Комната Льва. Часть первая

Сестра привычно заворчала, вытирая воду и не обращая на него внимания. Лука подскочил к ней вплотную, схватил за руку.

— Ты слышишь!?

Она оттолкнула его и снова сосредоточилась на макаронах.

— Да отстань ты! Куда он пропал, что за ерунда? Он в своей комнате, как всегда!

Но Лука был очень встревожен, он метался по кухне, отчаянно жестикулируя:

— Я зашёл, а там, его там нет, я обошёл всю квартиру, его нигде нет! В ванной пусто! Его нет! Ты понимаешь?

Недовольная Соня, демонстративно топая, подошла вместе с Лукой к комнате Льва и подёргала дверь, показав, что та заперта.

— Ну?! — Соня резко взмахнула руками, сердито глядя на Луку. — Кто ещё мог закрыть комнату изнутри, если не сам Лев?

Лука с силой вцепился в дверь, почти повис на ней — та не поддалась. Он удивлённо посмотрел вслед уходящей сестре.

— Но я же видел… Я же всё обыскал… Куда он девался?

Лука начал барабанить и стучать, крича: «Лев, открой!»

Спустя некоторое время дверь открылась, и на пороге обнаружился совершенно спокойный Лев.

— В чём дело, сударь? Извольте объясниться!

— Где ты был? — начал наступать на него Лука. — Я заходил, комната была пуста, тебя нигде не было! Нигде!

— Перестань, Лучик, я был в комнате, — Лев вернулся к «обычному» языку и примирительно провёл рукой по волосам брата.

— Нет, тебя не было! Я всё осмотрел!

— Значит, это была шутка комнаты, — вдруг кивнул Лев, соглашаясь.

— Что за шутка комнаты? — удивился Лука. Вся его обида сейчас же улетучилась.

— Иногда комната как будто оживает, действует сама по себе! Понимаешь, она играет с нами… — присаживаясь на корточки, чтобы быть на равных с Лукой, начал объяснять Лев.

— Комната играет? Во что?

— В прятки. И в другие игры. Это волшебная комната, понимаешь? Она может становиться чем угодно! Она чувствует тебя… Это похоже на «Выручай-комнату» из «Гарри Поттера»! Но только наша комната сама решает, во что превратиться, она сама создаёт миры…

Лука широко распахнул глаза — у него буквально захватило дух. Надо же! Волшебная комната! И там внутри — другие миры!

— Вот это да! Как в «Племяннике чародея»?

— Почти, только без всяких колец, терпеть их не могу. Наша комната наполнена сказками, но — одновременно — правдой! Даже время там идёт иначе — словно пружинка, оно может растягиваться, ползти, как «мох вверх по скале», и тогда у нас проходит неделя, а там — всего один сладостный миг! Но может ускоряться — и в мире Комнаты истекут целые сутки, а здесь, у нас, всего два часа — чтобы ты точно смог совершить подвиг, а потом успеть вернуться к ужину!

— Здорово! — Лука смотрел на Льва, не отрываясь. Он хотел продолжения, хотел больше подробностей, что ещё возможно в Комнате, но в этот момент появилась Соня, а от её прагматизма любое волшебство обычно съёживалось и забивалось в угол. Так вышло и в этот раз.

— Опять ты его небылицами кормишь? — начала она сердито, обращаясь к старшему брату. — А про ослика из Коннемары забыл?2

— Что за ослик? — тут же спросил Лука, и Лев вздохнул:

— Сказка. Мама читала, когда мы были маленькими.

— Вот именно! Хватит уже сказок! — яростно сверкнула глазами Соня и, когда Лев встал на ноги, сильно толкнула его в плечо. — Прекрати рассказывать ему всякую чушь! Ты развлекаешься, а он потом заснуть не может!

Лев как-то грустно усмехнулся, а Лука гневно посмотрел на сестру.

— Всё я могу! И это — не чушь! Лев, это же правда?

— Правда, это правда, клянусь! — Лев снова присел к нему и ласково потрепал по затылку. — Ты когда-нибудь сам убедишься…

— Так, всё, хватит! — Соня рассердилась уже не на шутку. — Ужинать немедленно! — она схватила Луку за руку и потащила на кухню. Тот плёлся за ней, но слова брата не выходили у него из головы, и он думал только о волшебстве комнаты Льва.

