Пустошь: Все части

«Абсурд. Что я тут делаю?» — привычно закралось в мыслях. Я убрала ладони от его тела. Внутри всё кричало: беги, отстранись, возведи стену так высоко, чтобы больше не слышать голос, не видеть его.

Она была не готова к этому, не знала, что с этим делать. Любовь, привязанность — всё это дикое, незнакомое.

— Если ты серьёзно настроена идти, я пойду с тобой, — не дождавшись ответа, он перевёл тему и приподнялся на один уровень со мной. — Буду прикрывать тебя, остальных и даже эту львиную морду, если понадобится.

Мир поплыл, но не от романтики, а от накатившей ответственности. В памяти всплыли его слова. Ноздри наполнились ароматом пахучей мази, а кожу под пальцами обожгло. Она вспомнила, что он раньше вскользь обещал: «Видеть, как тебя тащат туда, было невыносимо. Больше этого не допущу».

— Что? — выдала она. — Перестань, это смешно.

— Я обещал защищать тебя. — прошептал он с улыбкой.

Герда отшатнулась, будто от удара. Слишком прямо. Она не хотела властвовать над чьим-то решением, быть причиной. Слова связывали по рукам и ногам, делая её будущие ошибки его смертным приговором.

«Стоп. Не надумывай лишнего. Это просто дешёвая манипуляция. Попытка заставить меня остаться»

Девушка глубоко вдохнула, собирая осколки защитной скорлупы.

— Я не передумаю, — прозвучало твёрдым тоном. — Оставь свои мотивы при себе, Влас. Мне нужен соратник, а не последователь.

Герда видела, как слова ранят его. Взгляд потускнел, а челюсть сжалась. Но ей необходимо было отгородиться, вернуть дистанцию. Ради неё самой.

— Как скажешь.

Он поднялся и пошёл к своему спальному месту. Посидев ещё немного, я тоже спустилась.

Наступил другой день, настало время действовать. Отпроситься у Марии девушкам не составило труда, но парням пришлось отыгрывать больных, чтобы им выделили достаточно времени на восстановление, временно отстранив от работы.

В каморке силовика мы распределили обязанности для подготовки к экспедиции. Снаряжение добывалось в «серой зоне» — на стыке Экватора и Периферии, где царил стихийный бартер. Серёжа благодаря своей болтливости получил две старых автомобильных покрышки у рабочего с Экватора, отдав взамен полбанки самодельного спирта «шалашика», что чудом достала Мира. Спирт-шалашик представлял из себя мутную, желтоватую жидкость с удушающим химическим запахом, напоминающим смесь ацетона, горелого пластика с нотками сладковатой гнилости. Пить это чревато слепотой или тяжёлым отравлением, но он по-прежнему пользовался спросом.

Покрышки мы порезали на длинные, прочные ленты и сделали из них импровизированные уплотнители. Влас занялся обходом всех заброшенных гаражей в секторе и достал трос от ручного тормоза, несколько метров резинового шланга для возможного ремонта топливной системы и с десяток огромных, ржавых саморезов — на случай, если нужно будет что-то намертво прикрепить ко льду или дереву.

Но главной задачей по-прежнему оставались топливо и транспорт. Лев ушёл на разведку к автобазе ещё утром. Сидя на старом диване, я перебирала содержимое рюкзаков. Пальцы наткнулись на твёрдый край записной книжки, спрятанной в боковом кармане.

Машинально пролистнув, из страниц выпал сложенный вчетверо листок грубой серой бумаги. Флаер, что вручил мальчишка на улице. Я развернула его и снова вчиталась в пафосный текст.

Мира заметила, что я отлыниваю от работы, и перехватила листок.

— Что это? — она внимательно вчиталась в текст. — «О великих жертвах, принесённых во имя будущего»? Что за бред.

— Театр. Может, сходим туда перед уходом? Представление сегодня.

— Герда, у нас каждая минута на счету. Лев вот-вот вернётся, а мы гулять собираемся? — сказал Влас, возясь с самодельными снегоступами.

— Почему нет? Раз всё равно сжигаем мосты, — я встала, переводя взгляд на флаер. — Вероятность низкая, но может, там будет и Аркадий.

— Да, этот не упустит возможности пропиариться, — поделился Серёжа, борясь с тем, чтобы вставить нитку в ушко иглы.

Мира лёгким движением помогла ему с иглой и пробормотала:

— Тебе он так важен? Герда ещё немного, и я подумаю, что ты на него запала.

