Брейсбридж Холл, или Юмористы. Перевод Алексея Козлова

Однако я так много видел о современной моде, современных достижениях и современных прекрасных дамах, что мне нравится этот оттенок старомодного стиля в такой юной и очаровательной девушке; и я получал такое же удовольствие, слушая, как она напевает одну из старых песен Херрика, или Кэрью, или Саклинга, переложенную на какую-нибудь простую старую мелодию, как и от того, что я слушал, как женщина-любитель поёт жаворонка в тончайшей бравуре Россини или Моцарта. Иногда по вечерам она и капитан играют у нас очень приятную музыку, иногда им помогает мастер Саймон, который неуверенно бренчит на своей скрипке; он очень склонен отвлекаться и останавливать одну-две ноты в конце. Иногда он даже немного бренчит на пианино и принимает участие в трио, в котором его голос обычно можно отличить по некоторому дрожащему тембру и редким фальшивым нотам. Я расхваливал ему игру прекрасной Джулии после одной из её песен, когда обнаружил, что он приписывает себе всю заслугу в формировании её музыкального вкуса, уверяя меня, что она очень талантлива; и, действительно, со знанием дела описывая весь её характер, он добавил, что — она была очень милой девушкой, и в ней не было ничего глупого.

Семейные Реликвии

Лицо моей возлюбленной прекрасно

Лицо её и лоб, её глаза,

Смотрящие на мир светло и ясно,

Как будто в мире правят чудеса.

Искуссный мастер нам изобразил

Не только свежесть губ, и начертанье

Очей её прекрасных, полных сил,

И лба, которому не чуждо знанье.

И розы, расцветая на щеках,

И свет небесный, пронизавший очи,

И музыка земли в её устах,

Всё красота бессмертная, короче! —

ДЕККЕР

Старинный английский фамильный особняк — благодатный объект для изучения. Он изобилует иллюстрациями былых времён и свидетельствами вкусов, склонностей и манер последующих поколений. Изменения и пристройки в различных архитектурных стилях, мебель, посуда, картины, драпировки, военное и спортивное снаряжение разных эпох и направлений — всё это дает пищу для любопытных и забавных размышлений. Поскольку сквайр очень тщательно собирает и сохраняет все семейные реликвии, Зал полон подобных воспоминаний. Осматривая это заведение, я могу представить себе характеры и привычки, которые преобладали в разные периоды истории семьи. Однажды я уже упоминал о доспехах крестоносца, которые висят в холле. Есть также несколько ботфортов на чрезвычайно толстой подошве и высоких каблуках, которые принадлежали группе кавалеров, наполнявших Зал шумом и бряцанием оружия во времена ковенантеров.

Несколько огромных старинных сосудов для питья, с огромными венецианскими бокалами и бокалами из зелёного стекла, на которых рельефно изображены апостолы, остаются памятниками одному или двум поколениям прожигателей жизни, которые вели шумную и разгульную жизнь и первыми принесли в семью подагру. Я опущу еще несколько подобных указаний на временные пристрастия предшественников сквайра, но не могу удержаться, чтобы не обратить внимание на пару оленьих рогов в большом зале, которые являются одним из трофеев оруженосца-наездника прежних времён, который был славен в этих краях. До сих пор существует множество преданий о его замечательных охотничьих подвигах, которые рассказывает старый охотник Кристи, который приходит в крайнее раздражение, если в них хоть немного сомневаются.

В самом деле, в нескольких милях от Поместья есть страшная пропасть, которая получила название «Прыжок сквайра», потому что он перепрыгнул её в пылу погони; в этом не может быть сомнения, потому что старый Кристи показывает на ней следы лошадиных копыт. Там по обе стороны пропасти скалы.

Мастер Саймон с большим почтением относится к памяти этого сквайра и может рассказать о нём множество удивительных историй, которые он рассказывает на всех охотничьих обедах; и мне говорили, что с возрастом они становятся все более и более удивительными. У него также есть пара шпор-риппонов, которые принадлежали этому могущественному охотнику былых времён, которые он надевал только по особым случаям. Однако место, которое больше всего изобилует памятными вещами прошлых времен, — это картинная галерея; и есть что-то странно приятное, хотя и меланхоличное, в созерцании длинных рядов портретов, составляющих большую часть коллекции.

