Полная версия
Брейсбридж Холл, или Юмористы. Перевод Алексея Козлова
Когда он приблизился, я увидел светловолосую, свежую на вид пожилую леди, одетую в старомодный костюм для верховой езды и широкополую белую шляпу из бобрового меха, какие можно увидеть на картинах сэра Джошуа Рейнольдса. Она ехала верхом на холёном белом пони, а за ней следовал лакей в богатой ливрее, восседавший на откормленном охотничьем коне. Чуть поодаль, в арьергарде, ехала старинная громоздкая колесница, запряженная двумя очень тучными лошадьми, которыми правил такой же тучный кучер, рядом с которым сидел ещё более раздобревший паж, одетый в причудливую зелёную ливрею. В карете сидела накрахмаленная чопорная особа, похожая чем-то средним между компаньонкой и горничной леди, и две изнеженные дворняжки, которые высовывали свои уродливые морды и лаяли из каждого окна на каждого прохожего.
Весь гарнизон собрался, чтобы как подобает встретить этого вновь прибывшую. Сквайр помог ей сойти и нежно поздоровался с ней; прекрасная Джулия бросилась к ней в объятия, и они обнялись с романтическим пылом школьных подруг; в дом её проводил любовник Джулии, к которому она проявляла особое расположение, и несколько старых слуг, которые собравшиеся в холле низко кланялись, когда она проходила мимо. Я заметил, что мастер Саймон был очень усерден и набожен в своем уходе за этой старой леди. Он шёл по аллее рядом с её пони и, пока она принимала приветствия остальных членов семьи, воспользовался случаем, чтобы обратить внимание на толстого кучера, погладить лоснящихся лошадей и, главное, сказать пару вежливых слов служанке миледи, этой чопорной, кислого вида весталкё в карете. Я больше не общался с ним до конца утра. Его унесло в водовороте, который последовал за этой дамой. Один раз, когда он спешил по какому-то поручению доброй леди, он даже задержался на минутку, чтобы сообщить мне, что это леди Лилликрафт, сестра сквайра, обладательница большого состояния, которое унаследует капитан, и что её поместье находится в одном из лучших охотничьих графств всей Англии.
Семейные Слуги
Воистину, старые слуги — залог достойного ведения домашнего хозяйства. Они подобны крысам в особняке или клещам в сыре, свидетельствующим о древность и богатство жилища их хозяев. В своих случайных рассказах о жизни Зала я часто испытываю искушение остановиться на обстоятельствах банального и обыденного характера, поскольку они кажутся мне иллюстрацией подлинного национального характера. Похоже, сквайр старается придерживаться, насколько это возможно, того, что он считает старыми ориентирами английского воспитания и манер. Все его слуги с полуслова понимают его привычки и по большей части привыкли к ним с детства; так что, в целом, его дом представляет собой один из немногих сносных образцов, которые можно встретить в наши дни, — образ жизни английского сельского джентльмена старой школы. Кстати, слуги — не самая характерная часть домашнего обихода: экономка, например, родилась и выросла в Холле и никогда не отезжала даже на двадцать миль от него; тем не менее, у неё величественный вид, который не пристыдил бы леди, занимавшую видное положение при дворе о королеве Елизавете. Я почти склонен думать, что она заразилась этим, проведя так много времени среди старых семейных фотографий. Однако это может быть связано с сознанием ее значимости в той сфере, в которой она всегда вращалась, поскольку она пользуется большим уважением в соседней деревне и среди жён фермеров и пользуется большим авторитетом в домашнем хозяйстве, управляя слугами тихо, но строго.
Это худая пожилая дама с голубыми глазами и заостренными носом и подбородком. Она одета всегда строго по моде. На ней маленькое, хорошо накрахмаленное жабо, корсаж на завязках, пышные нижние юбки и платье с фестонами и открытой грудью, которое в особых случаях шьется из старинного шелка — наследие какой-нибудь бывшей дамы в семье или её матери, которая до нее была экономкой. Я испытываю благоговение перед этими старинными предметами гардероба, поскольку не сомневаюсь, что они украшали эти квартиры в давние времена, когда подчёркивали очарование какой-нибудь несравненной семейной красоты; и иногда я переводил взгляд со старой экономки на соседние портреты, пытаясь понять, смогу ли я отличить её старинную парчу от платья какой-нибудь из тех дам с длинными талиями, которые улыбаются мне со стен. Её волосы, совершенно седые, завиты спереди, и поверх них она носит маленькую шапочку, красиво заплетённую в косы и зачёсанную под подбородок. Её манеры просты и элементарны, но немного подчеркиваются достоинством, присущим её положению. Холл — это ее мир, а история семьи — единственная история, которую она знает, за исключением того, что она почерпнула из Библии. Она может рассказать биографию каждого портрета в картинной галерее, и это полная семейная хроника.
