Эрл. Ветры Кимрады

Один из мастеров, проходя мимо, коротко кивнул ему:

— Сделаем, господин. Как надо сделаем.

И Эрл понял: ему не нужно кричать, не нужно стучать кулаком по столу. Его слушают не потому, что он начальник. Его слушают, потому что он знает, как сделать правильно.

Ветер снова рванул с каньона, швырнув в лицо горсть пыли, но Эрл даже не поморщился. Он смотрел, как последний лифт уходит вниз, как площадка пустеет, оставляя только следы ног, разбросанные чертежи и ощущение, что сегодня началось что-то большее, чем просто строительство водопровода.

Сегодня началось укрощение бездны.

На дне каньона царил иной мир — тяжёлый, тёмный, наполненный грохотом и движением. Сюда почти не доходил дневной свет: он застревал где‑то наверху, в изломах скал, и до низа добирался лишь редкими косыми полосами, будто пытался заглянуть в запретную кузницу самой земли.

Воздух был влажным и холодным, пропитанным запахом мокрого камня и горячего металла. Повсюду грохотала вода: стремительные потоки неслись между валунами, вздымая брызги, которые оседали на механизмах маслянистой плёнкой. Огромные острые камни торчали из русла, как зубы древнего зверя, а между ними, там, где течение чуть успокаивалось, рабочие возводили первые узлы водозаборной системы.

Здесь всё было впечатляюще: массивные чугунные рамы, соединённые толстыми заклёпками; медные трубки, переплетённые, как вены; зубчатые колёса, вращающиеся от напора воды; паровые редукторы, шипящие паром, будто живые существа. Механизмы перераспределения гравитационных потоков выглядели особенно странно: тяжёлые маятниковые регуляторы, подвешенные на цепях, и массивные противовесы, которые должны были «уравновешивать» напор воды, заставляя её течь вверх вопреки привычному порядку вещей.

Люди работали в полумраке, при свете масляных фонарей, чьи огоньки дрожали от вибрации земли и ветра. Они ползали по мокрым камням, цеплялись за скобы, вбитые в скалы, передавали друг другу тяжёлые детали, кричали, чтобы услышать хоть слово сквозь рёв воды. Работа была опасной: один неверный шаг — и человека могло унести течением, один промах с тяжёлой деталью — и она могла кого‑нибудь покалечить.

Эрл двигался среди этого хаоса легко и уверенно, будто сам каньон был ему домом. Он не скользил там, где другие теряли равновесие, не спотыкался о камни, которые казались непреодолимыми. Он знал, как ставить ногу на скользкий выступ, как использовать инерцию, чтобы перепрыгнуть через бурлящий поток, как держаться за едва заметные выступы.

Он подходил к каждому узлу, проверял крепления, кивал или указывал на недочёты, и рабочие тут же исправляли их. Его движения были экономными, точными, лишёнными суеты. Казалось, он не просто понимает, как устроены механизмы, — он чувствует, как они хотят работать, и помогает им раскрыться.

В какой‑то момент раздался крик. Один из молодых рабочих, торопясь закрепить тяжёлую раму, оступился на мокром камне. Его нога поехала, он взмахнул руками, пытаясь удержаться, но течение уже схватило его за сапоги, потянуло к самому опасному месту — к водовороту, где вода кружилась в бешеной спирали, грозя утащить человека на дно.

— Держи! — закричали сразу несколько голосов, бросая верёвки, но расстояние было слишком большим, а поток — слишком сильным. Верёвки падали мимо, а парень уже почти исчез под пеной.

И тут Эрл рванулся вперёд. Он прыгнул с камня на камень, не глядя под ноги, будто знал каждый выступ наизусть. В один миг он оказался у самого края водоворота, протянул руку и схватил рабочего за запястье — крепко, железной хваткой, не давая воде забрать его.

— Держись! — рявкнул он, упираясь ногами в скользкий валун, отклоняясь назад, чтобы уравновесить рывок течения.

Рабочие бросились к ним, накинули верёвку, обвязали парня, и совместными усилиями вытянули его на относительно безопасный выступ. Парень лежал, тяжело дыша, вода стекала с него ручьями, а в глазах застыл ужас.

— Ты жив, — коротко сказал Эрл, помогая ему сесть и прислониться к камню. — Жив. Это главное.

Парень кивнул, не в силах выговорить ни слова.