Они представляют собой своего рода повествование о жизни достойных членов семьи, которое я могу прочесть с помощью почтенной экономки, которая является семейным летописцем, а мистер Саймон время от времени подсказывает мне. Например, в различных портретах прослеживается прогресс прекрасной дамы. На одной из них она изображена маленькой девочкой с длинной талией и обручем, держащей на руках котёнка и искоса наблюдающей за зрителем, как будто она не может повернуть голову. В другом мы видим её во всей свежести юной красоты, когда она была знаменитой красоткой, и такой жестокосердной, что заставила нескольких несчастных джентльменов впасть в отчаяние и писать скверные стихи. На другой она изображена как величественная дама в расцвете своих чар; рядом с портретом её мужа, галантного полковника в пышном парике и шляпе с золотым шитьём, он был убит за границей; и, наконец, её памятник находится в церкви, шпиль которой виден из окна, где её изображение высечено из мрамора и представляет её как почтенную даму семидесяти шести лет. Подобным же образом я проследил за некоторыми выдающимися личностями семьи на серии изображений, начиная с раннего детства и заканчивая облачением в сан или командирской дубинкой; и так далее, постепенно, пока они не были собраны в общем хранилище — соседней церкви.

Есть одна группа, которая особенно заинтересовала меня. Она состояла из четырёх сестёр, почти ровесниц, которые процветали около столетия назад и, насколько я могу судить по их портретам, были чрезвычайно красивы. Я могу себе представить, каким местом веселья и романтики, должно быть, был этот старинный особняк, когда они были в расцвете своего очарования; когда они, подобно прекрасным видениям, проходили по его залам или грациозно ступали под музыку на празднествах и танцах в кедровой галерее; или ступали изящными ножками по ковру. бархатная зелень этих лужаек. С какой любовью, гордостью и почтением, должно быть, смотрели на них старые слуги семьи, а за ними с почти болезненным восхищением следили страдальческие взгляды соперничающих поклонников! Какими мелодиями, песнями и нежными серенадами, должно быть, веяло от этих дворов, и их эхо отзывалось на неторопливую поступь влюблённых! Как, должно быть, трепетали сердца юных гальярдов именно от этих башенок, когда они впервые издали увидели их, возвышающиеся среди деревьев, и представили себе красоту, заключенную, словно драгоценные камни, в этих стенах! Действительно, я обнаружил в этом месте несколько слабых свидетельств того царства любви и романтики, когда этот зал был своего рода Дворцом красоты.

На полях нескольких старых романов, хранящихся в библиотеке, есть заметки, выражающие сочувствие и одобрение, где есть длинные речи, восхваляющие женские прелести, или протестующие против вечной верности, или оплакивающие жестокость какой-нибудь прекрасной-тирании. Интервью, признания и сцены расставания нежных влюбленных также несут на себе отпечаток того, что их часто перечитывали, они отмечены пометками, выражающими восхищение, и имеют инициалы, написанные на полях; к большинству из них в примечаниях указан день месяца и год. На некоторых витринах бриллиантами выгравированы стихотворные отрывки, взятые из произведений прекрасной миссис Филипс, некогда знаменитой Оринды. Некоторые из них, по-видимому, были написаны влюбленными, а другие, написанные тонким и нетвердым почерком и с небольшими неточностями в написании, очевидно, были написаны самими молодыми леди или подругами, которые навещали их в холле. Миссис Филипс, по-видимому, была их подругой. Она была юбимым автором этого тесного чобщества, и они распределили имена её героев и героинь по своему близкому кругу. Иногда, написанные мужским почерком, стихи оплакивают жестокость красоты и страдания от постоянной любви; в то время как написанные женским почерком, они благоразумно ограничиваются оплакиванием расставания подруг. На эркере моей спальни, в которой, несомненно, жила одна из этих красавиц, есть несколько таких надписей. Одна из них прямо сейчас стоит у меня перед глазами и называется «Прощание Камиллы с Леонорой».