Сквайр относится к ней с большим уважением. Мастер Саймон рассказал мне, что среди слуг ходит традиционный анекдот о том, как сквайр целовал её в картинной галерее, когда они оба были молоды. Поскольку, однако, между ними больше ничего не было замечено, это обстоятельство не вызвало большого скандала; только вскоре после этого было замечено, что она начала читать «Памелу» и отказалась от руки деревенского трактирщика, которому до этого улыбалась. Старый дворецкий, который прежде был её лакеем и отвергнутым поклонником, время от времени рассказывал этот анекдот на тех небольших сборищах, которые время от времени случаются среди самых аккуратных слуг и которые возникают из-за общей склонности подданных выступать против администрации; но он оставил это в покое, в последние годы, с тех пор как встал на свое место, он укоризненно качает головой, когда об этом упоминают. Несомненно, что старая леди и по сей день вспоминает, как выглядел сквайр, когда он был молодым человеком и учился в колледже; и она утверждает, что ни один из его сыновей не может сравниться со своим отцом, когда он был в их возрасте и носил парадный алый костюм, с уложенными и напудренными волосами и в треугольной шляпе.
У неё есть племянница-сирота, хорошенькая, мягкосердечная девушка по имени Фиби Уилкинс, которая через год или два переехала в Холл и была почти избалована любыми условиями жизни. Она — своего рода служанка и компаньонка прекрасной Джулии; слоняясь по апартаментам молодой леди, читая отрывки из романов и приобретая по наследству подержанные наряды, она превратилась в нечто среднее между камеристкой и неряшливой изысканной леди. Слуги считают её своего рода наследницей, поскольку она унаследует всё имущество своей тети, которое, если верить слухам, должно составлять кругленькую сумму в добрых золотых гинеях, накопленное за счет сбережений двух экономок, не говоря уже о наследственном гардеробе и множестве мелких ценных вещей. безделушки, которые хранились в комнате для прислуги. Действительно, среди слуг и жителей деревни старая экономка слыла довольно богатой; а в её комнате есть изящно отделанный японский комод и большой, окованный железом сундук, в которых, по мнению горничных, хранятся несметные сокровища.
Старая леди — большая приятельница мастера Саймона, который, по правде говоря, немного ухаживает за ней, как за лицом, облеченным высокой властью, и они часто обсуждают вопросы семейной истории, в которых, несмотря на свои обширные знания и гордость своими познаниями, он обычно признает её исключительную осведомленность. Он редко возвращается в Холл после очередного визита к другим членам семьи, не привезя миссис Уилкинс что-нибудь на память от дам дома, где он останавливался. Действительно, все дети в доме смотрят на старую леди с привычным уважением и привязанностью, и она, кажется, считает их почти своими собственными, поскольку они выросли под её присмотром. Однако оксонец — ее любимец, вероятно, потому, что он самый младший, хотя и самый озорной и с детства был склонен подшучивать над ней.