Вокруг на мгновение стало тише. Даже вода будто приглушила свой рёв. Рабочие смотрели на Эрла не просто с уважением — с восхищением. Тот, кто только сегодня утром не знал, как отдать приказ, сейчас спас одного из них, не раздумывая, не колеблясь, будто это было самым естественным делом на свете.

Один из старших мастеров, седой и крепкий, с лицом, изрезанным шрамами и морщинами, подошёл к Эрлу и положил ему руку на плечо.

— Ты не просто инженер, — проговорил он, перекрывая шум воды. — Ты наш человек.

Эрл чуть наклонил голову, не отводя взгляда от механизмов, будто не хотел принимать похвалу, но и не собирался её отвергать.

— Давайте закончим работу, — сказал он спокойно. — Пока свет ещё есть. Пока камни не стали ещё скользче.

И работа закипела снова. Люди двигались быстрее, увереннее, зная, что рядом есть тот, кто не даст им пропасть. Эрл снова пошёл вдоль узлов, проверяя крепления, подсказывая, где усилить, где перестроить. Он не командовал громко, не кричал, но его слушали. Его слово стало законом не потому, что он был главным, а потому, что оно спасало жизни.

А наверху, в дворцовом саду, Айша стояла у каменной балюстрады, глядя вниз, туда, где на краю каньона громоздились механизмы, а внизу, в полутьме, мелькали огоньки фонарей и двигались крошечные фигурки людей. Сад был устроен так, что отсюда открывался отличный вид на стройку — будто сама природа подстроила этот балкон как сцену, на которой разыгрывалась великая драма.

Весть о том, как Эрл спас рабочего, дошла до неё быстро: слуги шептались, стражники пересказывали друг другу, и даже садовник, подрезавший розы, вдруг замер и пробормотал: «Говорят, чужеземец прямо в пасть водовороту прыгнул… и вытащил парня».

Айша не верила до конца, пока не увидела его сама. Вот он поднялся наверх по скрипучей лестнице лифта, мокрый, перепачканный в саже и глине, но с той особой собранностью, которая бывает у человека, только что победившего стихию. Его плечи были напряжены, волосы прилипли ко лбу, а лицо горело от ветра и работы.

Она смотрела на него, и сердце у неё билось чуть быстрее обычного. Ей нравился этот контраст: в нём не было показной бравады, но была та тихая сила, которая не требует слов. Он был молод, крепок, разгорячён работой — и в этом его живом, настоящем облике было что‑то, от чего у неё невольно вспыхнул румянец на щеках. Она попыталась скрыть его, опустив взгляд к цветам, но румянец не прятался.

А неподалёку, в тени кипарисов, притаился шпион Заины — тот самый Рахим, что следил за каждым шагом Айши. Он стоял неподвижно, сливаясь с тенью, и видел всё: и как королева застыла у балюстрады, и как вспыхнули её щёки, и как она, сама того не замечая, чуть подалась вперёд, будто хотела быть ближе к тому, кто сейчас внизу укрощал воду и камни.

Рахим ничего не записывал, но запоминал каждое движение. Он знал: такие мелочи стоят дороже любых документов.

Когда Айша наконец отвернулась и пошла вглубь сада, Рахим скользнул прочь, растворяясь в зелени, чтобы позже передать Заине одну короткую, но важную фразу: «Королева смотрит на него. И ей не всё равно».

Заина выслушала это с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Она сидела в своих покоях, где свет ламп был мягким, а тени — длинными и послушными. Для неё Эрл не был угрозой. Напротив, он становился важной частью её плана, о котором пока никто не знал. Пусть Айша тянется к нему — пусть в её взгляде будет этот живой огонь. Пусть она делает маленькие, едва заметные шаги в его сторону. Это сделает её уязвимой. Это даст Заине рычаг, которым она сможет осторожно, без крови, без громких скандалов, повернуть ход событий так, как нужно ей.

— Хорошо, — тихо сказала Заина, когда Рахим закончил доклад. — Пусть всё идёт, как идёт. Пусть она смотрит. Пусть надеется. А мы будем ждать нужного момента. В мыслях её уже выстраивалась тонкая, изящная цепочка событий, где Эрл был не препятствием, а звеном — тем самым, что соединит всё воедино.

С этого дня утро в дворцовом саду стало для Айши ритуалом. Ровно в тот час, когда первые лучи солнца касались края каньона, она выходила на балкон — не спеша, будто просто хотела вдохнуть прохладу, но на самом деле искала взглядом одну фигуру среди десятков других.

