Июльские были

Держит в пухленьких губках невесть откуда взявшийся цветочек ромашки. Который она тут же берёт в руки, и, сосредоточив внимание на нём, срывает лепесточки, эти символы чистоты, и, кажется, что-то шепчет,… шепчет при этом, а затем, выпустив остатки цветка из пальчиков, искоса и загадочно бросив взгляд, уверенно молвит: «Ну, что ж, ведите….»

Что я расцениваю – в гости. И Катя не протестует….

* * *

Так и идём к моему саду с дощатым зелёным домиком. Я, зрелый мужик и две юные особы, волею судьбы повязанные этим горячим днём слабенькой ниточкой нечаянного знакомства и начавшегося приключения, принявшего чуть ли не трагический оборот и, к счастью – слава Богу, с благоприятным исходом. И от этого - нам всем хорошо.

Раскрываю перед гостьями калитку: «Добро пожаловать!».

- Ой, какая прелесть! – восхитилась Катя, увидев цветущие кусты пионов, ромашек, ухоженные кусты картошки, грядки. Лика на это отреагировала сдержанно, разглядывая и домик дощатый, и большую сосну со скворечником.

Девушки в купальниках уселись на прогретую солнцем деревянную скамью перед домиком. Я взял стеклянную вазу и пошёл к клубничным грядкам. Катя бросилась рассматривать цветы и пчёлок на них. Вернулся с полной вазой клубники, приглашая в домик. Под «охи» и «ахи», « можно ли ещё» девушки мигом расправились с клубникой, и вышли на крылечко Я возился с печуркой у домика, готовя чай - гости ведь. Сделал салат из огурчиков и зелени, бутерброды с салом и шпротами, что оказались под рукой. Приглашение откушать было принято восторженно, и все блюда пошли на «ура». Особенно – чай из листьев бадана и барбариса, клубники, смородины и малины. За столом гостьи подтрунивали друг над другом по случаю сегодняшнего « спасения на водах». Много было шума и хохота, счастливого смеха, пока Катя не попросила прочесть что-нибудь стихотворений. Она имела мою первую книгу.

Я начал читать из старых, ранних. Катя слушала с интересом и восхищением, и аплодировала на каждое стихотворение.

Лика слушала тоже с интересом, только с несколько затаённым, настороженным, а в пальчиках с крашеными ноготками опять держала цветочек ромашки, вращая его туда-обратно. Она тоже хлопала, но, кажется, не так восторженно. Однако, ещё и взглядом дополняя значимость услышанного. Как бы исследуя и спрашивая – а чего вы ещё стоите, голубчик? - говорили её синие теперь глаза.

Вот я закончил чтение, и после всплесков двух пар девичьих рук неожиданно настала неудобная пауза. Лика смотрела куда-то поверх меня, а Катя и вовсе – в раскрытую дверь веранды, где кипела жизнь зелёного мира со своими обитателями. День был будний, и на улице ещё не было соседей - ни ближних, ни дальних, ни транспорта, ни голосов, ни звуков присутствия людей. Приятное летнее утро – едва ли начало второй половины дня. Первозданного, благоуханного… не очень жаркого после длительного купания. А сколько событий за короткий отрезок времени!

- Да… - сказала Лика неопределённо, - хорошо-то как, и… ти-и-хо, - нарушив молчание, не беря во внимания звуки природы, и поднялась со стула.

Залетел в раскрытую дверь большущий шмель, она отпрянула, отмахнулась. Катя храбро изловила его на окне голыми пальчиками за крылышки, отпустила с крылечка.

- Да, - повторила она, - хорошо, когда всё хорошо кончается, - следя за взвившимся шмелём, многозначительно взглянув на Лику.

Я предложил девушкам полакомиться ещё ягодой. Они пошли, но тут же и вернулись. Убрали со стола, в бочке у крыльца вымыли посуду, составляя её на расстеленную газету для просушки. Пошли по участку. Спустя немного пришла Лика, уселась рядышком на солнечную скамейку, протянув тарелку полную клубники: «Спасибочко, а это вам…. А у Катиной бабушки только картошка да малина на участке».

