главный вход был бесполезен: там стояла охрана. Боковой проход вел, судя по всему, в служебные помещения — возле него тоже мелькали люди в черном. Лестница наверх? Слишком открыто. Слишком долго. Меня заметят раньше, чем я поднимусь на три ступени.

И тогда я увидела ее.

Дверь на террасу.

Высокая, стеклянная, наполовину скрытая за тяжелой портьерой. Она была приоткрыта, и в узкую щель проникал ночной воздух. Холодный. Настоящий. Свободный.

Сердце забилось чаще.

Беги, шептал внутренний голос.

Беги, пока они не заметили.

Я оглянулась. Рик все еще разговаривал с седовласым мужчиной. Его профиль был спокоен, почти безразличен. Затем Рик куда-то исчез — или, может быть, я просто не смогла найти его взглядом среди движущихся фигур. Это был мой шанс. Маленький, нелепый, почти невозможный, но шанс.

Я сделала шаг.

Потом второй.

Я старалась двигаться незаметно, не слишком быстро, не слишком медленно. Просто еще одна женщина среди гостей, которой стало душно и захотелось воздуха. Я взяла с ближайшего подноса бокал шампанского, чтобы мои руки не казались пустыми, и почти сразу пожалела об этом: пальцы дрожали так сильно, что золотистая жидкость качнулась у края.

Никто не остановил меня.

Еще шаг.

До двери оставалось совсем немного. Я уже чувствовала холод, просачивающийся из щели. Он коснулся моей кожи, пробежал по плечам, заставил вздрогнуть. За стеклом темнел сад. Черные силуэты кипарисов, дорожки, фонари. За ними — ограда. За оградой — возможно, дорога. А за дорогой…

Я не позволила себе думать дальше.

Если начну надеяться, станет больнее, когда меня поймают.

Я переступила порог.

Ночной воздух ударил в лицо. После душного зала он показался почти ледяным. Я сделала вдох — глубокий, жадный, первый настоящий вдох за весь вечер. Терраса была пустой. Внизу раскинулся сад, освещенный редкими фонарями. Музыка за спиной стала глуше, смех — далеким. На секунду мне показалось, что я действительно смогла вырваться.

Я шагнула к лестнице, ведущей в сад.

И в этот момент рука крепко схватила мою талию.

Не просто остановила — сжала так, что воздух вырвался из легких. Сила была почти нечеловеческой. Меня резко развернули, бокал выскользнул из пальцев и разбился о каменные плиты с тонким, звонким треском.

Рик стоял передо мной.

Его лицо было каменным. Но глаза — глаза горели.

— Дурочка, — прошептал он так тихо, что только я могла услышать. — Ты хочешь умереть? Или тебе нравится играть в догонялки?

От неожиданности и боли я несколько секунд не могла произнести ни слова. Потом злость вспыхнула так ярко, что перекрыла страх.

— Отпусти, — прошипела я, пытаясь вырваться.

Он не отпустил. Наоборот, его пальцы впились в мою кожу сильнее. Не так, чтобы сломать, но достаточно, чтобы я поняла: он не позволит мне сделать ни шага.

Я вскрикнула — коротко, сдавленно — и тут же прикусила губу, испугавшись, что нас услышат.

Рик приблизился. Его плечи заслонили от меня свет зала. Теперь между мной и свободой стоял он — живой, злой, непробиваемый.

— Ты думаешь, ты можешь просто уйти? — его голос дрогнул от сдерживаемой ярости. — Пройти через сад, перелезть через ограду и исчезнуть? Ты хоть понимаешь, сколько людей следят за этим домом?

— Ваших людей? — бросила я.

— Не только наших.

Эти слова прозвучали как удар.

Я замерла.

Рик заметил это и выругался себе под нос, почти беззвучно. Он быстро оглянулся через плечо, проверяя, не привлек ли звон разбитого бокала лишнего внимания. В зале кто-то рассмеялся. Оркестр перешел на более громкую партию. Никто не вышел на террасу.