Эрл спускался вниз первым. Он появлялся на площадке у лифтов, на мгновение замирал, вглядываясь в бездну, будто проверял: не изменилась ли она за ночь, не стала ли опаснее. И в этот миг он поднимал глаза — не прямо на балкон, а чуть выше, туда, где сад обрывался в каменную балюстраду. Он не мог позволить себе дольше смотреть. Не мог даже чуть заметно кивнуть. Но он смотрел. И она знала: он смотрит.

А вечером, когда солнце уже садилось и тени вытягивались по дну каньона, Эрл поднимался наверх. Усталый, перепачканный, с потемневшими от пыли и воды волосами, он будто становился ещё живее — в нём было столько движения, столько силы, что даже издалека казалось: он светится изнутри. И снова на миг он задерживал взгляд на балконе. И снова — только миг.

Они не могли встретиться. Не могли поговорить. Не могли даже взмахом руки поприветствовать друг друга. Это было запрещено, немыслимо, смертельно опасно. Сахиб не терпел вольностей, а тем более — нарушения границ между миром дворца и миром простых людей. Одна только встреча, один разговор наедине — и любого причастного казнили бы, не разбираясь, кто прав, кто виноват.

Но у них были глаза. И в этих взглядах умещалось всё: и тоска, и надежда, и робкое обещание чего-то большего. В его взгляде была благодарность за то, что она смотрит, за то, что ждёт, за то, что верит в него. В её взгляде — тихая просьба: «Не сдавайся. Держись. Ты справишься».

Айша старалась выглядеть красиво — не для придворных, не для Сахиба, а для него. Она выбирала платья из тонкого шёлка, которые ловили свет и делали её силуэт почти невесомым. Причёску укладывала так, чтобы ветер мог играть прядями, не разрушая изящества. Она оживала на глазах, как оживает засохший цветок, когда к его корням наконец добирается влага. Её глаза стали ярче, улыбка — легче, даже походка изменилась: в ней появилась та лёгкая пружинистость, которая бывает у человека, который ждёт чего-то хорошего.

Она думала, что её видит только он. Что эти мгновения принадлежат лишь им двоим. Но за её преображением наблюдал ещё один человек.

Рахим, шпион Заины, стоял в тени кипарисов и видел всё. Он замечал, как она замирает у балюстрады, как её пальцы сжимают камень, как вспыхивает румянец на щеках, когда Эрл поднимает голову. Он видел, как она каждый раз чуть подаётся вперёд, будто хочет преодолеть эту пропасть одним шагом. И он докладывал обо всём Заине.

Заина слушала, не перебивая, и в её глазах загорался холодный, расчётливый огонь. Для неё это было не просто наблюдение — это был ключ.

— Пусть смотрит, — шептала она, будто убеждая саму себя. — Пусть надеется. Пусть верит, что эти взгляды — их тайна.

Для Заины Эрл не был угрозой. Он был рычагом. А Айша — пешкой, которая сама не знает, как сильно хочет вырваться из клетки.

И Заина хотела, чтобы они встретились. По-настоящему. Чтобы между ними вспыхнуло пламя, которое уже нельзя будет потушить словами и приказами. Чтобы Айша решилась сбежать вместе с ним — от тоски, от тяжести дворцовых стен, от ледяного спокойствия Сахиба. Чтобы она сбежала навсегда, оставив трон пустым, а Заине — свободу действовать.

Одна встреча. Один разговор. Один шаг за пределы дозволенного. Этого будет достаточно.

И Заина начала готовить эту встречу. Тихо, незаметно, шаг за шагом. Она не торопилась: спешка могла всё испортить. Она ждала подходящего момента, когда желание Айши станет сильнее страха, а усталость Эрла от одиночества — острее осторожности.

Пока же она наблюдала, как день за днём Айша расцветает на балконе, а Эрл, поднимаясь из каньона, всё дольше задерживает взгляд на садовой балюстраде. И улыбалась про себя, потому что знала: рано или поздно этот взгляд станет чем-то большим, чем просто взгляд.

Глава 3

Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени легли поперёк дворцовых галерей. В боковом зале, где Айша проводила приёмы, было тихо, только изредка слышался чей-то сдержанный вздох или шёпот. Здесь не было парадного блеска — только простой стол, скамьи вдоль стены и запах сухих трав, который всегда витал в этих покоях.

