Эрл. Ветры Кимрады

И Эрл начал рассказывать. Сначала коротко, потом всё подробнее, увлекаясь, показывая руками, как работают механизмы, как балансируют противовесы, как медные трубки ведут воду по хитрым путям. Али слушал, раскрыв глаза, а Лира улыбалась, видя, как из его взгляда уходит отчаяние и появляется то, что всегда спасало Эрла, — дело.

А гдето далеко, в дворцовом саду, Айша стояла у балюстрады и смотрела вниз, туда, где на площадке у каньона уже зажигались первые фонари. Она не знала, что её сын сейчас сидит в духане и слушает рассказы Эрла. Не знала, что Эрл только что пообещал себе не рисковать. Но она чувствовала: в воздухе что-то меняется. И пусть она не могла сказать ему ни слова, пусть не могла даже помахать рукой — она знала, что он там. И этого пока было достаточно.

В покоях падишаха царила густая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом ткани да медленным дыханием. Сахиб лежал, откинувшись на подушки, ещё погружённый в ту обманчивую мягкость, что приходит после страсти. Его лицо было расслаблено, черты сглажены, будто на несколько мгновений власть отпустила его, позволив побыть просто мужчиной.

Заина лежала, положив голову ему на грудь, слушая, как постепенно утихает стук его сердца. Она не шевелилась, не торопилась, давая тишине стать её союзницей. И лишь спустя долгое время, будто сама удивляясь тому, что вообще об этом вспомнила, тихо произнесла:

— Знаешь, мой повелитель… я сегодня слышала одну нелепую историю. Одна из служанок, совсем глупая, бестолковая, тараторила на кухне, что видела Али. Будто он возвращался из города. Один, без стражи. Я ей, конечно, не поверила. Но потом подумала… а вдруг правда? И мне стало не по себе. Мальчик ведь ещё совсем ребёнок. Мало ли что может случиться с ним на улицах. У меня и в мыслях нет никакого злого умысла — я просто беспокоюсь за него.

Сахиб даже не сразу отреагировал. Он будто не услышал её слов, а продолжал смотреть в потолок, растворяясь в послевкусии покоя. Но потом смысл сказанного дошёл до него, и он резко сел, сбросив с себя остатки расслабленности, как сбрасывают лёгкое покрывало в мороз.

— Али? Один? Из города? — голос его прозвучал не громко, но от этой сдержанности в нём становилось только страшнее. — И мне об этом никто не доложил? Никто не посчитал нужным сообщить своему падишаху, что сын правителя бродит по улицам, как уличный мальчишка?

Он провёл рукой по лицу, будто стирая с него следы недавней безмятежности, и теперь в его взгляде читалось не столько беспокойство за сына, сколько холодное, яростное возмущение.

— Айша… — процедил он сквозь зубы. — Она слишком много вольности себе позволяет. Слишком мягкосердечна, слишком занята своими приёмами, своими «бедными фермерами», чтобы следить за собственным ребёнком. Я даю ей слишком много свободы, а она тратит её на пустяки.

Он посмотрел на Заину, и в этом взгляде было нечто новое — не просто желание, а уважение, смешанное с подозрением.

— Ты узнала об этом от какой-то бестолковой служанки, а дворцовая стража, мои советники, сама королева — никто ничего не знают. Или не хотят знать. Как ты умудряешься слышать то, что другим недоступно? Ты ведь говоришь, что ты просто женщина, ничего не смыслящая в делах…

Заина чуть приподнялась, опираясь на локоть, и посмотрела на него с лёгкой, почти виноватой улыбкой.

— Я просто слушаю, мой повелитель. Слушаю, что шепчут на кухнях, о чём судачат в прачечных. Там говорят правду… ту, которую не произносят в тронном зале. А ещё… там говорят страшные вещи. Про чёрную стену.

Она замолчала, будто сама боялась произносить дальше, но потом всё же продолжила:

— Говорят, буря, что разорила фермера, — это только начало. Это её дыхание. Чёрная стена будто тянет силы из земли. Дальше будет хуже. Будут новые беды: неурожаи, засуха, земля начнёт трескаться, а потом и вовсе город может провалиться в пропасть. Меня это пугает. Очень пугает.

Сахиб слушал, и в его глазах разгорался не страх, а азарт человека, который видит перед собой не катастрофу, а задачу, которую можно решить.

