Тень Сицилийского ястреба

Я со стоном натянула подушку на голову.

— Рик, сейчас утро.

— Именно. Самое время радоваться жизни.

Я выглянула из-под подушки и с ненавистью уставилась на него.

— Я не пью.

— Зануда, — без тени раскаяния сказал он.

— Господи, Рик, сейчас полдевятого утра! И вообще я уже говорила, я не пью.

Это была не прихоть и не поза. Отношение к алкоголю у меня было категорически отрицательным, слишком категорически, чтобы кто-то в этом доме позволил себе шутить на эту тему.

Но Рик, разумеется, только шире улыбнулся.

Он с характерным хлопком открыл бутылку. Я вздрогнула от неожиданности, а он посмотрел на меня так, словно добился именно этого.

Игристое зашипело в бокале — почти весело, почти издевательски.

— Зануда, — повторил он, делая большой глоток прямо из бутылки.

— Иди к чёрту! — я схватила подушку и запустила в него.

Он ловко поймал её и, не удержавшись, рассмеялся.

— Вот это ты зря.

Следующее произошло слишком быстро. Он подошёл, резко, легко, как будто я действительно ничего не весила, перехватил меня за талию и закинул себе на плечо.

Я ахнула от возмущения и мгновенно попыталась вырваться.

— Рик! Ты совсем рехнулся?!

— Сейчас ты за всё ответишь, — сказал он с совершенно фальшивой мрачностью.

И только тогда до меня дошло, что он тащит меня к лестнице, ведущей в цоколь.

— Нет, нет, нет, только не бассейн! — я начала извиваться, но он держал меня слишком уверенно. У него явно была отличная физическая подготовка, и это было бесчестно. — Рик, я серьёзно!

— Уверен, — невозмутимо откликнулся он. — Ты всегда серьёзно, когда жалуешься.

Ещё через мгновение я уже летела в прохладную воду.

Холод ударил в грудь, выбил дыхание, заставил на секунду забыть обо всём. А потом он прыгнул следом, подняв кучу брызг, и мы оба ушли под воду.

Когда я вынырнула, откашлялась и отпихнула его ладонью в плечо, меня вдруг накрыло совершенно дурацкое, почти опасное чувство. На несколько секунд я забыла, кто мы такие. Похититель и жертва. Охранник и пленница. Дом, в котором нет выхода. Всё это отступило куда-то на край сознания.

Мы плескались, толкались, смеялись, как идиоты, и пытались утопить друг друга не по-настоящему, а смехом, всплесками, водой, которая летела в лицо, в глаза, в волосы.

Я смеялась так, как не смеялась уже месяцы.

И это было почти страшно, потому что слишком напоминало нормальную жизнь.

— Видишь? — Рик откинул мокрые волосы назад. — Жива. Даже счастлива.

— Я счастлива от мысли, что утоплю тебя, — сказала я и брызнула ему прямо в лицо.

Он фыркнул, зажмурился, вытер глаза рукой и с показной обидой проговорил:

— Жестокая.

— Я учусь у лучших.

Мы снова засмеялись — и в этот момент смех оборвался резко, почти физически, словно кто-то перерезал тонкую нить.

В дверном проёме, ведущем в бассейн, стояла тёмная фигура.

Маттео.

Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Расстёгнутая рубашка, тень щетины на челюсти, усталые глаза, в которых не было ни капли мягкости. Вода стекала с моих волос на плечи, и я вдруг почувствовала, что дрожу — не то от холода, не то от его присутствия.

Маттео прислонился к косяку, не входя внутрь, словно даже сам воздух бассейна был ему неприятен. Он смотрел на нас молча, и это молчание оказалось куда тяжелее любого окрика.

— Вам по десять лет? — наконец сухо спросил он.

Я выпрямилась в воде, вытерла лицо ладонью и, не успев толком подумать, улыбнулась ему дерзко, почти вызывающе.

— И кто тут у нас теперь зануда? — я посмотрела на Рика.

Всё замерло.