Пока.

— Послушай меня внимательно, — сказал он, снова глядя на меня. — Сейчас не время для твоего упрямства.

— Моего упрямства? — я дернулась, но его хватка не ослабла. — Меня притащили сюда против моей воли, нарядили, выставили перед незнакомыми людьми, а теперь ты называешь это моим упрямством?

В его лице что-то изменилось. Совсем немного. Тень прошла по скулам, губы сжались.

— Я называю это желанием выжить.

— Нет. Вы называете это контролем.

— Иногда это одно и то же.

Я хотела ударить его. По-настоящему. Не для того, чтобы вырваться — я знала, что не смогу, — а чтобы хоть как-то вернуть себе ощущение собственной власти над телом, над голосом, над жизнью. Моя ладонь дернулась, но Рик перехватил запястье раньше, чем я успела поднять руку.

Он сделал это быстро. Слишком быстро.

И не отпустил.

Теперь я была зажата между его телом и каменной балюстрадой, с одной его рукой на талии и другой на моем запястье. Сад за спиной казался издевательски близким. Еще несколько метров — и лестница. Еще несколько шагов — и темнота.

Но эти несколько метров принадлежали не мне.

— Если ты попробуешь сбежать снова, — произнес Рик, и в каждом слове чувствовалось усилие, — я не буду молчать.

Я вскинула подбородок, хотя внутри все сжалось.

— Перед Маттео?

Он ничего не ответил.

Молчание оказалось страшнее подтверждения.

— Вот как, — прошептала я. — Значит, ты просто его цепной пес.

Его пальцы на моем запястье дернулись, но не усилили хватку. Взгляд стал жестче.

— Думай обо мне что хочешь.

— С удовольствием.

— Главное — оставайся живой.

Эта фраза выбила почву из-под ног сильнее, чем его хватка. Я ожидала угроз. Грубости. Приказа. Но не этого.

Я посмотрела ему в лицо внимательнее. На виске у него пульсировала тонкая жилка. Челюсть была напряжена так, будто каждое слово давалось через боль. И в глазах…

Я замерла.

В его глазах я увидела не только угрозу.

Там было что-то другое. Что-то, что он пытался задавить яростью, сарказмом, грубостью. Похожее на отчаяние. Похожее на страх.

Не за себя.

Эта мысль была такой нелепой, что я тут же оттолкнула ее.

Возможно, мне просто хотелось увидеть в нем человека. Возможно, мозг, загнанный в угол, цеплялся за любую трещину в его маске, лишь бы не сойти с ума.

— Почему? — спросила я тихо.

Рик нахмурился.

— Что — почему?

— Почему ты так злишься? Если я для вас всего лишь проблема, груз, ошибка… почему тебе не все равно?

Он отвернулся на долю секунды. Этого хватило, чтобы я поняла: вопрос попал в цель.

Из зала донеслись аплодисменты. Кто-то объявил следующий танец. Мужской голос, усиленный микрофоном, прозвучал торжественно и весело, словно за стеклянными дверями не стояли два человека на грани срыва.

— Владлена.

Голос Маттео заставил меня вздрогнуть.

Он стоял в нескольких шагах, будто возник из самого полумрака зала, держа в руке узкий бокал с шампанским. Золотистые пузырьки поднимались к поверхности тонкой цепочкой, отражая свет огромных люстр, но сам он казался вырезанным из ночи. Черный смокинг сидел безупречно, подчеркивая ширину плеч, белоснежная рубашка резко контрастировала с загорелой кожей, а темные волосы были уложены так идеально, словно даже ветер не осмелился бы их потревожить.

И всё же в его облике не было ничего безупречно светского. За этой дорогой тканью, за спокойной осанкой, за ленивой уверенностью скрывалось нечто опасное. Хищное. Первобытное.