— Пусть боятся, — проговорил он жёстко. — Страх делает людей послушными. А беды… беды я остановлю. У меня есть решение. И знаешь, кто его воплотит? Эрл.

Имя прозвучало в тишине покоев, как удар хлыста.

— Он талантлив. Он строит этот проклятый водопровод, но это лишь начало. Я заставлю его работать на благо королевства, на благо моего величия и моей славы. Его талант будет служить мне. Он будет решать все проблемы, которые появятся. Он станет моим инструментом.

Заина чуть склонила голову, будто обдумывая его слова.

— Но он ведь не раб, мой повелитель. Он свободный человек. Если вы захотите держать его здесь постоянно, его придётся… как бы это сказать… удержать. Заковать в цепи.

Сахиб усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли юмора.

— Если понадобится — в железные. Я с удовольствием это сделаю. А того, кто посмеет встать на пути моего решения, того, кто попытается помочь ему бежать или оспорить мою волю, — я сгною на рудниках. Пусть весь мир знает: никто не стоит выше моей власти. Никто не уйдёт от неё.

Заина опустила глаза, пряча улыбку, которая так и норовила появиться на её губах. Ей нравился ход его мыслей. В глубине души она бы и сама с радостью заковала в цепи и Эрла, и Айшу — чтобы они перестали быть помехой, чтобы их чувства, их надежды рассыпались под тяжестью железа. Но вслух она этого не сказала. У неё был другой план.

Когда Сахиб снова лёг, потянув её к себе, она прильнула к нему, но мысли её были далеко. Она думала о том, что нужно сделать, чтобы Эрл узнал правду раньше, чем станет слишком поздно. Чтобы он понял: как только водопровод будет закончен, его тут же возьмут под стражу, лишат свободы, превратят в вечного раба трона. И тогда он должен будет бежать. И лучше всего, если он сбежит не один, а заберёт с собой Айшу. Пусть они исчезнут из этого города, из этой жизни, оставив трон и власть тем, кто действительно умеет ими пользоваться.

Корабль покачивался на стылом ветру, будто сам чувствовал, что на его палубе решается не просто судьба одного человека, а что-то куда большее. Здесь, среди натянутых тросов, скрипучих блоков и тяжёлых парусов, которые ждали лишь приказа, чтобы поймать воздух, Эрл казался не инженером, не спасителем, а загнанным в угол зверем. В пальцах он мял тонкую полоску бумаги — ту самую записку. Буквы уже почти стёрлись от того, сколько раз он проводил по ним взглядом:

«Водопровод будет твоей клеткой. Когда закончишь — тебя возьмут. Беги».

Лира стояла напротив, не пытаясь его успокоить, не пряча суровой правды за мягкими словами. Она знала: сейчас мягкие слова только разозлят его.

— Как только вода побежит по трубам, как только в фонтанах зажурчит вода, ты должен поднять корабль в воздух, — сказала она твёрдо, будто вбивала каждое слово в его сознание, как гвоздь в доску. — Сахиб позовёт тебя во дворец. Скажет, что хочет лично поблагодарить. Но это будет ловушка. Ты войдёшь — и больше не выйдешь.

Эрл смял записку в кулаке, потом расправил, снова посмотрел на неё, будто надеялся, что буквы изменятся, скажут что-то другое.

— Я не улечу без Айши, — процедил он глухо, и голос его звучал так, будто каждое слово давалось ему с болью. — Я не могу. Не хочу. Я лучше разрушу этот замок. Разнесу стены, если понадобится. Пусть рухнет весь город, лишь бы она была со мной.

Лира вздрогнула, будто он ударил её.

— Эрл, послушай себя. Ты говоришь о том, чтобы отнять жизни. Чтобы разрушить дома, в которых живут люди, которые просто хотят жить спокойно. Это не про тебя. Ты не такой.

Он вскинул голову, в глазах его плескалась ярость пополам с отчаянием.

— А какой я? Тот, кто строит трубы, пока его любимую готовят к клетке? Тот, кто улетит, оставив её здесь, рядом с этим холодным чудовищем?

— Да, — ответила Лира, не отводя взгляда. — Тот, кто понимает, что не все битвы выигрывают силой. Иногда самая большая сила — в том, чтобы не разрушить, а сохранить.

Она шагнула ближе, и голос её стал тише, но от этого только весомее.