— Я хочу увидеть его своими глазами, — прошептала она, уговаривая ребят.

Влас выдохнул и отложил снегоступы, подошёл ближе. Но я не унималась.

— От кого именно мы бежим? — сказала я, протянув ему флаер. — Это не просто спектакль, скорее манифест, проповедь. Назови как хочешь. Мне нужно увидеть его.

— Пан или пропал. Хоть напоследок посмотрим комедию.

Глаза Власа метались. Он смотрел на флаер, потом на меня, снова на флаер.

— Нас могут запомнить?

Я перебила его:

— Мы будем в толпе. Там будет полно народу, смешаемся.

— И вмешаемся, — весело добавил Серёжа.

Влас помолчал с минуту, глубоко вздохнул и кивнул.

— Только если что-то пойдёт не так — уходим сразу. Всем ясно? Я не хочу, чтобы получилось, как в прошлый раз.

Я почувствовала, как внутри разливается странное горячее чувство ожидания.

Все перевели взгляд на Миру. Лицо у неё было измождённое, под глазами залегли тени, которых раньше не было. Девушка помотала головой.

— Я не пойду.

Серёжа обхватил её плечи, отбрасывая штопаную варежку, над которой возился минуту назад.

— В смысле? Мы же вместе всегда.

— Я не могу. Все эти дни подготовки выбили из колеи. Я не хочу снова бежать куда-то. — Её голос дрогнул, но она продолжила: — Вы идите. Дайте просто время на восстановление. Если придёт Лев, скажу, что вы пошли развеяться.

Серёжа посмотрел на неё, потом на флаер, снова на Миру. В его глазах мелькнула лёгкая грусть.

— Знаешь, я тоже останусь, — сказал он неожиданно серьёзно.

Мы с Власом переглянулись и одновременно произнесли:

— Что?

— А что я там не видел? — Серёжа пожал плечами. — Этого Аркадия? Да плевал я на него.

Мира подняла голову и нежно улыбнулась.

— И потом, — добавил Серёжа, снова надевая маску беззаботности, — кто-то должен охранять добытое. А то сопрут ещё.

Влас перевел взгляд на меня и посмотрел странно.

Его лицо говорило: «С тобой хоть к чёрту в зубы, а уж на спектакль — сам Бог велел».

Он протянул руку, помогая встать с дивана. Герда постаралась не зацикливаться на мыслях и накинула куртку. Обернувшись в коридоре, она заметила, как Серёжа сел рядом с Мирой, что-то тихо ей рассказывая, а та слушала его, едва сдерживая хохот.

Влас остановился и улыбнулся, направляя её корпус в сторону лестницы, чтобы не нарушала их интимность. Впереди был театр.

Путь на границу между Экватором и Ядром предстоял неблизкий. Огромное здание с колоннами, которое чудом уцелело, нельзя было ни с чем спутать. Театр «Энергия» сиял огнями, как новогодняя ёлка. Прожектора, работавшие от генераторов Ядра, заливали фасад мертвенно-белым светом, отбрасывая хищные тени на площадь.

Герда и Влас подошли к главному входу, смешавшись с другими. Людей было около тысячи. Они стекались к театру со всех сторон, наряженные в лучшее, что было. Женщины в старых пальто и шубках, которые берегли как зеницу ока. Мужчины в поношенных, но тщательно отутюженных костюмах, с жёнами под руку. Дети с глазами, полными предвкушения праздника. Даже рабочие с Экватора, что сутками вкалывают в цехах.

Группа мужчин в тяжёлых, промасленных куртках неуверенно топталась у входа, чувствуя себя не в своей тарелке среди этой принаряженной толпы.

Внутри театр поражал ещё сильнее. Герда никогда не была здесь раньше, поэтому её глаза выхватывали каждую деталь. Высоченные потолки, с которых свисали тяжёлые хрустальные люстры, зажжённые электричеством. Стены обиты тёмно-бордовым бархатом.

— Как в другой мир попали.

Мы нашли места в глубине зала, в тени одной из колонн. Отсюда хорошо было видно сцену, но сами мы оставались в полумраке. Публика постепенно заполнила зал. И все чего-то ждали, на что-то надеялись.

— Вон там, — Влас указал на правую сторону зала, где стояла охрана.

У отдельного роскошного входа, отгороженного бархатным канатом, стояли четырёх мужчин в форменной одежде внутренней стражи Ядра.

Представление началось в семь. Свет в зале погас, оставляя подсветку сцены. На неё вышли актёры в чистых, ярких костюмах и с запоминающимися голосами.