Глава 6. Лев исчезает… и не появляется

Внутренний календарь Луки: НОЧЬ С ПЯТНИЦЫ НА СУББОТУ. ВРЕМЯ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ ЛЬВА

Лука всё крутился, ворочался с боку на бок и никак не мог заснуть — что-то беспокоило его. Устав бороться, он сел на постели и прислушался. Наконец, ему почудился какой-то шум в комнате Льва.

Он поднялся, постоял немного в нерешительности, поджимая пальцы на босых ногах, и медленно направился к двери брата. Чем ближе он подходил, тем отчётливее слышался шум; он смог различить конское ржание, лязг металла, крики, грубые голоса.

— Лев, ты где? Что там? — зашептал Лука, дёргая дверь, поначалу тихонько, а затем с силой, но та всё равно не поддавалась.

— Лев! Открой! — уже громче повторил он и опустился на колени, чтобы заглянуть в щёлку. Из неё бил свет, яркий, слепящий, и стало вдруг отчего-то жутко.

— Лев! — почти крикнул Лука, и тут дверь отворилась. В проёме показался силуэт, но принадлежал ли он Льву? Ручаться за это казалось делом неблагодарным — всё пространство комнаты было залито таким сиянием, словно на горнолыжном курорте в солнечный день, и зрение, разумеется, не справлялось. Зажмурившись, Лука испуганно охнул, но тут же почувствовал ладони брата на своих плечах, и покорно пошёл туда, куда они его повели; сам он ничего не видел.

Вернув Луку в его спальню и уложив в постель, Лев присел рядом.

— Что это было? Там, в комнате? — перед глазами Луки продолжали гореть чёрные пятна с жёлтыми и лазоревыми каёмками, и он был рад, что не остался сейчас один. — Ты смотрел кино?

— У меня же нет компьютера — ты ведь знаешь папино правило, — покачал головой тот. Но Лука не мог так просто успокоиться:

— Да, но… Тогда что же это было?

Лев вздохнул.

— Это просто комната.

— Скажешь, я всё придумал? — обиженно засопел Лука.

— Все мы придумываем. Да мы и сами — придуманы…

Повисла странная тишина. Казалось, она наполнена, прямо-таки битком набита чем-то, что боится быть высказанным, — так как, видимо, слишком долго находилось внутри, поистёрлось, потеряло новизну и свежесть, или, напротив, проросло слишком глубоко. Но Лука неотрывно глядел Льву в лицо, словно подбадривая, и это придало ему сил, хотя делиться сокровенным, вообще-то, — задачка со звёздочкой. И не только для Льва.

— Лучик! — наклонившись, прошептал он. — Слышал выражение «у каждого своя правда»? Это потому, что людей, понимаешь, людей вообще, людей, так скажем, объективно — их не существует. Каждый выдумывает себя.

— Выдумывает себя? — эхом повторил Лука, и Лев безрадостно вздохнул — должно быть, произнесённое вслух, это соображение оказалась гораздо тяжеловеснее, грубее, чем он представлял.

Он внимательно, даже оценивающе посмотрел на младшего брата. В полутьме тот казался совсем маленьким, тонким, почти прозрачным, как папиросная бумага. «Неуместное сравнение, конечно, — подумал Лев. — Никто сейчас не пользуется папиросной бумагой. Но он всё-таки слишком мал, чтобы понять. Или нет?» Он снова вгляделся в лицо Луки, глаза которого горели несомненным интересом, и решился продолжить.

— Один писатель, Грэм Грин, сказал, что все мы чей-то вымысел 3… И я думаю, он прав. Мне кажется, каждый человек выдумывает себя, делает себя в своих фантазиях таким, каким хочет. И реальность — это тоже плод нашего воображения, немного вышедшая за его границы.

Лука смотрел на него, изо всех сил пытаясь взять в толк, серьёзно тот говорит или шутит. Лев горько усмехнулся («Не понимает!»), быстро и ласково погладил по голове:

— Что-то я увлёкся. Не бери в голову, братишка. Просто знай: правда — это то, во что ты веришь. А теперь спи.