Он смотрел на меня с той самой улыбкой собственника — человека, который не просит, а забирает. Человека, уверенного, что весь мир уже принадлежит ему, просто некоторые еще не успели это понять.

Я невольно сжала пальцы в кулак.

Рик отпустил меня и отошел буквально на пару шагов, чтоб в случае чего предотвратить попытку к бегству.

Вокруг нас звучала музыка. Мягкая, тягучая, почти гипнотическая. Гости смеялись, переговаривались, пили шампанское, касались друг друга локтями и бокалами, но в этот миг все они словно отдалились. Зал расплылся за его спиной пятнами света, золота и черного бархата. Я слышала только собственное дыхание — слишком частое, слишком неровное.

Маттео сделал шаг ко мне.

Потом еще один.

И протянул руку.

Приглашение на танец выглядело безупречно вежливым. Почти старомодным. Но я слишком хорошо видела сталь под этим жестом.

— Ты не можешь отказаться, — произнес он с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

Я почувствовала, как внутри все сжалось.

— Я… я не умею танцевать, — сказала я, пытаясь сделать голос ровным.

Это было жалкой попыткой отступления, и мы оба это понимали.

На мгновение мне вспомнился Рик. Его насмешливый взгляд, его холодные слова о моей беспомощности.

Тогда я ненавидела его за эти слова.

Сейчас ненавидела себя за то, что они всплыли в памяти именно здесь, именно перед Маттео.

Он чуть склонил голову, словно услышал мои мысли.

— Я научу.

Не дождался моего ответа.

Его пальцы сомкнулись на моем запястье — не грубо, но так, что сопротивление сразу стало бессмысленным. Горячая ладонь обожгла кожу даже сквозь тонкий браслет. Я дернулась, но он уже вел меня в глубь зала, туда, где пары кружились под музыку, где нельзя было спрятаться за колонной, за спинами гостей, за маской равнодушия.

Я чувствовала взгляды.

Они липли к коже, как паутина. Кто-то узнал меня. Кто-то шепнул мое имя. Кто-то слишком пристально посмотрел на Маттео. Но он, казалось, не замечал никого. Или замечал — и ему было всё равно.

Он привык быть центром любого пространства.

А сейчас он сделал центром меня.

— Ты дрожишь, — заметил он, когда мы остановились в середине зала.

Я заставила себя поднять взгляд.

Его глаза были синими. Не светлыми, не прозрачными — глубокими, почти темными, как море перед бурей. В них не было ни тепла, ни жалости. Только внимательность хищника, изучающего слабое место добычи.

— Мне холодно, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Маттео улыбнулся.

Но улыбка не достигла глаз.

— Нет, Владлена. Ты дрожишь от возбуждения. Или от страха. Для меня это одно и то же.

Я резко вдохнула.

— Тогда у вас странные представления о чувствах.

— У меня точные представления, — спокойно сказал он. — Просто ты еще не умеешь называть вещи своими именами.

Музыка сменилась. Струны зазвучали ниже, глубже, и ритм стал медленнее. Маттео поднял мою руку, положил другую мне на талию, и я вздрогнула от этого касания. Его ладонь была тяжелой, уверенной, властной. Не спрашивающей разрешения.

— Расслабься, — приказал он тихо.

— Не командуйте мной.

— Тогда не заставляй меня повторять.

Я хотела ответить резко. Хотела вырвать руку, уйти, показать ему и всем этим людям, что я не марионетка на дорогом приеме. Но в следующий миг он сделал первый шаг, и я, потеряв равновесие, инстинктивно схватилась за его плечо.

Маттео едва заметно усмехнулся.

— Вот видишь. Ты умеешь держаться.

— За вас? Это не достижение.

— Пока нет.

Он повел меня.

Сначала я сбивалась. Каблуки цеплялись за гладкий мраморный пол, дыхание рвалось, плечи были напряжены до боли. Я боялась наступить ему на ногу, боялась выглядеть смешной, боялась, что кто-то заметит, как сильно меня трясет.