Айша сидела прямо, стараясь держать лицо спокойным и доброжелательным, хотя внутри всё сжималось от усталости: просителей было много, а сил оставалось всё меньше. Рядом, чуть позади, стоял Али. Он старался вести себя как подобает сыну королевы — не ёрзать, не шептать, не вытягивать шею. Но глаза у него всё равно горели любопытством, а в голове, наверное, снова крутились истории про Эрла.

В зал вошёл фермер. Он был худой, с обветренным лицом и руками, покрытыми трещинами, будто сама земля оставила на нём свои следы. Одежда его была изношена, а взгляд — тяжёлым, как камень. Он поклонился низко, почти до пола, и голос его звучал глухо, без надежды:

— Ваше величество… простите, что тревожу. Но у меня больше никого нет, к кому пойти. Песчаная буря пришла внезапно, будто сама пустыня решила нас наказать. Она смела посевы, уничтожила корма. Скотина, та малая, что у меня была, погибла. А у меня большая семья: жена, шестеро детей, родители старые… Мы голодаем. Если не будет помощи, к зиме не все доживут.

Айша слушала, и в груди у неё становилось тяжело. Она не могла смотреть на человека, который стоит перед ней, словно последняя надежда, и знать, что эта надежда может не оправдаться.

— Я помогу, — тихо, но твёрдо сказала она, и голос её прозвучал в зале как обещание, которое она обязана сдержать. — Я распоряжусь, чтобы вам выдали зерно и корм для скота, если ещё можно кого-то спасти. И ещё — пусть мастера проверят, можно ли укрепить ваш дом, чтобы следующая буря не добралась до вас.

Фермер снова поклонился, и на этот раз в его поклоне было не только уважение, но и облегчение, почти слёзы.

— Спасибо, ваше величество. Спасибо… вы спасли нас.

Когда он ушёл, Айша на мгновение опустила голову, собираясь с силами. Али подошёл к ней и тихо спросил:

— Мама, ты всегда так делаешь? Помогаешь, когда другим всё равно?

— Не всегда получается помочь, — ответила она, погладив его по плечу. — Но я стараюсь.

— А Эрл тоже так делает, — прошептал Али. — Он ведь не думает о себе. Он спасает людей.

Айша хотела улыбнуться, но улыбка не получилась.

— Пойдём, Али. Мне нужно поговорить с падишахом.

В тронном зале было холодно, хотя солнце ещё грело дворцовые стены. Сахиб сидел на троне, не глядя на Айшу, будто она была не его женой и королевой, а просто очередной просительницей. Перед ним лежали свитки, и он перебирал их, не спеша, как человек, которому чужды чужие беды.

Айша остановилась на положенном расстоянии и поклонилась.

— Мой повелитель. Сегодня ко мне на приём пришёл фермер. Песчаная буря уничтожила его посевы, корма, погубила скотину. Его семья голодает. Я обещала ему помощь. Прошу, позвольте выделить зерно из казны. Это немного, но это спасёт их от голода.

Сахиб наконец поднял глаза, но в них не было ни сочувствия, ни интереса.

— Ты обещаешь слишком легко, Айша. Стоит дать зерно одному, как завтра придут сотни. Каждый будет рассказывать про бурю, про голод, про несчастье. Кто проверит, правда это или ложь? Кто скажет, действительно ли они бедствуют или просто хотят обогатиться за счёт казны?

Айша сжала пальцы в кулаки, пряча их в складках платья.

— Я верю ему. Я вижу, что он говорит правду.

— Твоя вера — не доказательство, — холодно ответил Сахиб. — А казна — не милостыня. Я не стану тратить деньги на каждого, кто пришёл со слезой. Это слабость, а не милосердие.

Она хотела возразить, хотела напомнить, что милосердие — тоже сила, что народ помнит такие поступки. Но слова застряли в горле. Она поняла: для Сахиба это слишком мелкая проблема. Для него вообще почти все человеческие беды были мелкими, недостойными внимания правителя.

— Простите, мой повелитель, — произнесла она ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не хотела обременять вас.

Она повернулась, чтобы уйти, и в этот момент из-за спинки трона показалась Заина. Она двигалась бесшумно, как тень, и остановилась рядом с Сахибом, склонившись к нему и что-то тихо нашёптывая. Айша не слышала слов, но видела, как меняется выражение лица падишаха: из холодного и отстранённого оно становилось чуть мягче, будто кто-то поднёс к нему огонёк.