Повернулась, смотрит: «Стихи ваши – прелесть, понятные, чистые. Вы ловкий и добрый, утопла бы я без вас - реки испугалась. Могла и с вами вместе….»

В чистых глазах на милом личике откровенность и - никакой игры. Юная девочка, почти ребёнок, опять. Чистая девочка из хорошей обеспеченной семьи….

- Вам скоро на пенсию? а домика лучше не построили. У нас дача… настоящая. И недалеко озеро. Там плаваю. А в реке незнакомой как-то… - помолчала, застыв взглядом, призналась, - страшно – под тобою глубина…

В упор смотрит. Что ей ответить на упрёк за домик мой неказистый, на её признание, что «страшно»? Она уже смотрит в другой конец, где банька: «А это у вас что?».

- Да банька, - отвечаю я, вставая в тень домика.

- Банька, – оживилась Лика, - а можно взглянуть? Я люблю и попариться….

Меня это несколько удивило - это же другое поколение …

Веду Лику к баньке мимо Кати, которая разглядывает божью коровку на капустном листе, и в ладошке у неё пяток таких же разных размеров. Она улыбается: «Куда вы?». Идёт за нами. Я раскрываю дверь тесной баньки, где в раздевалке беспорядок. Но в парилке-то всё при месте: прибрано, и воды полный бачок, а в печи дрова.

Лика со знанием дела осматривает: « Уютно-то, а можно истопить? И венички свежие, пахучие…». Катя смотрит на подружку, и - сдержанно: «Лик, ты с ума сошла? В такую жару париться…. Соображай-ка...»

Лика тухнет взглядом, но Катя непреклонна, она решительно выпускает божьих коровок на малютку вишню и берёт Лику под руку.

- Пора, Лика, и так, считай, у тебя… ещё один день рождения появился. Ведёт к домику, Лика вопрошающе оборачивается.

Спустя мгновения, девушки уже одетые в босоножки и летние платья, и оттого ещё более привлекательные, вышли из домика. Катя улыбается, Лика смотрит озадаченно, а в уголке рта опять ромашка: «Спасённую уж и не попарили». Полушутя - полусерьёзно.

Ромашечка уже в пальчиках. Крутится – вертится. Взгляд устремлён на цветочек, Катя смотрит серьёзнее. Ликин взгляд – в меру с лукавинкой, в меру с капризинкой. А пальчики срывают лепесточки. Они летят - кружат снежинками на ветерке, который легко и тепло волнует их платьица. Какие милые девушки!

- Лик, - волнуется Катя, - опоздаем. А Ликин взгляд на мне, и - никакой реплики на просьбу. Ох, не детский это взгляд, совсем не детский!

- Спасибо за кров, за стол, за стихи и за спасение, спаситель мой. Вы теперь под нашим пристальным вниманием и … опёкой.

Сказано ею уверенно и таинственно, будто бы гадалкой. Серьёзно как-то. Катя недоумевающее смотрит на меня, как бы спрашивая – что это? И торопит. Я тоже торопливо вручаю им по три цветка пионов. Кате – красные, Лике – снежно белые и пакет с клубникой: «Бабушку угостите…». Гостьи восхищены.

В Ликиных губках новая ромашка и грустиночка. Она ещё раз оборачивается вопреки торопящей её Кати, и – взмах тремя белыми пионами. Это - мне….

* * *

Прошло три года с того события. За это время Катю в городе встречал дважды. Однажды на рынке - она была с какой-то женщиной. Так же улыбчива и приветлива. Учится в медицинском институте. Более поговорить не удалось. Спутница ждала.

Второй раз, спустя год, помахала мне из окна автобуса. О Лике ничего не слышно. Да и стали быльём порастать, забываться та встреча и общение с девушками….