Но Маттео вел так уверенно, что моему телу почти не оставалось выбора.

Шаг. Поворот. Еще шаг.

Его рука на талии направляла меня незаметно, но безошибочно. Каждый поворот, каждый наклон, каждый шаг подчинялись его ритму. Он двигался не как человек, который танцует ради удовольствия. Он двигался как тот, кто привык управлять: пространством, людьми, опасностью.

И мной.

Это злило.

Пугало.

И, к моему ужасу, завораживало.

Я пыталась сосредоточиться на музыке, на расстоянии между нашими телами, на правилах, которые должна была помнить. Но с каждым новым кругом зал вокруг нас терял четкость. Люстры превращались в золотые разводы, лица гостей — в бледные пятна, звуки голосов растворялись в шелесте скрипок.

Оставался только он.

Его запах — дорогой парфюм, дым, что-то терпкое и горькое, будто ночь после дождя. Его дыхание рядом с моим виском. Его пальцы, удерживающие меня так, словно я уже принадлежала ему.

И вдруг в этом навязанном ритме я почувствовала странное тепло.

Не физическое.

Глубже.

Оно поднималось изнутри, медленно, опасно, как огонь, которому достаточно одного вдоха, чтобы вспыхнуть. Между нами словно искрило — невидимо, бесшумно, но ощутимо до боли. Каждое касание становилось слишком явным. Каждый взгляд — слишком долгим. Каждая пауза между нашими фразами — слишком наполненной.

Нет.

Я резко подумала это, словно приказала самой себе очнуться.

Нет. Это ошибка. Это не чувство. Не влечение. Не слабость.

Это напряжение. Страх. Адреналин.

Просто животное желание, рожденное опасностью.

Я попыталась отстраниться, но Маттео тут же притянул меня ближе. Настолько близко, что ткань его пиджака коснулась моей груди, а его губы оказались почти у моего уха.

— Ты пытаешься убежать от этого внутри себя, — прошептал он.

Его голос был низким, почти ласковым. И от этого становилось только страшнее.

— Но я чувствую, как сильно ты хочешь остаться.

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить всё: музыку, его голос, собственный пульс, предательское тепло под кожей.

— Вы ничего обо мне не знаете, — сказала я глухо.

— Ошибаешься.

— Нет. Вы просто привыкли думать, что понимаете людей.

— А ты привыкла думать, что умеешь прятаться.

Я открыла глаза.

Мы кружились медленнее, чем остальные. Или мне так казалось. Мир вокруг стал вязким, будто погрузился под воду. Я увидела за плечом Маттео отражение в высоком зеркале: он — темный, собранный, опасно спокойный; я — бледная, с расширенными глазами, с губами, которые пытались не дрожать.

Я выглядела так, будто он уже победил.

Эта мысль ударила сильнее, чем его рука на талии.

— Отпустите меня, — произнесла я.

Маттео чуть наклонился, будто не расслышал.

— Что?

— Я сказала, отпустите.

На этот раз голос прозвучал увереннее.

Его взгляд скользнул по моему лицу — медленно, оценивающе. На мгновение мне показалось, что он действительно выполнит просьбу. Что сейчас уберет руку, отступит, позволит мне уйти и сохранить хотя бы остатки достоинства.

Но затем уголок его губ дрогнул.

— Если отпущу сейчас, ты убежишь.

— Именно.

— А мне нужно, чтобы ты осталась.

— Вам всегда нужно только то, чего хотите вы?

— Нет, — сказал он спокойно. — Иногда мне нужно то, что хотят другие, но боятся признать.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Вы невыносимы.

— Зато честен.

— Это не честность. Это наглость.

Я замерла на полшага.

Маттео тут же удержал меня, не позволив споткнуться. Его пальцы на моей талии сжались сильнее.