— Хорошо, — неожиданно произнёс Сахиб, и голос его прозвучал так, будто он делает одолжение не Айше, а кому-то другому. — Выдай ему зерно. Пусть это будет из твоих личных запасов, если хочешь. Но не проси больше о таком. У меня нет времени на каждую беду.

Заина снова склонилась, будто подтверждая, что всё будет сделано, и только потом подняла глаза на Айшу. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но Айше казалось, что это просто маска.

Айша снова поклонилась, стараясь сохранить достоинство, и вышла из зала. Али шёл рядом, но даже он сегодня молчал, чувствуя, как тяжело на сердце у матери.

Когда они отошли на безопасное расстояние, Заина догнала их в галерее. Она шла быстро, но не торопливо — так, как ходят люди, привыкшие, что их слушают.

— Айша, прости, что так вышло, — сказала она мягко, будто искренне сожалея. — Я хотела помочь. Я видела, как ты старалась, и подумала, что если я скажу пару слов, он согласится. Я не хотела тебя унизить.

Айша остановилась и посмотрела на неё. В её глазах не было гнева, но была усталость — та, которая приходит, когда понимаешь, что твои слова ничего не значат, а чужие могут решить всё.

— Спасибо за помощь, — проговорила она сдержанно. — Но впредь, пожалуйста, не вмешивайся. Я сама справлюсь.

— Прости, — снова повторила Заина, и в её голосе прозвучало то, что Айша раньше не замечала: умение быть убедительной, умение казаться искренней, даже если это не так. — Я правда хотела как лучше.

Айша кивнула, не потому, что поверила, а потому, что не хотела продолжать этот разговор.

— Пойдём, Али, — сказала она сыну, и они пошли дальше по галерее, туда, где было тише и где можно было хоть ненадолго забыть, что королева — это не та, кто спасает, а та, чьи просьбы могут даже не услышать.

А Заина осталась стоять на месте, провожая их взглядом. В её душе не было сожаления. Она знала, что сделала всё правильно. Унизить Айшу, показать ей её место, усилить раскол между ней и Сахибом — и при этом остаться в её глазах почти союзницей. Почти подругой. Той, кто «хотел как лучше».

Теперь, когда доверие Айши было чуть поколеблено, но ещё не разрушено, Заина могла осторожно, шаг за шагом, подталкивать её к тем решениям, которые были нужны ей самой.

И она знала: рано или поздно Айша вспомнит этот разговор. Вспомнит, как Сахиб отвернулся от её просьбы, как равнодушно отмахнулся от чужой беды. И тогда, когда в её груди станет совсем холодно, она вспомнит и другое: что есть человек, который смотрит на неё с балкона сада, что есть тот, кто прыгнул в водоворот и вытащил человека, что есть кто-то, кто видит в ней не королеву, а женщину. И вот тогда Заина сделает свой следующий шаг.

В духане было шумно, но в их углу шум будто разбивался о невидимую стену. Эрл сидел, ссутулившись, и крутил в пальцах кружку, не делая глотка. Лира смотрела на него внимательно, без суеты — она давно научилась ждать, пока человек сам выпустит слова наружу.

— Сил нет, Лира, — проговорил он наконец, не поднимая глаз. — Каждое утро встаю с мыслью о ней. И ложусь спать — с той же мыслью. Дважды в день я ищу её взглядом на балконе. И каждый раз боюсь: вдруг сегодня её не будет. Вдруг я подниму глаза, а там пусто.

Лира чуть наклонила голову, но ничего не сказала. Пусть говорит. Пусть выпустит это из груди, иначе оно задушит его раньше, чем он достроит водопровод.

— А она приходит, — продолжил Эрл, и в его голосе прозвучала тихая, горькая радость. — Каждый раз. Стоит там, лёгкая, будто не из этого мира. Недосягаемая. Я хотел бы быть ветром, чтобы играть с её волосами. Хотел бы быть тенью, чтобы скользить рядом. Даже растениям в её саду повезло больше: они видят её ближе и дольше.

Он сжал кружку так, что побелели костяшки.