Новый год, так уж вышло, пришлось встречать одному. Половинка моя была в областной больнице. Кое - кого посетил днём, пожелав доброго Нового года. Кое - кого поздравил по телефону с наступающим. Без пятнадцати двенадцать выставил на стол шампанское и фрукты. Новый год! Новый год! Сейчас начнутся звонки и поздравления….

Уже и Президент поздравил…. Звонок на домашний телефон. Отставляю шампанское, иду - кто-то из друзей. Но голос женский молодой, и… знакомый: «Спаситель мой. Это - Лика. С Новым годом Вас! Знаю, что у Вас печальное настроение и Вы один. Всё будет хорошо, и - ничего плохого. Я помню о Вас с благодарностью….»

Звон курантов.

«….Как лучше бы выразить… Я поднимаю за Вас бокал, за Ваше здоровье … за Вашу доброту и надёжность. О спасении моём сейчас маме рассказала, и папа знает, и сестрёнка, и братик в армии. Все о Вас думают только хорошо…. Хотели бы и видеть. Не думайте плохо обо мне …это моя просьба…. Было всё тогда как-то особенно – впервые… и такое испытание - значимо. Оттого и уверенность - среди людей… мужчин – есть надёжные…. Настоящие. Всё ярко помнится. И Катя, и Вы, и день тот… на всю жизнь. Не преувеличиваю! …. Оттого и живётся с надеждой, легко….» Пауза….

- За меня поднимите бокал, так хочется мне…. С Новым годом, с Новым Счастьем! Спаситель, Вы, мой…. Я не прощаюсь…».

Но - пауза. И гудки, гудки…. Я так ничего не сказал….

Вернулся к столу, открыл шампанское, налил в два фужера. По телевидению праздничный концерт. Он показался не торжественным, и не праздничным Я поднял один из бокалов: «С Новым годом! За здоровье всех родных и близких, друзей и знакомых!»

Второй бокал стоял чуть поодаль передо мною на фоне телеэкрана, искрясь и пенясь. Я поднял его: «За девочку Лику, её родных! За её счастье и здоровье! За её будушее!»

И улёгся с каким-то облегчением и очищением души, но не спалось. Тревога за половинку, и … досада какая-то. Звонили знакомые и друзья, поздравляли, желали….

Но, Лика… Лика…. Откуда ей известно и домашний телефон, и что я один, и что у меня не лучшее настроение, тревожно и грустно? Всё ко времени и приятно, но как-то странно всё…. Как в доброй сказке. А, вот…. досада не проходит….

На мгновение всплыло её личико из того необычного летнего дня и общения с девушками. Как нарядная, весёлая картинка, написанная теплыми и яркими красками! Как подарок! Как сладкий душистый пряник! А звонок Лики, почти незнакомой милой девушки, показался мне добрым предвестием в наступающем Новом году.

* * *

Кто сказал, что чудес не бывает?

Светлое – долго светится, доброе – долго помнится, в памяти не стираются….

А прошлой весною я встретился с Катей. Вернее - с Катиной семьёй. Она и молодой человек приятной наружности и спортивного сложения. Он катил детскую колясочку с розовой ленточкой, а Катя шла впереди и улыбалась. Не мне, на другой стороне улицы она меня не могла заметить. А так – Весне, Солнышку и Жизни. И всем-всем Людям. Она всегда улыбается…..

Июль 2007- Июль 2013.

ЧИФФ

Лето начиналось знойное, яркое. Небеса синие с самого раннего часа жарко начинают освещаться. Утренняя свежесть исчезает по мере того, как багровый солнечный диск, раскалённый докрасна где-то ещё за окоёмом земли, в бездонном космосе, за морями – океанами, начинает выкатывать свой светлый живительный лик. В этот ранний, ещё нежаркий час на дачных участках и в округе буквально всё оживало, хотя и безлюдно ещё.