Я не могу не упомянуть об одной маленькой церемонии, которая, как мне кажется, характерна для этого Зала. После того как за ужином убирают скатерть, старая экономка вплывает в комнату и становится за стулом сквайра, который собственноручно наполняет ей бокал вина, из которого она выпивает за здоровье гостей в поистине уважительной, но достойной манере, а затем удаляется. Сквайр унаследовал этот обычай от своего отца и всегда следовал ему. В слугах старинных английских семей, проживающих в основном в сельской местности, есть что-то особенное. Они тихо, организованно и с уважением относятся к своим обязанностям. Они всегда опрятны и одеты подобающим образом и, если можно так выразиться, технически; они передвигаются по дому без спешки и шума; в них нет ни суеты на работе, ни командного голоса; ничего от той навязчивой домашней работы, которая превращается в мучение. Вас не преследует процесс создания для вас комфортных условий; тем не менее, все делается, и делается хорошо. Работа в доме выполняется как по волшебству, но это волшебство системы. Ничто не делается урывками или в неурочное время; всё идёт своим чередом, как хорошо отлаженный часовой механизм, в котором нет ни шума, ни перебоев в работе. К английским слугам, как правило, не относятся с особой снисходительностью и не удостаивают их многочисленных благодарностей, поскольку англичане немногословны и сдержанны по отношению к своим слугам; но одобрительный кивок и доброе слово от хозяина или хозяйки здесь стоят даже больше, чем чрезмерная, горячая похвала или снисходительность в других местах.
Слуги также нечасто проявляют какие-либо искренние чувства к своим хозяевам; и всё же, хотя они и молчаливы, они сильны в своих привязанностях; и взаимное уважение хозяев и слуг, хотя и не выражаемое пылко, в старинных английских семьях сильно и прочно. Звание «старый слуга семьи» вызывает тысячи добрых ассоциаций во всех уголках мира, и нет более убедительного требования к воспитанному в семье человеку, чем то, что он «родился в этом доме». Часто можно увидеть седовласых домработниц такого рода, привязанных к английской семье «старой закалки», которые остаются в ней до самой своей смерти, наслаждаясь неизменной, искренней добротой и выполняя верный, безобидный долг. Я думаю, что такие проявления привязанности хорошо характеризуют как хозяина, так и слугу, а их частота лучше всяких слов говорит о национальном характере. Эти наблюдения, однако, справедливы только для семей, подобных тем, о которых я упоминал, и для тех, кто живет в некотором уединении и проводит большую часть своего времени в деревне.
Что касается напудренных слуг, заполонивших залы фешенебельных городских особняков, то они в равной степени отражают характер заведений, к которым принадлежат; и я не знаю более полного воплощения распутной бессердечности и изнеженной никчёмности. Но, добрый «старый слуга семьи»! — тот, кто всегда был связан, по идее, с родным домом нашего сердца; кто водил нас в школу в дни болтливого детства; кто был поверенным в наших мальчишеских заботах, планах и начинаниях; кто приветствовал нас, когда мы приезжали домой на каникулы, и был инициатором всех наших праздничных развлечений; кто, когда мы, повзрослев, покинем родительский кров и будем возвращаться туда лишь время от времени, встретит нас с радостью, уступающей только радости наших родителей; кто, поседевший и немощный от старости, всё ещё шатается по дому наших отцов в качестве любящего и верного слуги; кто считает нас, в некотором роде, своими собственными детьми и с ворчливым рвением спешит опередить своих товарищей по дому, прислуживая нам за столом; и кто, когда мы уединимся ночью в комнате, которая до сих пор носит наше имя, бродит по комнате, чтобы бросить еще один добрый взгляд и сказать ещё одно приятное слово об ушедших временах — кто не испытает к такому существу чувства почти сыновней привязанности?
Я встречал несколько эпитафий на надгробиях таких выдающихся домочадцев, написанных с простой правдивостью и естественным чувством. В данный момент передо мной две из них; одна скопирована с надгробия на церковном дворе в Уорикшире:
«Здесь покоится тело Джозефа Батта, доверенного лица Джорджа Берча, эсквайра, из Хэмстед-Холла. Его благодарный друг и хозяин распорядился сделать эту надпись в память о его благоразумии, верности, усердии и воздержании. Он умер (холостяком) в возрасте 84 лет, прожив 44 года в своей семье.»
Другая была снята с надгробия на Элтемском церковном кладбище: «Здесь покоятся останки мистера Джеймса Тэппи, который ушёл из жизни 8 сентября 1818 года в возрасте 84 лет, верно прослужив 60 лет в одной семье; каждый член семьи, в которой он жил, уважал его, и единственный оставшийся в живых оплакивал его смерть».