Как велика прошедшая и канувшая радость, Сегодня -зыбко и любой комфорт Когда-нибудь навеки испарится!

А рядом — ещё одна эпитафия, написанная, возможно, каким-нибудь предприимчивым любовником, который прокрался в покои дамы во время её отсутствия:

«ФЕОДОСИЙ ОБРАЩАЕТСЯ К КАМИЛЛЕ» Я предпочел бы жить ради тебя, Скорее — здесь, чем ради вечной славы! Что слава вечная пред тихим счастьем здесь! ФЕОДОСИЙ. 1700

Когда я смотрю на эти слабые свидетельства галантности и нежности, когда я созерцаю выцветающие портреты этих прекрасных девушек, я думаю о том, что они уже давно расцвели, царствовали, состарились, умерли и канули в лету, а с ними и вся их грация, и все их триумфы, их соперничество, вражда, их поклонники; целая империя любви и наслаждений, в которой они правили — все мертвы, все похоронены, все забыты»…

Я замечаю, как облако меланхолии окутывает нынешнее веселье вкруг меня. Сегодня утром я в задумчивости рассматривал портрет дамы, муж которой был убит за границей, когда в галерею вошла прекрасная Джулия, опираясь на руку капитана. Солнце светило на неё, проходя сквозь ряд окон, когда она шла мимо, и каждый раз казалось, что она то вспыхивает ярким светом, то снова скрывается в тени, пока в конце галереи за ней не закрылась дверь. У меня сжалось сердце при мысли о том, что это было символом её судьбы: ещё несколько лет солнечного света и тени, и вся эта жизнь, красота и наслаждения прекратятся, и не останется ничего, что могло бы увековечить память об этом прекрасном существе, кроме ещё одного бренного портрета с гаснущими на нём красками; нет, ничему не дано пробудиться, возможно, это банальные рассуждения какого-нибудь будущего бездельника, вроде меня, когда я и мои каракули доживем свой недолгий век и будем забыты.

Старый Солдат

Я немного поизносился за границей; выпустил жидкость из парочки языческих душ; накормил и обагрил этот добрый меч чёрной кровью христиан-язычников; с его помощью я обратил в веру нескольких неверных. Но не будем об этом. —

Служивый

Несколько дней назад в зале началось небольшое волнение в связи с приездом генерала Харботтла. Его ожидали уже несколько дней, и некоторые члены семьи с нетерпением требовали его приезда. Мастер Саймон заверил меня, что генерал мне очень понравится, потому что он был бойцом старой школы и отличным напарником за карточным столом. Леди Лилликрафт тоже, казалось, была несколько взволнована утром в день приезда генерала, поскольку он был одним из первых её поклонников, и она помнила его только как бравого молодого прапорщика, только что появившегося в городе. На самом деле она потратила на свой туалет на час больше и появилась с необычно уложенными и напудренными кудрями и дополнительным слоем румян. Поэтому она, очевидно, была немного удивлена и шокирована, увидев, что гибкий, бравый прапорщик превратился в тучного старого генерала с двойным подбородком, хотя наблюдать за их приветствиями было замечательным зрелищем: грациозность её глубокого реверанса и старомодный вид, с которым генерал принимал гостей, снимал шляпу, слегка качал ею в руке, чтобыв финале склонить напудренную голову. Вся эта суета и ожидание заставили меня изучить генерала с чуть большим вниманием, чем, возможно, следовало бы в ином случае; и те несколько дней, которые он уже провёл в Холле, позволили мне, я думаю, представить читателю его в более или менее сносном виде.

Как заметил мастер Саймон, он был солдат старой закваски: напудренная голова, локоны сбоку и косичка сзади. Его лицо по форме напоминает корму голландского военного корабля, узкое сверху и широкое снизу, с полными розовыми щеками и двойным подбородком; так что, выражаясь современным языком, его органы пищеварения, можно сказать, сильно наверняка прекрасно развиты. Генерал, хотя и ветеран, почти не участвовал в боевых действиях, за исключением взятия Серингапатама, которое стало крещендо в его истории. На груди у него большой изумруд, а на пальце — бриллиант, который он получил по этому случаю, и тот, кому не посчастливилось бы заметить то или другое, обязательно оказывался замешанным во всей истории осады со всеми этими мельчайшими подробностями.