Действо «Рождение» представляло из себя мистерию о том, как после мороза люди объединились для выживания. Как построили свой мир, трудясь не покладая рук. Верили в лучшее и как солнце взошло над городом. Спектакль набирал обороты. Движения актёров были отточены до совершенства, музыка лилась мощным, торжественным потоком. Зал затаил дыхание, заворожённый спектаклем

Герда вцепилась в подлокотники кресла, воздух в зале становился тяжелее. Всё началось незаметно. Свет прожекторов на секунду мигнул, и вместо сцены перед глазами встало другое.

Морозный туман над заснеженным пустырём. Серые, неестественно скрюченные фигуры у стены полуразрушенного, горелого дома. Множество трупов, лежащих вповалку от стычек. Их лица — восковые маски с открытыми ртами, застывшими в беззвучном крике. Иней на ресницах, губах и волосах.

Она моргнула. Наваждение пропало. На сцене актёры синхронно поднимали руки к механическому солнцу. Музыка усилилась. Солнце на сцене начало медленно подниматься, освещая зал золотистым светом. Кто-то в первых рядах всхлипнул от радости. Снова видение.

Лицо Марии, искажённое в немом ужасе, глаза, полные слёз. Губы, что беззвучно шептали. Огонь. Языки пламени, лижущие стены дома. В окнах истерично мечутся тени. К уцелевшей стене прижались люди. Вдавились в кирпич и застыли в отчаянном жесте защиты. Крик двойни, жалобный стон хозяйки, безумный клич остальных.

Мария подняла детей, прижимая к груди, защищая от подбирающегося пламени. Ника плакала, сжимая заштопанную куклу.

Герда зажмурилась, сильно сжав веки. Открыла глаза. На сцене хор запел гимн Солнцу. Голоса взмывали под своды, чистые и ангельские. Люди в зале подпевали.

Гул в ушах перешёл в шёпот. Возник образ. Множество голосов, сливающихся в одно монотонное песнопение. Культ, склонившись над алтарём в башне. Пепел, кровь, кости. Глаза, лишённые разума, полные только слепой веры. Она коснулась пальцами носа, из которого пошла кровь, пачкая всё вокруг.

Голоса людей в зале звучали как похоронный звон. Пришлось закрыть уши и глаза. В темноте, под веками, возникла татуировка старика. Выжженное солнце светилось багровым светом. Оно росло, расползаясь по его телу, захватывая плечи, грудь, шею и лицо. Ерофей исчезал под ней, превращаясь в сплошной символ. Распахнув глаза, я в ту же секунду поняла, что смотрю прямо в центр сцены, где золотой диск солнца, подсвеченный изнутри, медленно вращался, разбрасывая по залу ласковые лучи.

— С тобой всё в порядке? — шепнул Влас, почувствовав моё напряжение.

Она коротко кивнула, чтобы не выдать волнение в голосе.

Зал взорвался аплодисментами. Люди хлопали и кричали «браво!».

Вставая с места, Герда задержала взгляд на роскошной ложе, отделанной позолотой. Откинувшись в кресле, сидел человек. Свет со сцены падал на его лицо, высвечивая точеные черты. Чёрные как смоль волосы, зачёсанные назад, высокий лоб. Острые скулы и тонкие губы. Подтянутый, статный, в идеально сидящем тёмном костюме.

Аркадий.

Он смотрел на людей. Глаза скользили по рядам, впитывая реакцию зала. Словно пастух, наблюдающий за стадом. Наши взгляды на секунду встретились.

Я не отвела глаз, думая, что он не видит нас в темноте колонны.

— Уходим, — голос Власа прорвался в мои мысли. Он уже потащил ее за руку на выход.

Двери театра захлопнулись, отрезая свет и музыку. Морозный воздух впервые ощущался приятнее, чем сладковатая вонь лжи.

— Да что с тобой было?

— Не знаю. Усталость, наверное.

Они быстро ушли в темноту, обратно к ребятам.

Глава 7 Воспоминания

Почти все царапины затянулись, покрывшись коркой, а синяки стали меньше.

Компания совершила ночной визит на бывший крытый рынок на границе Экватора и Ядра. А именно в охраняемый ангар, где под замком ржавели несколько вездеходов ГАЗ и запасы солярки в бочках. Опасность представляли лишь два сонных вахтера и патруль, проходящие раз в четыре часа. Сердце колотилось бешенным ритмом.