Немногие памятники, даже знаменитые, вызывали у меня такой трепет в сердце, какой я испытывал, копируя эту честную эпитафию на церковном дворе Элтема. Я сочувствовал этому «единственному оставшемуся в живых» члену семьи, скорбящему над могилой верного последователя своей расы, который, без сомнения, был живым напоминанием об ушедших временах и друзьях; и, размышляя об этом отчете о долгой и преданной службе, я вспомнил трогательную речь о древнем Адаме в «Как вам это понравится», когда он, пошатываясь, идет за юным сыном своего древнего хозяина:
— Учитель, иди вперед, а я последую за тобой
До последнего вздоха, с любовью и преданностью!
(ПРИМЕЧАНИЕ. — Я не могу не упомянуть табличку, которую я видел где-то в часовне Виндзорского замка, установленную покойным королем в память о семейном слуге, который был верным слугой его оплакиваемой дочери, принцессы Амелии. Георг III в значительной степени обладал сильными семейными чувствами старого английского сельского джентльмена; и это любопытный случай в монументальной истории, который делает честь человеческому сердцу: монарх воздвигает памятник в честь скромных добродетелей слуги.)Вдова
Она была такой милосердной и жалостливой,
Она бы заплакала, если бы увидела мышь
Попавшую в капкан, если бы она была мертва:
У неё были маленькие гончие,
Которых она кормила тушёнкой, молоком и рассыпчатым хлебом,
Но она горько плакала, если кто-нибудь из них умирал,
Или если кто-нибудь поражал их метлой. —
ЧОСЕРНесмотря на причудливый парад, устроенный леди Лилликрафт по случаю её прибытия, в ней не было и йоты той мелочной величавости, которую я себе представлял; напротив, в ней есть доля природного простодушия, если можно так выразиться, которые хорошо сочетаются с её старомодными манерами и безобидной показухой. Она одевается в дорогие шелка, с длинной талией; она сильно красится, а её волосы, которые теперь почти все белы, завиты и заколоты шпильками. Её лицо изрыто оспой, но тонкость черт говорит о том, что когда-то она, возможно, была красива; и у неё очень красивые и изящной формы руки, в отношении которых, если я не ошибаюсь, эта добрая леди всё ещё немного тщеславна.
Мне было любопытно узнать о ней кое-какие подробности. Лет тридцать-сорок назад она была настоящей первой красавицей города и два сезона царствовала здесь со всей дерзостью красавицы, отвергнув несколько выгодных предложений, но, к несчастью, оспа лишила ее очарования и любовников. Она немедленно удалилась в деревню, где некоторое время спустя унаследовала поместье и вышла замуж за баронета, бывшего поклонника, страсть которого внезапно возродилась; «он, — по его словам, — всегда больше любил её ум, чем её личность». Баронет наслаждался её умом и состоянием не более полугода и едва успел сильно устать от неё, как сломал себе шею, охотясь на лис, и оставил её свободной, богатой и безутешной. С тех пор она живёт в своём загородном поместье и никогда не выказывала желания вернуться в город, чтобы вновь увидеть место своих ранних триумфов и смертельной болезни. Однако все её любимые воспоминания относятся к этому короткому периоду её юной красоты. Она понятия не имеет о современном городе, но помнит лишьл, каким он был в её время; и постоянно забывает о том, что это место и люди, должно быть, существенно изменились за последние почти полвека. Она часто будет говорить о тостах тех дней так, словно всё ещё царствует; и до недавнего времени с восторгом рассказывала о королевской семье и красоте юных принцев и принцесс.
Она не может не думать о нынешнем короле иначе, как об элегантном молодом человеке, довольно необузданном, но божественно танцующем менуэт; и до того, как он взошел на трон, часто упоминала о нем как о «милом юном принце». Она также рассказывает о прогулках в Кенсингтонском саду, где джентльмены появлялись во фраках с золотым шитьем и в треуголках, а дамы — в обручах и гордо шествовали по заросшим травой аллеям; и она думает, что дамы, к сожалению, утратили свое достоинство, когда отказались от головных уборов с подушками, и туфлей на высоком каблуке. Ей также есть что сказать об офицерах, которые были в свите её поклонников, и она фамильярно отзывается о многих необузданных молодых воинах, которые сейчас, возможно, ковыляют по курортам на костылях и в подагрических туфлях.