Судя по разговору генерала, взятие Серингапатама — самое важное событие, произошедшее за последнее столетие в мире. С приближением военных грозовых туч на континенте его быстро повысили в должности, чтобы убрать с дороги более молодых офицеров, отличившихся своими заслугами; до тех пор, пока, получив звание генерала, он не был тихо отправлен в отставку. С тех пор его походы в основном ограничивались посещением водных курортов, где он пил воду, чтобы немного поправить печень, которую испортил в Индии плохой водой и скверным пойлом, и играл в вист со старыми вдовами, с которыми флиртовал в давно минувшей молодости.

Действительно, он с понятием рассказывает обо всех замечательных женщинах последнего полувека и, судя по намекам, которые он время от времени роняет, ему удалось насладиться приватными улыбками многих из них. Он много раз служил в гарнизоне и может рассказать почти обо всех местах, известных своими хорошими кварталами и тех, где жители устраивают отличные обеды. Когда он бывает в городе, он обедает за первоклассную валюту; его приглашают в одно место, потому что его видели в другом. Точно так же его приглашают осмотреть загородные усадьбы, и он может описать половину усадеб королевства, основываясь на реальных наблюдениях; никто лучше него не разбирается в придворных сплетнях, родословных и смешанных браках знати.

Поскольку генерал — старый холостяк и давний поклонник, а в зале есть несколько дам, особенно его бывшая пассия леди Джослин, он весьма блещет своей галантностью. Поэтому он обычно тратит некоторое время на свой туалет и каждое утро выходит на поле в поздний час, причесанный и напудренный, с розой в петлице. Позавтракав, он прогуливается взад и вперёд по террасе, греясь на Солнышке, напевая какую-то песенку и пробираясь между каждой перекладиной, заложив одну руку за спину, а другой упираясь в землю своей тростью, а затем поднимая ее к плечу. Стоит ему во время этих утренних прогулок встретить кого-нибудь из старших леди семейства, как он часто встречает леди Лилликрафт, как шляпа тут же оказывается у него в руке, и этого достаточно, чтобы напомнить одну из тех изысканных групп дам и джентльменов на старых гравюрах с Виндзор-террас или Кенсингтон-гарден. Он часто говорит о «службе» и любит напевать старую песню,

Солдаты, раз-два, почему, Грустит иной, ребята? Солдаты, грусть нам ни к чему, Ведь, правда, мы — солдаты!

Однако я не могу припомнить, чтобы генерал когда-либо подвергался серьезному риску умереть, разве что от апоплексического удара или несварения желудка. Он критикует все сражения на континенте и обсуждает заслуги командиров, но никогда не упускает случая свести разговор, в конечном счете, к Типу Саибу и Серингапатаму. Мне говорили, что во время последней войны генерал был настоящим чемпионом на приемах, парадах и курортах, и многие пожилые дамы смотрели на него с надеждой и доверием, когда он корчился от ужаса перед вторжением Бонапарта. Он очень предан своему делу и пунктуально посещает приемы, когда находится в городе. Он бережно хранит многие замечательные высказывания покойного короля, особенно то, которое король сказал ему в день полевых испытаний, похвалив за превосходство его коня. Он превозносит всю королевскую семью, но особенно нынешнего короля, которого он называет самым безупречным джентльменом и лучшим игроком в вист в Европе. Генерал ругается гораздо чаще, чем это принято в наши дни; но так было принято в старой школе. Однако он очень строг в религиозных вопросах и убеждённый церковник. Он очень громко повторяет эти ответы в церкви и настойчиво молится за короля и королевскую семью. За столом его преданность становится еще более пылкой после второй бутылки, а песня «Боже, храни короля» приводит его в совершенный экстаз. Он на удивление доволен нынешним положением вещей и склонен проявлять некоторое нетерпение при любых разговорах о крахе страны и бедственном положении сельского хозяйства. Он говорит, что путешествовал по стране столько же, сколько и любой другой человек, и не встречал ничего, кроме процветания; и, по правде говоря, большую часть своего времени он проводит, переезжая из одной сельской местности в другую и катаясь верхом по паркам своих друзей.