На лице Маттео промелькнуло что-то краткое и неуловимое — удивление, раздражение, возможно, даже тень чего-то ещё, чему я не смогла подобрать название. Он перевёл взгляд на Рика.

И Рик, который обычно умел отшучиваться, отводить удар или гасить любое напряжение, впервые за всё время выглядел виноватым.

— В кабинет. Живо, — сказал Маттео тихо.

Но именно это «тихо» прозвучало страшнее любого крика.

— Нам нужно серьёзно поговорить.

Рик сглотнул и кивнул.

— Да, босс.

Маттео бросил на меня последний взгляд — короткий, тяжёлый, колючий. Он не задержался на мокрых волосах, не скользнул по плечам, не остановился на моей вызывающей улыбке. Этот взгляд был другим. Не любопытным и не равнодушным. Скорее таким, каким проверяют, всё ли на месте. Или как будто решают что-то очень неприятное, но неизбежное.

Потом он развернулся и ушёл.

Атмосфера в доме изменилась мгновенно.

Будто кто-то захлопнул дверь не в кабинет, а в целую эпоху. Веселье исчезло, растворилось без следа, оставив после себя только сырой воздух, тревогу и привкус надвигающейся беды.

Они пробыли в кабинете больше часа.

Я успела вытереться, переодеться, спуститься на кухню и сделать себе завтрак — чисто машинально. Хлеб. Сыр. Кофе. Руки дрожали, и я злилась на себя за это, за эту слабость, за это тело, которое так легко выдаёт страх. Я не должна была дрожать. Не из-за него. Не из-за них. Не после всего, что уже было.

Марианна оставила рядом с моей тарелкой фруктовую нарезку и так же бесшумно удалилась. Лилит мелькнула в дверях, остановилась на секунду, будто хотела что-то сказать, но, увидев моё лицо, передумала и исчезла так же быстро, как появилась.

Когда дверь кабинета наконец открылась, я подняла голову.

Первым вышел Рик.

Он не смотрел мне в глаза — вообще никуда не смотрел. Лицо у него было напряжённым, на лбу выступила испарина, хотя в доме было прохладно. Он прошёл мимо слишком быстро, почти бегом, словно хотел раствориться в коридоре и не существовать хотя бы несколько минут.

Следом вышел Маттео.

И он выглядел так, будто готов был сжечь этот дом дотла.

Я медленно поставила чашку на стол. Звук вышел слишком громким, резким, неестественным. Маттео остановился, и его взгляд упал на меня.

— Что случилось? — спросила я, заставляя голос звучать ровно.

Молчание растянулось.

Рик уже исчез в глубине коридора, и на кухне мы остались вдвоём. Воздух между нами стал плотным, почти осязаемым.

— Плохие новости, — наконец сказал Маттео.

Я прищурилась.

— Для кого?

Его челюсть напряглась. Казалось, он подбирал слова не потому, что не знал, что сказать, а потому, что любое слово было плохим.

— Для всех, — ответил он. — Особенно для тех, кто думает, что здесь можно устраивать вечеринки.

И в этот момент я поняла: то утро было последним, когда мы смеялись просто так.

Глава 11. Исповедь призрака

Маттео

Я родился в мире, который большинство людей считает ожившей сказкой из журналов о роскошной жизни. Но для меня этот мир всегда пах полынью, старой кожей и мертвыми деньгами. Наш семейный особняк, вросший в скалы Сицилии, был не просто домом — это была цитадель из безупречно вытесанного туфа, окруженная виноградниками, за которыми никогда не ухаживали руки владельцев.

Отец был политиком — человеком с лицом из серого гранита, чье рукопожатие в министерских кабинетах Рима весило больше, чем золотой слиток. Мать — светская дива с фарфоровой кожей, чья улыбка на обложках Vogue была такой же фальшивой и холодной, как бриллианты «Графф» на её шее.

Они были вершиной пищевой цепочки. Они были воплощением респектабельности. И они были абсолютно, пугающе мертвы внутри.