В день разведки, Лев и Сережа, затаившись в сумерках, отметили слабое место в заднем заборе, где одну из деталей крепежа заменили простой фанерой.

— Нужно отвлечь и занять патруль. – прошептал силовик, оглядывая ребят.

Герда, с её прямотой и резкостью не подходила, зато подруга была идеальным кандидатом. Мира, придала себе невинный вид. Достала потрепанный, но чистый платок, слегка растрепала волосы. Сделав глубокий вдох, вышла из укрытия, направляясь к сторожевым.

Молодые мужчины в подбитых ватой куртках, с автоматами за спиной, перебрасывались редкими словами, пуская кольца дыма в морозный воздух. Услышав шаги, они насторожились, положив руки на оружие.

— Товарищи… ой простите, ребята…— голос дрожал, но это выдавалось за волнение, звучал тонко, почти детски. — Вы тут не видели…моего мужа?

— Какого мужа? Дамочка, предоставьте документы, это частная территория. – сказал коренастый мужчина с обветренным лицом, переглядываясь с товарищем.

Мира сделала вид, что судорожно шарит по карманам, нижняя губа задрожала.

— Мы с ним…с Периферии. Его на Экватор перевели, Витя зовут, не знаете такого? Я пришла повидаться, сказал тут у склада, после смены подождать. Который час нет!

Патруль застопорился на драгоценное время. Воспользовавшись моментом Влас, Лев, Сережа и Герда в темноте пробрались к фанерной заплате. Влас, обмотав руки тряпками, выдавил фанеру внутрь, чтобы мы проскользнули в щель. Отчетливый звук нарушил тишину, скрежет металла по металлу, потом глухой удар и прерывистое шипение.

Патрульные повернулись в сторону звука, переглядываясь, но девушка заговорила волнительнее и прильнула к ним ближе. Голос мастерски сломался, возымев слезные ноты, как это бывает у напуганных, потерянных женщин. Прикрыв лицо краем платка, плечи подыгрывая, задрожали.

Лицо второго мужчины, помоложе, смягчилось. Скука патрульной службы проигрывала женской тревоге.

— Девушка успокойтесь, какая фамилия?

— Борщев Виктор – всхлипнула она – Жду его, жду…может задержали. Подскажите куда идти? - Мира не закончила предложение, по щекам в блестящем свете фонаря, потекли слезы.

Молодой боец толкнул другого, чтобы тот опустил автомат.

— Да брось ты, не реви. Мужики, они…знаешь. Мог в казарме заиграться в карты. Иди домой лучше.

Она уже почти рыдала, закрывая лицо руками и беспомощно опускаясь на корточки, будто силы оставили её.

Внутри, в это время Лев открыл кран на полупустой бочке, подставлял под него пять двадцатилитровых пластиковых канистр, собранных ребятами со всего Радиана.

Они услышали шаги, одного из вахтеров, который откликнулся на шум. Герда, схватила с земли крупный кусок металла и с силой швырнула в противоположный конец склада. Врезавшись в груду металлолома, раздался грохот, заставляя вахтера двинуться в противоположную сторону.

В это время, Лев с Сережей, стиснув зубы, торопливо переставляли наполняющиеся канистры, передавая их Власу. От паров солярки кружилась голова. Через пару минут мук, силовик вытолкнул наружу последнюю канистру. Обжигая пальцы о холодный пластик, Герда помогла Власу перенести их в заранее приготовленную укрытую яму за соседним зданием. Выходя из ангара, ребята услышали, как старший сторож, продолжал расспрашивать Миру.

— А как ты через КПП прошла?

Девушка не растерялась, всплакнула громче с оттенком истерики и обвинения.

— Вы еще и расспрашиваете меня!? Может вы моего мужа уволокли? Наш малыш на вашей совести будет, если с отцом, что-то случиться!

— Уходи, по-хорошему – ответил старший, изрядно измотанный от женских воплей - Иди до главного КПП. Там скажи, от Дмитриенко, тебя пропустят.

Мира, не переставая шмыгать носом, засеменила в указанном направлении.

Позже, собравшись у силовика, они стали обмениваться мыслями и предложениями. Главной задачей по-прежнему оставался «ТРЕКОЛ». Лев настаивал на тепловой защите внедорожника. В условиях, где каждый запуск двигателя мог стать последним, это было важным вопросом.