Он приподнялся, чтобы уйти, но Лука удержал его за руку.

— Подожди! Я не смогу уснуть! Расскажи мне что-нибудь!

Лев тяжело вздохнул и опустился обратно на кровать.

— Ладно, но ты закрывай глаза, а то не сможешь представить всё как следует, — и Лев начал свою историю.

— Давным-давно, в тёмные и опасные времена, в одном королевстве началась смута — два претендента на престол, маркиз Трезо и барон Дюсанг, спорили меж собой уже давно, и вот настал момент, когда от слов они перешли к делу. Маркиз Трезо отправил весточку своему двоюродному брату, графу Нимуа, прося помощи, и тот в ответ обещал прислать своих верных людей. Среди них был молодой рыцарь по имени Вальтер де Ля Мер.

Он старался во всём следовать кодексу чести рыцаря, сопровождал графа везде и успел зарекомендовать себя как смелый воин и преданный слуга. Ему нравилось всё: и ухаживать за лошадьми графа, и доставлять его корреспонденцию, и биться с его врагами. В этот же раз граф Нимуа отдал ему приказ встать во главе прорывного отряда — это было очень почётно, ещё никогда не приходилось ему вести за собой других. Рыцарь Вальтер с радостью собирался приступить к выполнению поручения, как вдруг услышал, что идти придётся не на врага, а на союзника — граф посылал его возглавить нападение на войска маркиза Трезо!

— Как же так, мой господин! — вскричал поражённый Вальтер. — Ведь мы пришли им на помощь! Мы обещали маркизу своё содействие! Он рассчитывает на нас!

— Что ты понимаешь? — взревел взбешённый граф. — Ты, юнец, будешь читать мне мораль? Я заключил соглашение с бароном Дюсангом, что как только мой глупый кузен попросит помощи, я пообещаю её, а потом поверну оружие против его же войска!

— Но это предательство! — в ужасе воскликнул Вальтер.

— Это военная стратегия! И не тебе обсуждать мои повеления! А тем более осуждать меня! — в гневе граф был страшен.

Что было делать бедному Вальтеру — безродному, никому не нужному, обреченному всегда выполнять чужие приказы? Граф посылал его на предательство, но рыцарь внутри него не мог так поступить.

Лев замолчал, глядя в темноту за окном.

— И что он сделал? — затаив дыхание, прошептал Лука.

— Он сбежал, ему пришлось бежать, — с горечью признался Лев, глядя куда-то в темноту. Казалось, он давно там, в своей истории, и голос Луки ему едва слышен.

— Он попытался предупредить маркиза, что граф его обманет? — Лука изо всех сил хотел предугадать поворот сюжета, ему даже пришлось привстать — так лучше думалось.

— Да, — уныло кивнул Лев, даже не обратив внимания на то, что брат вовсе не лежит с закрытыми глазами, как договаривались. — Вальтер пробрался в стан маркиза Трезо, рассказал ему о том, что готовится, но опять оказался посрамлён.

— Предатель! — заклеймили его приближённые маркиза. — Как ты мог передать нам то, что тебе поведал твой господин! Беги отсюда, пока мы не убили тебя за это!

Вальтер был совершенно обескуражен: он остался один, и опять рядом не было никого, кто бы понимал его. Все отвернулись от молодого рыцаря, так как он нарушил правила — ослушался своего господина. Но он не мог выполнить то, что поручил ему граф.

Лев вдруг наклонился очень близко, так, что его дыхание защекотало ухо Луки, и прошептал:

— Предателю нет прощения. Никогда.

Лука поежился от этих слов и вцепился в рукав брата обеими руками.

— А если он хотел как лучше? Хотел помочь, но не получилось?

Лев упрямо боднул головой и сильно сжал челюсти.

— Всё равно.

Он был уже в дверях, когда Лука, держась за подлокотник дивана, остановил его вопросом:

— А маркиз? Он узнал о том, что его предал брат?

— Узнал, но слишком поздно. Когда его убили. Слуги графа.