— Осторожно, Владлена.

— Не произносите мое имя так.

— Как?

Я стиснула зубы.

Он прекрасно знал как.

Так, будто пробовал его на вкус.

Так, будто это имя было паролем к чему-то внутри меня, куда я сама не решалась заглянуть.

— Просто не произносите.

Маттео ничего не ответил. Только повел меня в новый поворот.

И в этот момент я заметила мужчину у колонны.

Он стоял почти неподвижно, с бокалом в руке, но не пил. Серый костюм, гладко зачесанные волосы, лицо слишком обычное, чтобы запомниться. Именно поэтому оно и показалось мне странным. Такие лица выбирают те, кто не хочет оставлять следов.

Мужчина смотрел не на танцующих.

Он смотрел на Маттео.

А потом — на меня.

Холод пробежал по спине.

Я сбилась с шага.

— Что ты увидела? — мгновенно спросил Маттео.

Его тон изменился. В нем больше не было ленивой насмешки. Только резкая собранность.

— Ничего.

— Не лги.

Я попыталась снова взглянуть в сторону колонны, но мужчины там уже не было.

Будто растворился.

— Я сказала, ничего.

Маттео повернул меня так, что его тело заслонило меня от зала. Теперь он смотрел поверх моего плеча, а я видела только линию его подбородка и напряженную жилку у шеи.

— Ты побледнела.

— Может, потому что вы меня не отпускаете.

— Не поэтому.

Музыка продолжалась, пары кружились, смех звучал всё так же легко, но атмосфера вокруг изменилась. Я почувствовала это кожей. Взгляд Маттео стал жестче. Его рука на моей талии больше не казалась частью танца — теперь это была защита или удержание, и я не знала, что хуже.

— Кто он? — спросила я тихо.

Маттео перевел взгляд на меня.

Секунда.

Другая.

— Ты уверена, что хочешь знать?

От этого вопроса во рту стало сухо.

— Если он смотрел на меня, то да.

— Он смотрел не на тебя.

— Вы врете.

— Я выбираю, что тебе говорить.

— А я выбираю, верить вам или нет.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

И это разозлило меня еще сильнее.

— Хорошо, — произнес он почти шепотом. — Тогда слушай внимательно. Не оборачивайся. Не задавай вопросов. И улыбайся.

— Что?

— Улыбайся, Владлена.

— Зачем?

Его ладонь скользнула чуть выше по моей спине, заставляя выпрямиться.

— Потому что если ты сейчас покажешь страх, он поймет, что ты его заметила.

Сердце ударило так сильно, что стало больно.

Я заставила губы изогнуться в улыбке.

Наверное, она вышла ужасной.

Маттео наклонился ко мне ближе, будто сказал что-то интимное, предназначенное только для меня. Со стороны это, должно быть, выглядело как флирт. Как опасная близость мужчины и женщины, вокруг которых и так уже сгущались слухи.

— Хорошая девочка, — прошептал он.

Я впилась ногтями в его плечо.

— Еще раз так скажете — я ударю вас.

— Вот теперь улыбка почти настоящая.

— Я вас ненавижу.

— Знаю.

— Нет, не знаете.

— Тогда докажи.

Наши взгляды встретились.

На миг опасность снаружи отступила, уступая другой — более личной, более разрушительной. В его глазах было слишком много вызова. В моих, наверное, слишком много ответа.

Я ненавидела это.

Ненавидела, что рядом с ним страх превращался в злость, злость — в жар, а жар — во что-то, чему я не хотела давать названия.

Музыка подошла к кульминации. Последние ноты зазвенели под потолком, пары начали замедляться.

Маттео не отпустил меня сразу.

Он держал еще несколько секунд после того, как танец закончился, будто проверял, подчинюсь ли я тишине между нами. Потом медленно убрал руку с моей талии, но пальцы задержались у запястья.

— Пойдем, — сказал он.