— Ты хочешь забрать её. А что будет с Кимрадой, когда Айша и Али исчезнут? Сахиб не просто разозлится — он ожесточится. Он решит, что народ недостоин милосердия, что любая слабость — это предательство. Он утопит королевство в своей тирании. Ты хочешь этого? Ты хочешь, чтобы кровь невинных стала платой за твоё счастье?

Эрл закрыл лицо руками, будто пытался спрятаться от этих слов, но они проникали глубже, чем он хотел.

— Али, — продолжила Лира, уже мягче, но не менее твёрдо. — Он наследник трона. Он похож на мать. Он вырастет и станет правителем. Более благородным, более справедливым, чем его отец. Айша воспитает его таким. И ты хочешь лишить этот народ надежды на светлое будущее? Лишить их шанса на справедливость? Ради чего? Ради своего желания быть рядом с той, которую ты даже не коснулся?

Эрл опустил руки. Лицо его было искажено внутренней борьбой.

— Ты безжалостна, — прошептал он.

— Нет, — покачала головой Лира. — Я просто знаю тебя. Лучше, чем ты сам себя знаешь в эти минуты.

Она помолчала, давая ему время переварить сказанное, а потом добавила совсем тихо:

— Вспомни, зачем ты вообще здесь. Вспомни, что ты искал. Ты пришёл в Кимраду не ради любви. Ты искал ответы. Тайну чёрной стены. Тайну своего появления в этом мире. Тайну дара, который у тебя есть. Тайну своих родителей. Всё это осталось без ответа. А ты готов бросить это, забыть, сжечь мосты только потому, что твои чувства стали слишком громкими?

Эрл отвернулся, уставившись в тёмную воду гавани, где отражались редкие огни города.

— Когда-то я ценил свободу больше всего на свете, — проговорил он, будто вспоминая кого-то другого, того, кем был раньше. — Быть повелителем неба. Летать, не оглядываясь. Не быть привязанным ни к земле, ни к людям. Ни к чему.

— И ты им был, — тихо сказала Лира. — Ты и сейчас им можешь быть. Но свобода — это не только ветер под крыльями. Это ещё и свобода от собственных цепей. От тех верёвок, что вяжут тебя по рукам и ногам, даже если ты сам их не видишь.

Эрл медленно кивнул, будто наконец признал правду, которую так долго отталкивал.

— Я слишком сильно увяз в этих чувствах, — прошептал он, и в его голосе не было оправдания, только горькое признание. — Боялся этого. Знал, что если позволю им взять верх, броня, которую я носил годами, треснет. И она треснула. День за днём, слово за словом, взгляд за взглядом… и вот она раскололась. Теперь я чувствую всё слишком остро. Слишком больно.

Он снова посмотрел на скомканную записку, потом медленно разорвал её на мелкие кусочки и бросил в ветер. Они кружились, падали в воду и исчезали без следа.

— Я не стану рушить город, — сказал он тихо, но в этом «не стану» была твёрдость, которая означала: решение принято. — Не стану лишать народ надежды. Не стану делать Али сиротой, а Кимраду — жертвой моего отчаяния.

Лира выдохнула, будто только сейчас смогла снова дышать.

— Тогда лети, когда придёт время. Подними корабль в воздух. Уходи туда, где сможешь снова искать ответы. Где сможешь быть свободным.

Эрл посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было столько благодарности и столько боли, что Лира едва сдержалась, чтобы не обнять его.

— А если я не смогу оставить её? — прошептал он. — Если каждый день без неё будет как удар ножом?

— Сможешь, — ответила она уверенно. — Потому что ты не из тех, кто рушит миры ради себя. Ты из тех, кто строит их. Даже если ради этого придётся сломать что-то внутри себя.

А далеко отсюда, в дворцовых покоях, Айша стояла у окна, глядя в ту сторону, где за горизонтом пряталась гавань. Она не знала, что в эту самую минуту решается судьба человека, который смотрел на неё каждое утро и каждый вечер. Она просто чувствовала, как в воздухе что-то меняется, как мир становится чуть холоднее, будто готовился к чему-то неизбежному.

И где-то между дворцом и гаванью Заина улыбалась, зная, что её предупреждение дойдёт до Эрла. И что скоро, очень скоро, этот город опустеет на одного человека. И на одну надежду.

День запуска водопровода выдался ослепительно ярким — солнце будто нарочно светило сильнее обычного, чтобы подчеркнуть торжественность момента. По всему городу звенел смех, дети бежали за первыми брызгами, которые вырывались из новых фонтанов, а взрослые стояли, подставляя ладони под струи, и не верили, что вода наконец пришла. Там, где годами лежал сухой, горячий песок, теперь журчала жизнь.