Луку снова пробрала дрожь, он сглотнул и сильнее стиснул подлокотник, когда Лев начал декламировать:

— Луна плывёт, как круглый щит Давно убитого героя, А сердце ноет и стучит, Уныло чуя роковое. Чрез дымный луг и хмурый лес, И угрожающее море Бредёт с копьем наперевес Моё чудовищное горе. Напрасно я спешу к коню, Хватаю с трепетом поводья И, обезумевший, гоню Его в ночные половодья. В болоте тёмном дикий бой Для всех останется неведом, И верх одержит надо мной Привыкший к сумрачным победам: Мне сразу в очи хлынет мгла… На полном, бешеном галопе Я буду выбит из седла И покачусь в ночные топи. Как будет страшен этот час! Я буду сжат доспехом тесным, И, как всегда, о coup de grâce Я возоплю пред неизвестным. Я угадаю шаг глухой В неверной мгле ночного дыма, Но, как всегда, передо мной Пройдёт неведомое мимо… И утром встану я один, А девы, рады играм вешним, Шепнут: «Вот странный паладин С душой, измученной нездешним»4.

Он ушёл, притворив за собой дверь. Лука забрался обратно под одеяло и некоторое время лежал с открытыми глазами. Стихи взволновали его, но, как всегда, мысль перескочила на слова, за которые зацепилось сознание, и дальше вместо смутного, неприкаянного беспокойства появились вполне конкретные вопросы — например, что такое «ку де грас»?

Балансируя на грани сна и бодрствования, Лука вспомнил, что Лев называл рыцарей полицией Средневековья, ведь именно из их обетов образовался кодекс чести и нравственности (почти закон! пусть и не для всех), нарушение которого строго наказывалось. Лука начал раздумывать, не пойти ли служить в полицию, когда вырастет. Ведь у частных сыщиков так мало возможностей, они не могут никого задержать! Да и вообще, романтика.

Не так давно он прочитал книгу первого главы петербургской сыскной полиции Ивана Путилина, и ему очень понравилось, как тот посылал везде своих верных помощников, и как они приносили ему буквально на блюдечке к вечернему чаю самые нужные сведения. Лука представил, как садится за искусно сервированный стол с разнообразными яствами, и даже крякнул от удовольствия: прямо перед ним лежал кусок торта, покрытый глазурью, а на ней — отчётливый отпечаток сапога и надпись «След преступника». Лука схватил вилку и нож, облизнулся, потянулся к торту — и на этом окончательно провалился в сон.

Глава 7. «Дело собак»

Если бы искусство сыщика начиналось и

кончалось размышлениями в покойном кресле,

мой брат Майкрофт стал бы величайшим в мире

деятелем по раскрытию преступлений.

Но у него нет честолюбия и нет энергии.

А. К. Дойль, «Случай с переводчиком»

Внутренний календарь Луки: СУББОТА. ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ПОСЛЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЯ ЛЬВА.

Первым делом после пробуждения Лука побежал к брату. Ему показалось, что вчерашний разговор окончился как-то неправильно, и хотелось сказать ему что-нибудь хорошее, приободрить. Лука долго стучал, звал — Лев не открыл. Пришлось всё-таки идти умываться и завтракать одному. По субботам у него были занятия только в музыкальной школе, но зато с утра и до самого обеда. У старших же классов, наоборот, уроки шли со второй смены, и Льву с Соней не было нужды подниматься ни свет ни заря.

Проглотив завтрак, почти не жуя, Лука схватил ноты и папку, на ходу накинул куртку (шапка торчала из кармана) и убежал, громко крикнув напоследок: «Пока, тёть-Надь!»

На кухне тётя Надя неодобрительно покачала головой и продолжила тщательно протирать тарелку.

Лука влетел в здание «музыкалки», подобно точно пущенной стреле — даже не понадобилось доставать карточку, все двери были открыты идущей перед ним учительницей сольфеджио. Не сказать, чтобы Лука был её любимчиком, но за старательность и внимательность ему многое прощалось. В этот раз Ирина Степановна с улыбкой поинтересовалась, как его дела и помнит ли он, что на следующей неделе концерт. Настроение Луки моментально испортилось — концертов он боялся как огня.

— Я же не ради выступлений записался в музыкальную школу! — оправдывался Лука, когда педагоги пытались разговаривать с ним на эту тему. — Я только хочу научиться играть на фортепиано!