Мое детство было упаковано в кашемировые коконы и шелковые простыни. Отсутствие родительского тепла компенсировалось избытком вещей: швейцарскими моделями поездов, отлитыми из золота, и породистыми пони, чьи имена я забывал быстрее, чем они умирали. Моими настоящими родителями были гувернантки в накрахмаленных передниках. Их забота была стерильной, профессиональной и леденяще бездушной. Я рос в вакууме, где тишина была настолько плотной, что по утрам её хотелось резать ножом, чтобы просто вздохнуть.

В семь лет я впервые совершил преступление против своего статуса — перелез через кованую ограду заднего двора, распоров ладонь об острое копье забора. Кровь была настоящей. Она была первым ярким пятном в моей серой жизни. Мне просто хотелось увидеть мир без фильтров родительских запретов. Этот побег стал моим крещением.

За высокими заборами вилл Сицилия не пахла жасмином. Я увидел изнанку: грязные лабиринты переулков, где воздух застоялся и смердел гнилью, рыбой и отчаянием. Нищета там не просто жила — она скалила зубы. В тех кварталах тебя могли избить просто за то, что твои туфли из телячьей кожи сияют ярче, чем солнце над Палермо.

Но страшнее всего было лицемерие. На ступенях величественных соборов, под сенью статуй святых, догнивали заживо калеки, протягивая скрюченные пальцы за милостыней. А через два квартала, в ресторанах с хрустальными люстрами, друзья моего отца объедались омарами под «Кристоффель», выбрасывая в помои больше, чем этот бедняк мог заработать за десятилетие. Эта дихотомия — роскошь, построенная на костях, — ударила по мне сильнее любого кулака.

Тогда же я нашел их. В заброшенном портовом складе, где пахло плесенью и солью. Группа мальчишек. Их глаза были старыми — так смотрят те, кто уже перестал ждать спасения и просто считает секунды до конца. Их было десять. Грязные, запуганные, они нашептали мне историю, от которой в жилах застыл лед. Они не были сиротами. Они были «товаром», собранным по лоскутам из разных стран. Тех, кого не успевали выгодно продать коллекционерам извращений, «утилизировали». В семь лет я не знал юридического значения этого слова, но его могильный холод я почувствовал кожей.

Среди них выделялся один мальчишка, мой ровесник. Кожа да кости, обтянутые грязным тряпьем. Он забился в самый темный угол и молчал, глядя на меня взглядом загнанного волка. Он не понимал ни слова по-итальянски. Впервые в жизни я почувствовал не брезгливость, которой меня прилежно учили, а жгучее, раздирающее грудь сострадание.

Я таскал им еду, потратил все свои накопления на лекарства и теплые одеяла. Но моя детская благотворительность захлебнулась в крови. Местные подростки-стервятники, озлобленные своей нищетой, выследили меня. Они избили меня до полусмерти, наслаждаясь хрустом ребер «маленького принца». Последнее, что я помню перед провалом в темноту: этот щуплый мальчишка, ради которого я рисковал всем, вылетает из тени и закрывает меня своим телом. Его худые локти и тихий шепот на непонятном языке — резкий, гортанный — врезались в мою память навсегда.

Я очнулся в стерильной белизне частной клиники. Под мерный писк мониторов родилась моя ненависть. Не к тем уличным псам, что сломали мне ребра — они были лишь продуктом системы. Моя ярость, холодная и острая как скальпель, обратилась на тех, кто ходил по этим головам в туфлях за три тысячи евро. На моих родителей.

Едва встав на ноги, я снова сбежал к складу. Принес еду, антисептики. Мальчик уже немного понимал мои жесты и обрывки итальянского. Его называли Энрико, хотя он шептал, что его имя — Артур, и он из далекой холодной России.

Я схватил его за плечи и пообещал, глядя прямо в глаза: «Я спасу вас. Мой отец — самый могущественный человек в городе. Он всё исправит».

Мой план был кристально чистым в своей детской наивности. На торжественном приеме в честь моего восьмого дня рождения, перед лицом министров и епископов, я громко заявил родителям: «Мне не нужны подарки. Я хочу, чтобы вы спасли мальчиков со склада в порту».