— Я построил систему кранов. Никто не догадывается. Все мне доверяют, все считают, что я строю только то, что нужно для водопровода. А на деле там есть один хитрый узел. Стоит дёрнуть за рычаг — и механизм сработает. Он поднимет меня от края каньона прямо в сад. Не наверх, не через ворота, не по дороге. Прямо туда, где она бывает по утрам.

Лира резко выпрямилась.

— Эрл.

— Знаю, — он поднял глаза, и в них была усталость пополам с отчаянием. — Знаю, что это безумие. Но я больше не могу просто смотреть.

— Это не безумие, — жёстко сказала Лира. — Это самоубийство. Ты дёрнешь за рычаг, окажешься в саду, и что дальше? Стража заметит в ту же секунду. Сахиб не станет разбираться, зачем ты там. Для него это не романтика, это оскорбление власти. Наглая выходка, которую нельзя оставить без наказания. И тогда — только побег. А куда ты побежишь? С кем? И что будет с теми, кто тебе поверил, кто работает под твоим началом?

Эрл молчал, будто взвешивал каждое её слово.

— Ты думаешь, я не понимаю? — прошептал он. — Но когда я вижу её… мне кажется, что весь этот мир становится чуть светлее. И я хочу хоть раз сказать ей что-то не взглядом, а словами. Хоть раз не прятаться.

В этот момент в духане, проскользнув между столами, к ним подбежал Али. Он был взъерошен, будто бежал через полгорода, а в глазах — тот самый живой огонь, который бывает у детей, когда они делают что-то запретное и от этого чувствуют себя почти героями.

Эрл вскочил, едва не опрокинув кружку.

— Али! Что ты тут делаешь? Тебя же ищут! Стража наверняка уже подняла тревогу!

Мальчик помотал головой, переводя дух.

— Не ищут. Отцу нет дела. Он неделями меня не видит. А мама… мама очень расстроена.

Эрл снова сел, медленно, будто из него разом ушла вся сила.

— Расстроена? Изза чего?

Али огляделся, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и придвинулся ближе.

— Она просила падишаха помочь одному фермеру. Буря всё уничтожила, семья голодает. Мама обещала помочь. А он… он не захотел. Сказал, что это слишком мелко, что нельзя тратить казну на каждого. А потом Заина что-то шепнула ему, и он согласился. Но так холодно, будто маме вообще не стоило просить.

Лира тихо выдохнула, будто слова мальчика ударили её в самое сердце.

— И твоя мама ушла расстроенная?

— Да, — кивнул Али, и голос у него дрогнул. — А потом Заина догнала её и сказала, что хотела как лучше, что просто хотела помочь. Но мама не поверила. Я видел. Ей было больно.

Эрл сидел, сжав кулаки, и смотрел в одну точку. В нём поднималось что-то тяжёлое, горячее, и это чувство было не про любовь, а про гнев — тихий, но острый, как лезвие.

— Значит, её используют, — прошептал он, скорее себе, чем остальным. — Её доброту, её желание помогать — всё это просто инструмент, чтобы укрепить его власть. А она… она просто хочет спасти людей.

Али посмотрел на него с надеждой, будто ждал, что Эрл сейчас скажет: «Я всё исправлю».

— Ты ведь тоже помогаешь людям, правда? — спросил мальчик тихо. — Ты не думаешь о себе. Ты просто делаешь то, что правильно.

Эрл медленно кивнул.

— Делаю. Но не всегда этого достаточно.

Лира накрыла ладонью его руку, крепко, по-дружески.

— Достаточно, чтобы не дёргать за тот рычаг. Сейчас — достаточно. Ты помогаешь здесь. Ты строишь водопровод, ты спасаешь рабочих, ты делаешь мир чуть лучше. И это важно. А если ты сорвёшься и пойдёшь туда, где тебя не ждут… если ты нарушишь правила ради одного взгляда… ты не поможешь Айше. Ты только сломаешь всё, что строишь.

Эрл посмотрел на неё, потом на Али, который смотрел на него так, будто он был не просто инженером, а кем-то вроде легенды. И он вдруг понял: перед ним сидят двое, кто верит в него. И ради них он не должен делать глупостей.

— Ладно, — тихо сказал он, и в этом «ладно» было обещание, которое он давал прежде всего себе. — Я не стану дёргать за рычаг. Пока не стану.

Али улыбнулся, будто гора свалилась с его плеч.

— Тогда расскажи мне про водопровод. Про то, как вода идёт вверх. Ты ведь знаешь все секреты.