— Куда?

— Туда, где ты сможешь задать свои вопросы и не погибнуть из-за ответов.

Я хотела сказать, что никуда с ним не пойду.

Но в этот момент за его спиной, у противоположного выхода, я снова увидела того мужчину в сером костюме.

На этот раз он не прятался.

Он смотрел прямо на меня.

И улыбался.

Не хищно, как Маттео.

Пусто.

Так улыбаются люди, которые уже приняли решение.

Я почувствовала, как весь шум зала исчезает, словно кто-то накрыл мир стеклянным колпаком.

Маттео тоже заметил перемену в моем лице.

Он обернулся лишь на долю секунды, но этого хватило. Его черты заострились. Взгляд стал ледяным.

— За мной, — сказал он уже без улыбки.

— Маттео…

Он наклонился ко мне так близко, что его губы почти коснулись моего виска.

— Сейчас ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, Владлена. Но если хочешь дожить до утра — делай, что я говорю.

И впервые за весь вечер я не услышала в его голосе ни игры, ни насмешки.

Только угрозу.

Но адресована она была не мне.

Глава 7. За закрытыми дверями

Маттео держал меня за запястье так крепко, что пальцы у меня начали неметь почти сразу.

Я не вырывалась. Не потому, что смирилась. Просто понимала: любое сопротивление сейчас будет выглядеть жалко. Вокруг всё ещё звучала музыка, гости смеялись, бокалы звенели тонко и красиво, словно в этом доме происходило что-то обычное, приличное, светское. Словно меня не тащили через коридор, как провинившуюся вещь, которую нужно убрать с глаз.

Маттео не смотрел на меня. Его лицо было каменным, челюсть напряжена так, будто он сдерживал не слова, а ярость. Я видела его профиль в отблесках хрустальных люстр: слишком спокойный, слишком холодный. Опасный.

У двери уже стояли двое охранников.

— В комнату, — коротко бросил Маттео на итальянском. — И не выпускать.

Один из них кивнул. Второй открыл дверь, ведущую в коридор к лестнице, и я невольно оглянулась назад — туда, где за аркой всё ещё кружились женщины в дорогих платьях, где мужчины улыбались, склоняясь друг к другу с бокалами шампанского, где играла музыка, скрывая под собой всё настоящее.

Ложь звучала громче скрипок.

Я успела заметить, как Маттео задержался на секунду, будто хотел что-то добавить. Но не сказал. Только отпустил мою руку так резко, словно прикосновение ко мне обожгло его, и отвернулся.

Охранники повели меня наверх.

Запястье пульсировало. На коже уже проступали красные следы его пальцев. Я машинально потёрла их, но боль не исчезла. Она лишь стала реальнее.

Меня завели в мою комнату и закрыли дверь снаружи.

Щелчок замка прозвучал окончательно.

Я подошла к окну.

С высоты второго этажа сад казался почти сказочным: ровные дорожки, подсвеченные фонарями, тёмные силуэты кипарисов, машины у подъездной аллеи, люди в вечерних нарядах. Всё было безупречно. Всё было рассчитано. Каждый светильник, каждый официант с подносом, каждая улыбка — часть тщательно выстроенной декорации.

А за этой декорацией происходило что-то другое.

Что-то грязное.

Я не знала деталей, но чувствовала их кожей. Как холод от приоткрытого окна. Как запах грозы, когда небо ещё чистое, но воздух уже давит.

Через какое-то время музыка оборвалась.

Не постепенно, не как в конце приёма, когда оркестр доигрывает последнюю мелодию. Нет. Просто — тишина.

Я застыла у окна.

Внизу люди начали расходиться быстрее. Их лица уже не были расслабленными. Кто-то говорил по телефону, кто-то торопливо обнимался на прощание, кто-то почти бежал к машине, стараясь сохранить видимость спокойствия. Водители подгоняли автомобили к крыльцу один за другим.