— Но концерты — это практика, без этого ты не сможешь играть, как настоящий пианист! — уверяли они. — К тому же, вдруг ты в один прекрасный день поймёшь, что хочешь стать профессиональным музыкантом!

— Ну, уж нет, это будет ужасный день! — думал Лука. Он страшно боялся публичных выступлений, и играть ему хотелось только дома, для собственного удовольствия, как Шерлок Холмс. Он и инструмент мечтал выбрать соответствующий — скрипку! Но в музыкальной школе, которая, подобно рубашкам, брюкам, пальто и прочим важным вещам, «перешла» к нему от Льва, как назло, вообще не было преподавателей-струнников, и пришлось согласиться на фортепиано. Да и ладно бы — Луке оно, в общем-то, нравилось, — если б только не эти ужасные концерты!

— Твоя семья придёт тебя послушать? — словно не замечая его настроения, продолжала Ирина Степановна, и Лука понял, что всегда есть куда упасть ещё ниже: ведь мамы с папой не будет на концерте! Разве только Лев, если выйдет из комнаты…

— Ну что ты загрустил? — голос учительницы вывел его из задумчивости. — Пойдём, сегодня у нас интересная тема!

Однако внутритактовая синкопа не слишком воодушевила Луку, и оба урока сольфеджио он выполнял задания, пел, играл и дирижировал совершенно автоматически, а сам всё думал, как бы отвертеться от участия в ненавистном концерте.

Когда его класс перешёл на музыкальную литературу, Лука уже окончательно сник, и только решение попросить помощи Льва в этом вопросе немного его успокоило. Начав размышлять, как они вместе придумают прекрасное оправдание его отсутствию, Лука настолько погрузился в свои мечты, что, ему показалось, вернулся во времени куда-то в раннее детство — звучащая мелодия была определённо ему знакома.

— Не счесть алмазов в каменных пещерах, Не счесть жемчужин в море полудённом Далёкой Индии чудес…5

Когда Индийский гость запел о своей Родине, Лука понял, где слышал эту мелодию: Лев когда-то играл её на флейте. О, то были счастливые времена! Времена, которые не вернёшь.

Лука глубоко вздохнул, а тенор в это время продолжал, словно издеваясь:

— Есть на тёплом море чудный камень яхонт; На том камне Финикс, птица с ликом девы, Райские весёлые песни сладко распевает, Перья распускает, море закрывает. Кто ту птицу слышит, всё позабывает. 5

Лука распластался по парте, грустно повторяя про себя: «Кто те песни слышит, всё позабывает… Вот и Лев, наверное, всё позабыл!»

Что говорила учительница про «Садко», Лука слушал не слишком внимательно, что-то мучило его, какое-то невнятное беспокойство, и он никак не мог выбросить из головы навязчивую мелодию с её странными, причудливыми переливами. Он мог бы даже случайно уйти домой, если бы после музыкальной литературы преподаватель фортепиано сама не увидела его в коридоре и не завела к себе в кабинет.

Но и там он был не в себе. Левая рука играла что-то своё, а вовсе не то, что написано в нотах, и Светлана Алексеевна вынуждена была раз за разом возвращать Луку к тексту.

— Лука, что с тобой сегодня? Ты занимался дома?

Лука печально кивнул. Он, конечно, занимался, но по большей части гаммами — их было играть легко и просто, он пускал пальцы на автомате, и вообще не думал, что делает. А вот с «Весёлым приключением» композитора Стоянова такая штука почему-то не работала.

— М-да, — вздохнула Светлана Алексеевна. — Что-то «Приключение» у нас какое-то невесёлое, ты не находишь?

Лука сам не мог понять, что не так. Наверное, впервые за все годы учёбы он так страстно мечтал об окончании урока! Но на часах, циферблат которых был выполнен в виде грампластинки, а стрелка представляла собой тонарм с иглой, время будто бы замерло. Может быть, поэтому и музыки никакой не получалось. Светлана Алексеевна, как и грустивший на портрете рядом с часами Чайковский, которому стрелка-тонарм, дойдя до цифры «три», должна была упереться, как обычно, прямо в глаз (хотя великий композитор сочувствовал всем ученикам в этом классе), поняла это и отпустила Луку пораньше, напомнив напоследок про концерт.