Но Айша не чувствовала этой радости. Она шла по улицам, не замечая ни улыбок, ни благодарных взглядов. В груди у неё всё сжималось от дурного предчувствия, которое становилось с каждым шагом только острее. Заина, будто случайно встретившись с ней в галерее, бросила лишь одну фразу — так тихо, что её мог услышать только тот, кто уже ждал беды:

— Говорят, падишах хочет лично поблагодарить мастера. Отряд уже вышел.

Айша не стала переспрашивать, не стала требовать объяснений. Она просто повернулась и побежала.

Её волосы растрепались, шёлковая лента, которой она утром аккуратно собрала их, потерялась где-то в переходах дворца. Она бежала мимо радостных людей, мимо детей, ловивших капли воды, мимо стариков, которые кланялись ей, не понимая, почему королева не улыбается в такой день. А она не могла. Потому что знала: этот праздник — лишь занавес. За ним скрывается ловушка.

Она добралась до гавани, когда солнце стояло уже высоко, и тени от мачт стали короткими, почти незаметными. Корабль Эрла стоял у причала, но палуба была пуста. Ни Лиры, ни самого Эрла. Только ветер гудел в снастях, и доски тихо скрипели, будто корабль тоже чего-то ждал.

— Эрл! — крикнула она, голос сорвался на хрип. — Эрл!

Никто не ответил.

Она вбежала на борт, оглядываясь по сторонам, цепляясь взглядом за каждый угол, за каждую тень. Но палуба была безмолвна. И в этот миг она поняла: он уже знает. Или Лира успела ему сказать. Или он сам почувствовал, что время вышло.

И вдруг корабль дрогнул. Не от ветра, не от волны — от собственного внутреннего движения. Шестерёнки щёлкнули, механизмы зашевелились, как пробуждающееся сердце. Паруса не поднимались — они и не нужны были. Корабль начал отрываться от причала, медленно, будто нехотя, а потом вдруг рванул вверх, рассекая воздух, как нож рассекает тьму.

Айша схватилась за борт, чтобы не упасть. Она смотрела вниз, туда, где город, её Кимрада, терял свои очертания, становился меньше, будто кто-то стирал его с земли. Дома, каньоны, золотые шпили дворца, фонтаны, из которых всё ещё били струи воды — всё это уменьшалось, сжималось, превращалось в узор из линий и пятен.

Ветер хлестал её по лицу, трепал волосы, пытался сорвать с неё даже дыхание. Но она не отводила взгляда. Она смотрела, как исчезает её мир.

А где-то внизу, у дворца, отряд стражников врывался в опустевшую гавань. Они искали Эрла, чтобы схватить его, заковать, заставить служить. Но корабль уже был выше крыш, выше шпилей, выше самой высокой башни. Он уходил туда, где небо становилось бесконечным, а земля — слишком далёкой, чтобы причинить боль.

Айша закрыла глаза лишь на мгновение — чтобы удержать слёзы, которые рвались наружу. Когда она снова посмотрела вниз, Кимрада уже превратилась в крошечный островок среди песков и каньонов.

Корабль набирал высоту, и ветер нёс его прочь. Айша стояла у борта, чувствуя, как холод пробирается под платье, как пустота заполняет грудь. Она не знала, куда летит корабль. Не знала, где сейчас Эрл. Не знала даже, увидит ли она когда-нибудь Али, своего сына, которого оставила там, внизу, среди радостных криков и падающих капель воды.

Но она знала одно: она сделала всё, что могла. Она успела подняться на борт. И теперь, куда бы ни вёл этот полёт, она была там, где должна была быть.

Палуба дрожала под ногами, будто корабль всё ещё привыкал к небу, к этой новой, дерзкой свободе. Ветер, который только что хлестал Айшу по лицу, теперь казался почти ласковым — он кружил вокруг них, как невидимый свидетель, и уносил прочь последние отголоски города.

И тут из люка, из глубины корабля, поднялся Эрл. Он замер на мгновение, увидев её — стоящую у борта, с растрёпанными волосами, с лицом, на котором ещё не высохли капли ветра, будто слёзы, которых она не успела пролить. В его глазах мелькнуло сначала неверие, потом — что-то похожее на ужас, а следом за ним — такое острое, такое невыносимое счастье, что оно почти ослепило его.