Не могу сказать, препятствовали ли пристрастия этой доброй леди к замужеству или нет; но, хотя её достоинства и богатство привлекали многих поклонников, у неё никогда не возникало соблазна снова обрести счастье. Это тоже странно, потому что у неё, по-видимому, самое мягкое и восприимчивое сердце; она всегда говорит о любви и супружеском счастье и является большой сторонницей старомодной галантности, преданного внимания и вечного постоянства со стороны джентльменов. Однако она живёт по своему собственному плану.
Мне сказали, что её дом, должно быть, был построен и обставлен примерно во времена сэра Чарльза Грандисона: всё в нем несколько формально и величественно, но смягчено до некоторой степени чувственностью, характерной для старой леди, очень мягкосердечной и романтичной, которая любит непринужденность. Вы почти тонете среди подушек больших кресел и на просторах широких диванов, когда вы садитесь на них, вы улетаете. В комнатах и на маленьких японских подставочках расставлены цветы самых редких и нежных сортов, а на столах и каминных полках лежат пакетики с конфетами. В доме полно домашних собак, ангорских кошек и певчих птиц, за которыми ухаживают так же тщательно, как и за ней самой. Она привередлива в еде и в некотором роде гастрономка, питается белым мясом и блюдами, подобающими леди, хотя её слуги, судя по их внешнему виду, готовят изысканные блюда староанглийской кухни. Действительно, им так потакают, что они все испорчены; и когда они потеряют свое нынешнее место, они не будут пригодны ни для чего другого. Её светлость — одно из тех добродушных созданий, которые всегда обречены на всеобщую любовь, но которым плохо служат слуги, и которые обмануты всем миром.
Большую часть времени она проводит за чтением романов, которых у нее уйма, самая обширная библиотека едва ли сможет поспорить с её собранием, и она постоянно пополняется презентами от издателей города. Её эрудиция в этой области литературы огромна; она уже полвека следит за новостями прессы. Её разум забит всевозможными любовными историями, от величественных романов из старых рыцарских книг до последнего романа в синей обложке, который только что вышел из печати; хотя она, очевидно, отдаёт предпочтение тем, которые выходили в дни её юности и вовремена первой любви. Она утверждает, что в наши дни не написано романов, равных тем, что были написаны Памелой и сэром Чарльзом Грандисоном, и ставит замок Отранто во главе всех романов.
Она приносит огромную пользу своим соседям, и к ней прибегает каждый нищий в округе. Она благотворительница деревни, расположенной по соседству с её поместьем, и проявляет особый интерес ко всем её любовным похождениям. Она знает обо всех происходящих ухаживаниях; каждая влюбленная девица обязательно найдет в её лице терпеливую собеседницу и мудрого советчика. Она прилагает огромные усилия, чтобы уладить все любовные ссоры, и если какой-нибудь неверный кавалер будет упорствовать в своём непостоянстве, он наверняка навлечет на себя бурное негодование доброй леди. Я узнал эти подробности частично от Фрэнка Брейсбриджа, а частично — от мастера Саймона. Теперь я могу объяснить пристальное внимание последнего к ее светлости. Её дом — одно из его любимых мест отдыха, где он является очень важной персоной. Раз в год он наносит ей деловой визит, когда вникает во все её дела, которые, поскольку она не менеджер, часто приводят к путанице. Он изучает бухгалтерские книги управляющего и охотится по поместью, которое, по его словам, изобилует дичью, несмотря на то, что нтам круглый год охотятся все бродяги в округе. Считается, как я уже намекал, что капитан унаследует большую часть её имущества, так как всегда был её главным любимцем; на самом деле, она неравнодушна к красному мундиру. Сейчас она приехала в Зал, чтобы присутствовать на его свадьбе, поскольку проявляет большой интерес ко всем вопросам любви и супружества.