«Они говорят об общественном неблагополучии, — сказал мне генерал сегодня за обедом, пригубив бокал крепкого бургундского и обводя взглядом обширный стол, — Они говорят об общественном неблагополучии, но где мы его находим, сэр? Я ничего не вижу. Я не вижу причин, по которым кто-либо должен жаловаться. Поверьте мне на слово, сэр, все эти разговоры об общественном неблагополучии — вздор!»

Свита Вдовы

Маленькие собачки и все такое! —

Лир.

Рассказывая о прибытии леди Лилликрафт в Холл, мне следовало бы упомянуть о том, какое удовольствие я получил, наблюдая за тем, как распрягали её экипаж и как она устраивала свою свиту. Для меня есть что-то чрезвычайно забавное в количестве надуманных потребностей, в массе воображаемых удобств, но реальных обуз, которыми склонны обременять себя люди, живущие в роскоши. Мне нравится наблюдать за причудливым ажиотажем и демонстрацией одного из таких незначительных достижений. Множество дюжих лакеев и вассалов всех мастей суетились вокруг с видом бесконечной серьёзности и важности, почти ничего не делая. О количестве тяжёлых сундуков, свёртков и картонных коробок, принадлежащих миледи; о заботе, проявленной горничной миледи по поводу какого-то скромного, странного на вид ящика; о подушках, сложенных в карете, чтобы сделать мягкое сиденье ещё мягче и предотвратить ужасную возможность толчка; флакончики с нюхательными снадобьями, настойки, корзиночки с печеньем и фруктами, новые издания — всё это было приготовлено для того, чтобы защититься от голода, усталости или скуки; запряжённые лошади, чтобы разнообразить способ передвижения; и вся эта подготовка и парад, возможно, были для того, чтобы переместить какого-нибудь очень никчёмного персонажа на небольшой участок земли! Я не собираюсь применять последнюю часть этих замечаний к леди Лилликрафт, чью простую добросердечность я очень уважаю и которая на самом деле является самым любезным и достойным существом на свете.

Однако я не могу удержаться, чтобы не упомянуть кое-что о той пестрой свите, которую она привезла с собой и которая, действительно, свидетельствует о безграничной доброте её натуры, требующей, чтобы её окружали предметы, на которые она могла бы расточать свою доброту. Во-первых, у её светлости изнеженный кучер с румяным лицом и щеками, которые свисают, как мокрые от росы колени. Он, очевидно, немного помыкает ею в отношении откормленных лошадей и выезжает только тогда, когда считает нужным и когда считает, что это будет «полезно для скота». У неё есть любимый паж, который должен прислуживать ей; красивый мальчик лет двенадцати, но озорной шалун, очень избалованный и, по-видимому, ни на что не годный. Он одет в зелёное, с обилием золотых шнуров и золотых же пуговиц на одежде. У неё всегда есть один или два таких помощника, которых заменяют другие, как только они достигают четырнадцатилетнего возраста. Она также привезла с собой двух собак из числа своих любимых домашних питомцев. Один из них — толстый спаниель по кличке Зефи — хотя, боже, сохрани меня от такого зефи!

Он плохо питается; его глаза почти вылезают из орбит; он хрипит от полноты и ходит с величайшим трудом. Другой — маленький, старый брюзга с серой мордой и несчастным взглядом, который разгорается, как уголёк, стоит только взглянуть на него; нос у него вздёрнут, рот собран в морщинки, чтобы показать зубы; словом, он целиком напоминает пса, глубоко погруженного в мизантропию и совершенно уставшего от мира. Когда он ходит, его хвост так туго поджат, что кажется, будто он с отвращением отрывает ноги от земли; он редко использует более трёх ног одновременно, держа другую вытянутой в качестве резерва. Этого последнего негодяя называют Красавчиком. Эти собаки подвержены изящным недугам, неизвестным вульгарным собакам; леди Лилликрафт ласкает их и ухаживает за ними с самой нежной добротой. Их приятель-прислужник, паж, балует их и кормит деликатесами, но их желудки часто слабы и не в порядке, так что они не могут есть, хотя я время от времени видел, как паж озорно щипал их или бил по голове, когда его хозяйки не было рядом. Для этого у них есть подушки, на которых они лежат перед камином, и всё же они склонны дрожать и стонать при малейшем дуновении воздуха. Когда кто-нибудь входит в помещение, они издают совершенно оглушительный лай. Они ведут себя нагло по отношению ко всем остальным собакам в заведении.