— Айша… — прошептал он, и это имя прозвучало не как слово, а как молитва, которую он повторял годами, не смея произнести вслух. — Я не хотел… я не должен был брать тебя с собой. Я хотел улететь один, чтобы не ломать твой мир, чтобы не лишать Кимраду её королевы. Чтобы Али… чтобы Сахиб… чтобы всё осталось хоть немного правильным.

Но он не успел договорить. Айша сделала шаг к нему — один-единственный шаг, но в нём было столько решимости, столько отчаянной правды, что он не смог бы её остановить, даже если бы захотел. И она бросилась к нему, не думая о достоинстве, не думая о том, что королева не должна так спешить, так отчаянно искать чьих-то рук. Она просто знала: если не сейчас, если не в эту секунду, когда между ними нет стен, нет стражи, нет трона и закона, — то никогда.

Они столкнулись не просто телами — столкнулись две жизни, два одиночества, два долгих молчания, которые наконец нашли способ заговорить. Их объятия были такими крепкими, будто каждый из них боялся, что другой растворится, исчезнет, как утренний туман над каньонами. Эрл сжимал её так, словно пытался удержать не только её, но и весь мир, который грозил снова разорвать их в разные стороны.

А потом он поцеловал её. Не осторожно, не боясь обидеть или оскорбить, а так, как целуют, когда больше нет причин сдерживаться. В этом поцелуе была вся его тоска по тем дням, когда он лишь издали смотрел на неё, когда ловил её тень на балконе и считал это счастьем. Вся его боль от того, что он не мог подойти, не мог сказать ни слова, не мог даже коснуться её руки. И вся его надежда на то, что теперь, когда они наконец вместе, ничто не сможет их разлучить.

Айша ответила на поцелуй — сначала будто не веря, что это происходит, что это не сон, не игра ветра и света. А потом — всё смелее, доверчивее, отдавая в этом движении всю ту нежность, которую годами прятала за спокойствием королевы, за сдержанными кивками, за тихими распоряжениями. Она прижималась к нему так, будто хотела запомнить каждую черту, каждый вдох, каждую неровность его дыхания, чтобы, если вдруг небо решит их разлучить, у неё осталось хотя бы это.

Когда они наконец разомкнули объятия, чтобы просто посмотреть друг на друга, мир вокруг будто стал тише. Даже ветер, казалось, перестал рвать паруса и теперь лишь ласково перебирал пряди их волос. Эрл провёл ладонью по её щеке, стирая невидимую пыль дороги, и прошептал:

— Прости, что забрал тебя. Прости, что нарушил равновесие Кимрады. Но я не смог оставить тебя там. Не смог снова смотреть, как ты стоишь на балконе, такая прекрасная и такая недосягаемая, и знать, что я ничего не могу сделать.

Айша прижалась лбом к его груди, слушая, как ровно и сильно бьётся его сердце — совсем не так, как у тех, кто привык к дворцовым интригам и холодным приказам.

— Ты не забрал меня, — тихо сказала она, не поднимая глаз, но с такой уверенностью, что каждое слово звучало как истина. — Я сама пришла. Потому что знала: если я останусь, ты попадёшь в ловушку. Потому что не могла позволить, чтобы тебя заковали в цепи. И потому что… потому что я тоже не могла больше жить, не сказав тебе ни слова. Не коснувшись тебя.

Эрл снова обнял её, на этот раз не так отчаянно, а бережно, будто держал в руках что-то бесконечно хрупкое. Он уткнулся носом в её волосы, вдыхая запах сада, который всегда витал вокруг неё, — запах сухих трав, тёплого камня и чего-то такого родного, что у него сжималось сердце.

— Мы не знаем, куда летим, — прошептал он. — Мы не знаем, что ждёт нас впереди. Но пока мы вместе, пока я могу держать тебя вот так, мне не страшно.

Айша подняла голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было прежней тяжести дворцовых обязанностей, не было холодного расчёта, не было страха перед будущим. Только спокойная, глубокая уверенность женщины, которая сделала свой выбор и готова нести за него ответственность.

— Тогда лети, Эрл, — сказала она тихо, но твёрдо. — Веди корабль туда, где мы сможем просто быть. Где не нужно будет прятать наши чувства и бояться каждого слова. Где Али однажды сможет нас найти, если захочет.