Сережа, вспомнил дедовский метод зимней ночевки грузовиков. В заброшенном автосервисе, они нашли несколько рулонов прошитого базальтового утеплителя- негорючего, легкого, некогда использовавшегося для изоляции труб. Редкая удача. Выкроили небольшой ковер по форме внедорожника, прошив по краям обрывками троса для прочности. Внутрь, между слоями базальта, для дополнительной теплоизоляции вшили слой разобранных и распрямленных алюминиевых термоодеял из аварийных комплектов, которые изъял Лев по служебной необходимости. Получилось многослойное покрытие, которое после остановки двигателя накидывалось на мотор и крепилось крючками из проволоки за элементы подкапотного пространства. Все это нужно для замедления остывания. Юбку для радиатора, соорудили из того же утеплителя и плотного брезента. Сшив щит, который крепился на радиаторную решетку изнутри на время движения. Он уменьшал поток ледяного воздуха, позволяя двигателю быстрее выходить на рабочую температуру.

В вопросе питания, нужны были не пайки, а что-то более качественное. То, что можно жевать всухомятку, что не сгниет и не разольется. Идея пришла Власу, когда в один из вечеров, мы вспоминали кошмар арены. Она состояла в том, чтобы силовик, связался с основателем подпольного рынка. Договориться, забрав небольшую часть от их запаса, взамен он мог гарантировать изменение плана обхода. Пообещав временный покой от рейдов на арене.

Лев встретился с основателем на нейтральной зоне. Тощий, жилистый мужчина с постоянно бегающими глазами, стоял позади двух громил.

— Так это ты в гости к нам заглядывал, недавно. Красиво ушел, надо признать- сипло засмеялся глава.

— К делу — Лев держал руку на оружии в кармане. — У тебя заметил за левой стеной ринга коробки с ИРП старого образца и сублимат. Мне нужна половина.

— С ума сошел? Это мой страховой фонд! – начал глава, но Лев перебил его.

— Страховой фонд тебе не понадобится, если твою контору накроют и отправят всех на работы, включая тебя. Не думай, что бесплатно. Я могу сделать так, чтобы тебя не трогали ближайшие месяцы. С учетом того, что ты отбиваешь стоимость коробок за неделю, для тебя это выгодная сделка.

Основатель долго смотрел на него, оценивая что-то в голове.

— Что ты задумал? – с прищуром ответил тот.

Но Лев не ответил, только нагло повторил.

— Половина и… координаты того, у кого можно забрать брезент и спальники. Я думаю, ты в курсе.

Глава задумался, потом кивнул, все еще немного опасаясь Льва.

— Мне любопытна твоя наглость. – прошипел он, с хитрыми искрами в глазах. — Завтра ночью, будь готов в три часа, заберешь своё. – процедил глава, удаляясь.

На следующий день, проникнув на арену с другой стороны. Мы вытащили из оговоренного тайника пыльные коробки. Двадцать упаковок сублимированного картофеля и мяса, десять кирпичей пищевого концентрата, гречневая каша с тушенкой. Уходя, я увидела, как из-за темной колонны за нами внимательно наблюдал основатель.

Уже дома, я отвлекала Марию, пока ребята оперативно переносили еду на второй этаж. Поднимаясь, я всмотрелась в щель, между потертой занавеской, отделявшей детский уголок, и стеной. Взгляд пересекся с Никой. Девочка отвернулась, словно пойманная с поличным.

Поднявшись, принялась укладывать пачки галет в рюкзак, прокладывая их тканью, чтобы не крошились. Подруга, что старалась втиснуть огромный брикет концентрата, медленно остановилась.

— А если все оставить им? Марии и двойняшкам- тихо сказала она, не поднимая глаз – И самим остаться? Это же целое богатство. Сможем продержаться, обменять что-то на лекарства, если…станет хуже.

Привычно бойкий Сережа сидел, прижавшись спиной к стене, и смотрел на эту кучу добра со вселенской усталостью.

— Оставлять коробки тоже риск. А если придут с обыском, на следующий день, и не успеем обменять? Или кто-то из соседей увидит и сдаст?

Герда запустила пальцы в волосы массируя виски. Все было почти готово к вылазке, но в голову все равно лезли противоречивые мысли.

«Бросаем их, ради призрака на карте, нарисованного человеком, которого знаем пару недель. Доверяем жизни, случаю. Что я делаю»

Она закрыла глаза, отгоняя внутренний голос. Спрятала полные сумки в диван. Ночь перед исходом ощущалась особенной. Воздух в доме, от невысказанных слов, тяготил совесть. Пока никто не видел, я положила в карман халата Марии шоколадные плитки.