Влюблённые
Встань, любовь моя, моя прекрасная, и уходи;
ибо, вот, зима миновала, дождь закончился и растаял;
на земле появляются цветы;
пришло время пения птиц,
и голос черепахи слышен на земле. —
ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ СОЛОМОНАДля человека, который немного философ и к тому же холостяк, и который, благодаря некоторому опыту в жизненных перипетиях, начинает смотреть учёным взором на образ жизни мужчины и на то, что нравится женщине, для такого человека, скажу я вам, в этом есть что-то особенное. очень забавно наблюдать за поведением пары молодых влюбленных. Возможно, это не такое серьезное и научное исследование, как любовь к растениям, но оно, безусловно, не менее интересно. Поэтому с тех пор, как я прибыл в Холл, я получал большое удовольствие, наблюдая за прекрасной Джулией и её возлюбленным. У неё очаровательное, смущенное выражение лица бесхитростной девушки, неопытной в кокетстве, которая впервые покорила его; в то время как капитан смотрит на неё с той смесью нежности и ликования, с какой юный влюблённый склонен созерцать столь прекрасную добычу. Вчера я наблюдал за ними в саду, когда они прогуливались по одной из уединённых аллей. Солнце светило восхитительно тепло, создавая огромные волны яркой зелени и глубокие синие тени.
Издалека доносился слабый голос кукушки, этой «вестницы весны»; дрозд щебетал в кустах боярышника, а жёлтые бабочки резвились, играли и кокетничали в воздухе. Прекрасная Джулия стояла, опираясь на руку своего возлюбленного, и слушала его речи, опустив глаза, с мягким румянцем на щеках и тихой улыбкой на губах, а в руке, небрежно опущенной вдоль тела, она держала букет цветов. Так они медленно прогуливались; и когда я смотрел на них и на сцену, по которой они двигались, я не мог не подумать о том, как жаль, что времена года когда-нибудь меняются, или что молодые люди когда-нибудь становятся старше, или что цветы уступают место плодам, или что влюбленные никогда не расстаются, а я должен когда-нибудь жениться. Из того, что я почерпнул из семейных историй, я понял, что прекрасная Джулия — дочь любимого друга сквайра по колледжу, который, окончив Оксфорд, поступил на военную службу и много лет прослужил в Индии, где был смертельно ранен в стычке с туземцами. В последние минуты своей жизни он дрожащим пером поручил жену и дочь заботам своего давнего друга. Вдова и её ребенок вернулись в Англию беспомощными и почти безнадёжно-бедными. Когда мистер Брейсбридж узнал об их положении, он поспешил им на помощь. Он добрался до них как раз вовремя, чтобы облегчить последние минуты матери, умирающей от чахотки, и сделать её счастливой, заверив, что её дитя никогда не будет нуждаться в защитнике.
Добрый сквайр вернулся со своей болтливой подопечной в свою крепость, где он воспитывал её с поистине отеческой нежностью. Поскольку он приложил немало усилий, чтобы проследить за её образованием и сформировать у неё утончённый вкус и манеры, она выросла со многими его представлениями и считает его мудрейшим и лучшим из людей. Большую часть своего времени она также проводила с леди Лилликрафт, которая привила ей манеры старой школы и обогатила ее ум всевозможными романами. Действительно, её светлость приложила немало усилий к тому, чтобы устроить брак Джулии и капитана, поскольку они встретились в её загородном поместье в тот момент, когда она обнаружила, что между ними растёт естесственная, человеческая привязанность; добрая леди никогда не была так счастлива, как когда рядом с ней воркует пара черепах.
Мне было приятно видеть, с какой нежностью старые слуги в Холле относятся к прекрасной Джулии. Они с детства любили её, и, похоже, каждый из них в какой-то мере претендует на её образование и воспитание, так что неудивительно, что она чрезвычайно образованна и просвещена. Садовник научил ее выращивать цветы, которые она очень любит. Старый Кристи, прагматичный охотник, смягчается при ее приближении и, когда она легко и грациозно садится в седло, заявляет, что это он научил её ездить верхом; в то время как экономка, которая относится к ней почти как к дочери, намекает, что впервые познакомила её с тайнами туалета, поскольку в молодости она была горничной у покойной миссис Брейсбридж. Я склонен поверить этому последнему утверждению, поскольку заметил, что платье молодой леди напоминало платье старой школы, хотя и было сшито с местным колоритом, и что ее волосы были уложены в стиле портретов сэра Питера Лели в картинной галерее. Сами её музыкальные достижения носят старомодный характер, и большинство ее песен таковы, что в наши дни их невозможно найти на фортепиано у современного исполнителя.