На улице было холодно, ветрено и пасмурно одновременно. Лука попытался бежать, чтобы разогнать сгустившийся на душе морок, но беспокойство не отпускало, кололось внутри, как бывает, если «отсидишь» ногу, например. С этим настроением он и явился к другу.

— Залетай! — к счастью, Саша являл собой тип никогда не унывающего человека. Он находился в приподнятом расположении духа девять десятых времени своего бодрствования, и мало что могло его по-настоящему расстроить. Увидев, что Лука опять «киснет», Саша немедленно принял необходимые меры — сделал бутерброды, разогрел в микроволновке пиццу и, достав самую вредную на свете газированную воду, пригласил друга насладиться всем этим изобилием. Сам он тоже уселся за стол, так как изрядно проголодался, играя на компьютере с самого утра.

Лука вяло жевал бутерброд с колбасой, и Саша решил попытаться разговорить его.

— Ну, рассказывай, что случилось! — Саша плохо представлял, как можно по собственной воле ходить в музыкальную школу, но таким подавленным после уроков видел Луку впервые.

— Концерт, — отозвался тот, с грустью откладывая в сторону бутерброд. Аппетит у него пропал, стоило вспомнить об этом грядущем испытании. Саша, напротив, уплетал за обе щеки. Сидя по разные стороны стола, они напоминали разворот книжки-раскраски, где с одной стороны чёрно-белая картинка, а с другой — цветная, для образца.

— Жаштавляют идти на коншерт? — усердно дожёвывая свой кусок, уточнил тот из них, кто уж точно был на яркой стороне.

— Заставляют выступать, — вздохнул Лука. — Я им сто раз говорил, что хочу играть для себя, а они… Что вот, мол, Лев же выступал, и ты тоже…

— Зачем вообще туда ходить? Ты же уже научился играть — ноты там, клавиши эти все знаешь, так что брось, да и всё! — предложил Саша, казалось бы, очевидное решение. Столько мучений — ради чего? Ему было искренне жаль друга. Но тот, разумеется, отрицательно покачал головой:

— Нет, так нельзя! Если начал, надо закончить! Так Лев говорит… Говорил. Всегда.

— Ты, что, во всём его слушаешься? — Саша недоверчиво взглянул во вроде бы только что полный стакан, который держал в руке. Стакан был пуст. Он пожал плечами и налил ещё газировки. — Спроси у родителей, они наверняка разрешат бросить! Какая разница, что там Лев думает!

— Нет, ты не понимаешь: Лев, он… самый лучший в мире! — немедленно заспорил Лука, и глаза его загорелись. — Он придумывает самые интересные игры, рассказывает самые захватывающие истории, он знает все-превсе стихи и сказки! Вот сразу видно, ты с ним не знаком, а иначе не смог бы сказать — «не важно, что он думает»! Это важно! Важнее всего!

Саша удивлённо взирал на друга — тот настолько вдохновился рассказом о брате, что вскочил и принялся расхаживать вдоль стола, при этом энергично жуя оставленный прежде бутерброд, а краска возвращалась к нему просто на глазах. «Он, что, всё-таки выпил газировку?»

— Знаешь, как мы раньше здорово жили? — тем временем, продолжал Лука, размахивая руками. — С тех самых пор, как родились Катеши, — мне тогда было три года, а Льву десять, — мы жили с ним в одной комнате, и это была наша крепость! Мы защищали её от врагов, участвовали в битвах, у нас такие были мечи, доспехи — закачаешься! А ещё мы устраивали пикники и сидели по ночам у костра, а ещё — смотрели на звёзды! «Там сейчас время костров и сказок», знаешь, из «Братьев Львиное сердце»? Вот и у нас было такое время!

— А где вы разводили костёр? — заинтересовался Саша.

— В комнате, конечно.

— Настоящий? — присвистнул Саша. — И пожар не устроили?

— Да нет, ты что! — Лука рассмеялся легко, весело. — Мы делали его из цветной бумаги, а иногда из фонарика и красной тряпочки! Но это не главное — важно, что мы были там, в лесу! Лев так рассказывал, что я всё видел и чувствовал по-настоящему! И мы с ним лежали под звёздами, и он читал мне стихи Гумилёва, Брюсова, Блока…