Сон не шёл. Измученное адреналином и страхом тело, заставляло разум метался. Лежа в темноте, по ощущениям около часа, я услышала шорох. Маленькие босые ноги зашаркали по полу, к кровати подкралась тень.

— Тетя Герда? – едва слышно прошептала девочка.

— Ника? Что не спишь?

Я чувствовала её взгляд в темноте, потом она осторожно, будто боясь обжечься, присела на краешек матраса.

— Вы…вы все уходите? – прошептала она, не из любопытства, а с уверенностью.

Захотелось соврать, сказать что-то утешительное, сладкое. Но слова застряли в горле комом.

— Нам нужно уехать на некоторое время- ответила я и голос показался чужим. – По работе.

— Как папа? – тут же выпалила Ника.

— Мы постараемся вернуться.

В словах прозвучала фальшь. Слово «постараемся», было жалкой валютой для ребенка.

Ника молчала, маленькая рука нащупала мою и уцепилась с силой, неожиданной для такой хрупкости. Потом пододвинулась ближе и прижалась лбом к плечу. От нее пахло детским потом и нестиранной шерстью.

— Я буду молиться за вас, каждый день. И за дедушку. Мама говорит, что бог забыл про нас, но я думаю, он просто очень далеко.

— Спасибо — она погладила ее спутанные волосы. – Только никому не говори, что мы уезжаем, это наш с тобой секрет.

— Я не маленькая и умею хранить секреты.

Она поцеловала меня в щеку, сухими потрескавшимися губками, и словно сбросив груз, поплелась обратно к своему месту.

Трещины на потолке складывались в знакомые узоры. Чтобы заглушить внутренний гул, память утащила меня в прошлое.

Сон нахлынул, погружением в ледяную воду. Я очнулась ребенком, в своей старой комнате стерильно-холодной, как страницы отчета. Привычный, дождливый вечер большого города, в котором огни реклам в окнах, казались далекими и ненужными. Голос отца доносился из кабинета, приглушенный дверью. Он договаривался с кем-то по телефону.

В голове всплыло его отрешенное лицо, хмурые брови и вздутые вены на шее.

Отец никогда не входил в мою комнату. Взгляд скользил, но не задерживался, как по предмету интерьера. Прикосновений я не помнила вовсе. Ни объятий, ни поцелуя в лоб. Но с возрастом воспринимать это стало легче. Отрешенность появилась и у меня.

Воспитание, наказывало обращаться к нему, ласково: «Папа». Оно не позволяло называть его по имени. Родителей преследовал страх, что кто-то решит будто наша семья в чем-то несчастна.

Я зацепила струны своей скрипки. Она расстроенно ответила, глухим звучанием. Неторопливо прошла в гостиную. Обстановка заставила события прошлого хлынуть с новой силой. Стало больно. Я отшатнулась и задела стеклянную вазу. Осколки зависли в воздухе и засияв разными цветами, составили силуэт матери.

Её мир состоял из гала-ужинов и спа-процедур. Сначала, в комнату захаживал дорогой парфюм, потом и она сама. Забота выражалась в покупке вещей и бесконечным записям к репетиторам. Крепко обнимала последний раз в младенчестве, последующие годы, только на день рождения, легко и быстро, чтобы не помять свою шелковую блузку.

Каждая попытка начать откровенный разговор, заканчивался провалом. Быть честной в своих чувствах, было неуместным в нашей семье.

Я спустилась кухню, провела рукой по столешнице. Разговоры за ужином велись только о фактах: что купить, куда поехать, какие оценки. Никто не спрашивал: «А что ты чувствуешь?», «А что тебе приснилось?». Любое проявление сильной эмоции — страха, восторга, горя — встречалось смущённым молчанием, словно я нарушала негласный договор. Взгляд зацепился на семейную фотографию, в серебряной рамке. Красивой, но мертвой, как манекены в витрине.

ШИПЕНИЕ

Их лица на миг исказились, из глазниц потекла кровь, а рты открылись в истошном вопле. Стены задрожали. По инерции, я выбросила фото в окно. В этот же миг пространство стянуло, оставив только бескрайнее снежное поле.

«И что я только пыталась почувствовать к этим людям. Любовь? Тоску? Даже ненависть казалась слишком горячей для этой мерзлоты.»

Внутри была только пустота, большое, белое пространство.

Глава 8 Побег

Предрассветный час в Радиане — это время наибольшего холода. Воздух становился хрустально-колким, и каждый звук в нём расходился, как трещина на льду. Стражники на постах клевали носами, укутавшись в тулупы.