Он улыбнулся — впервые за долгое время по-настоящему, без горечи, без тени вины. И, не выпуская её из объятий, повернулся к штурвалу. Паруса поймали ветер, механизмы тихо зашептали, принимая новые команды, и корабль, будто почувствовав, что на его борту теперь есть не только цель, но и смысл, рванул вперёд, рассекая облака.

Город давно исчез из виду. Кимрада осталась где-то внизу, среди песков и каньонов, среди фонтанов, в которых всё ещё журчала вода. Но здесь, на высоте, где небо становилось бесконечным, начиналась другая история. История двух людей, которые наконец позволили себе быть счастливыми.

Когда весть наконец добралась до Сахиба — не в виде спокойного доклада, а в виде сбивчивого лепета перепуганного стражника, который едва смог выговорить слова, — падишах будто перестал быть человеком и превратился в бурю.

Он стоял посреди тронного зала, белый от ярости, и каждое его движение было резким, как удар хлыста. Он швырнул на пол серебряный кубок — тот покатился по мозаике, звеня, будто смеясь над этой нелепой, внезапной беспомощностью. Потом он опрокинул стол с картами, и свитки, скрученные с такой тщательностью, рассыпались по полу, как мёртвые птицы.

— Где она?! — выкрикнул он, и голос его, обычно сдержанный, теперь раскатился по залам, заставляя дрожать даже тех, кто привык к его гневу. — Где королева?!

Стражник попятился, будто хотел слиться со стеной, стать невидимкой.

— Мой повелитель… корабль… он поднялся в небо… Эрл… и с ним… с ним Айша…

Сахиб замер. На мгновение весь его гнев будто застыл, превратившись в ледяную глыбу, которая сковала его изнутри. Он понял. Не сразу, но понял.

Айша была не просто его женой. Она была символом. В её жилах текла кровь прежних правителей Кимрады — тех, кого народ помнил и чьё имя до сих пор шептали в храмах. Пока она стояла рядом с ним, пока её лицо видели на балконах, пока она принимала просителей и тихо, но твёрдо смягчала его самые жестокие указы, власть Сахиба казалась не узурпаторской, а законной. Она была тем клеем, что скреплял его трон. Без неё этот трон начнёт рассыпаться. Не сегодня, не завтра, но постепенно, день за днём, люди начнут сомневаться. Сначала в справедливости его решений, потом в самом его праве сидеть на этом троне. И тогда радость от воды в фонтанах, от оживших улиц, от первых счастливых криков станет лишь воспоминанием, которое никто не захочет беречь.

Он обхватил голову руками, будто пытался удержать мысли, которые разлетались, как испуганные птицы.

— Нет… нет… этого не может быть…

И в этот момент в зал вошла Заина. Она не бежала, не торопилась, не пыталась казаться встревоженной. Она шла спокойно, будто знала, что именно сейчас её время. В её глазах не было страха — только холодный, острый расчёт.

— Мой повелитель, — проговорила она тихо, но так, что её голос прозвучал в зале громче любого крика. — Сейчас нельзя показывать слабость. Нельзя, чтобы люди узнали, что королева исчезла. Пока они радуются воде, пока их сердца полны благодарности, мы должны удержать эту тишину.

Сахиб посмотрел на неё, будто впервые увидел. В нём не было ни гордости, ни высокомерия — только растерянность человека, который вдруг понял, что земля под ногами стала зыбкой.

— Что ты предлагаешь? — прошептал он, и в этом вопросе было столько уязвимости, что Заина едва сдержала улыбку.

— Мы сохраним это в тайне, — сказала она твёрдо, шагнув ближе, но не настолько, чтобы нарушить дистанцию, необходимую для уважения к власти. — Никто не должен знать, что Айши нет во дворце. Пусть думают, что она отдыхает, что ей нездоровится, что она занята делами. Но ни один человек, ни один слуга, ни один стражник не должен произнести её имя вслух.

Она сделала паузу, давая ему время осознать её слова, а потом продолжила:

— Всех, кто хоть краем уха слышал о корабле, о побеге, о том, что Эрл увёз королеву, — всех их в тайные казематы. Пусть там они посидят, пока буря не уляжется. Никого не впускать и не выпускать без моего личного распоряжения и тщательного допроса. Каждый, кто попытается пройти через ворота, должен быть обыскан.

Сахиб слушал, и в его глазах постепенно возвращалась твёрдость — но уже не его собственная, а заимствованная, отражённая от её уверенности.

— А если кто-то начнёт догадываться? — проговорил он глухо.