Там есть благородный охотничий пёс, большой любимец сквайра, который является привилегированным посетителем гостиной; но как только он появляется, эти незваные гости набрасываются на него с яростью, и я восхищаюсь тем безразличием и презрением, с которыми он, кажется, смотрит свысока на своих хозяев, так что жалкие нападающие на него четвероногие твари быстро теряют к нему интерес. Когда её светлость выезжает из дому, она обычно берёт этих собак с собой подышать свежим воздухом; когда они выглядывают из каждого окна экипажа и лают на всех вульгарных пешеходных собак. Эти собаки — постоянный источник неприятностей в доме, так как они всегда путаются под ногами, им то и дело наступают на пятки, и тогда они издают визг, а их хозяйка — громкие причитания, которые наполняют комнату шумом и неразберихой. И, наконец, камеристка её светлости, миссис Ханна, чопорная, прагматичная старая дева; одна из самых невыносимых и истеричных девственниц, которые когда-либо жили. Она хранила свою добродетель, пока та не протухла, и теперь каждое её слово и взгляд отдают ложью и ханжеством. Она полная противоположность своей госпоже, потому что одна ненавидит, а другая любит всё человечество. Я не могу себе представить, как они впервые встретились, но они прожили вместе много лет; а поскольку у горничной резкий и назойливый характер, а её светлость легка и уступчива, первая берёт верх и втайне тиранит добрую леди. Леди Лилликрафт время от времени по секрету жалуется на это своим друзьям, но сразу же замалчивает тему, как только появляется миссис Ханна. На самом деле, она так привыкла к её уходу, что, по её мнению, не смогла бы без неё обходиться; хотя одна из главных задач её жизни — следить за тем, чтобы миссис Ханна всегда была в хорошем настроении, благодаря маленьким подаркам и доброте.

Мистер Саймон испытывает глубочайшее отвращение, смешанное с благоговением, к этой старой деве. На днях он сказал мне шёпотом, что она была проклятой серой, — на самом деле, он добавил еще один эпитет, который я бы ни за что на свете не повторил. Однако я заметил, что он всегда чрезвычайно вежлив с ней, когда они встречаются.

Наличный Расчёт

Мой кошелек — это моя личная жизнь,

Эту песню я осмеливаюсь и петь, и произносить вслух,

Она оберегает мужчин от тяжких испытаний,

Когда каждый сам за себя заплатит.

Как только я войду в толпу людей,

За золото и серебро все люди будут мне благодарны.;

Но, осмелюсь сказать, у каждого свой кошелёк. —

«Книга об охоте»

На окраине соседней деревни живёт некий мелкий властелин, который, насколько мне известно, является представителем одного из древнейших законных родов наших дней, поскольку империя, которой он правит, принадлежала его семье с незапамятных времён. Его владения занимают значительное количество хороших плодородных акров земли, а центр его власти находится в старом фермерском доме, где он беспрепятственно восседает в прочном дубовом кресле своих предков. Персонаж, на которого я намекаю, — крепкий старый фермер по имени Джон Тиббетс, или, скорее, Джек Тиббетс, как его называют все в округе. Первое место, где он привлек мое внимание, было в церковном дворе в воскресенье; там он сидел на могильном камне после службы, слегка сдвинув шляпу набекрень, обращаясь к небольшому кругу слушателей и, как я предполагал, разъясняя закон и пророков, пока, подойдя поближе, я не обнаружил, что он всего лишь разглагольствует о достоинствах гнедой лошади. Он настолько точно представлял собой солидного английского йомена, каким его часто описывают в книгах, и, более того, подчеркивался каким-нибудь небольшим нарядом, свойственным ему самому, что я не мог не обратить внимания на весь его облик.