Картофельные побеги, казалось, стремительно вырывались на поверхность земли бледно зелёными стрелками, яркой зелёной щетиной топорщились луковые и чесночные грядки после вчерашнего полива, пионы с треском рвали соцветия бутонов – к свету, к радости. И все остальные посевы и посадки стремились к этому же….

Заливался уже в небесной голубой дымке, с одной стороны ещё сумеречной, от не совсем ещё ушедших ночных теней, невидимый жаворонок в своей торжественной песенке. Ярко и звонко, цветисто, по-своему неповторимо и категорично, четко, не сфальшивив ни одной нотки, вторит своё подтверждение о быстротечном торжестве жизни малиновка, что гнездится уж который год средь ягодных кустов. В лёгкой, туманом исходящей дымке, ивовые заросли, откуда чувствуется дыхание свежести. Там – река….

И там свои запахи и звуки, проснувшиеся с первыми лучиками. Главный запах – речной воды, за ним – и остальные, живительные. Похожие и отдалённо напоминающие - этот главный – ила, водорослей, ивовой листвы и туманной дымки. Усиливавшиеся и достигающие своего апогея с ярой яркостью и жаром выкатывающегося светила.

Шорох крыльев, плеск и сдержанный говорок приводнившихся диких уток. Возня и писк птах. Кажутся ещё шорохи плавников рыб о камыши и водоросли в речной протоке. И шорох времени, что витает в воздухе над всем этим благолепием…

Душа моя, отметив этот миг, вдруг восхитившись, как бы воскликнула: «Чудо, чудо – то какое!» И, поверив в неиссякаемость окружающего мира на всё это, стала всматриваться и прислушиваться в поисках чего-то нового….

А новое чудо не замедлило явиться. В виде желторотого воробышка: «Чиф-ф!» Прямо у моих ног. А следом – в тревожном крике воробьиха – пор-р-х-х - за ним с сосны, где у них гнездышко в скворечнике, почему-то забракованном скворцами.

Воробьиха, не выдержав близости со мной, тут же поднялась на сосну, где из скворечника доносилось громкое чириканье остальных молодых воробышков из выводка, чей братец, (как я его тут же окрестил), Чифф так отважно выпорхнул преждевременно навстречу неизведанному, тоже – к жизни, к свету. И, нисколько меня не испугавшись, отважно подступил ко мне. Совсем вплотную, громко заявляя опять, что он - Чифф.

Я, присев на корточки, с интересом стал рассматривать свалившееся на меня это новое чудо.

Воробышек крупный, желторотенький, окрас светленький ещё – новенький, можно сказать. Поблескивает бусинками глаз на меня с любопытством и громко выкрикивает своё имя. И – подступает, подступает ко мне. Но в руки брать храбреца я не стал – не хотел нагонять беспокойства на воробьиху, что несколько раз уже опять пыталась подсесть к нему, но опять упорхивала на сосну. Отошёл я – дал воробьихе покормить кроху. Примолк Чифф на мгновенье, проглотив корм. А я занялся своими делами, изредка приглядывая за ним, оставшимся на дорожке.

А воробьиха между тем выполняла материнский свой долг. Ловила букашек и – раз-два порхнёт к скворечнику с добычей, и опять несёт корм этому – Чиффу. А тот сидит между грядок ждёт, озирается, посмотрит на меня, да и закричит громко так: «Чифф, Чифф»…

А потом, между делами заметил я - любопытен же этот Чифф. Глаз с меня не сводит – начал бегать – скок, скок по дорожке за мной. Я по какому-то делу туда, и он – за мной. Я сюда – и он тоже. Тут и воробьиха приспособилась. Принося корм, перестала бояться меня. Толкает ему корм в желтый ротик в шаге от меня, такую дистанцию, не более, держал Чифф, а тот смотрит на меня и норовит очередной прыжок совершить в мою сторону…

Так и пробегал за мной весь день кроха воробышек. А вечером, когда уже стало темнеть, нырнул – схоронился под поленницей у бани.

Утром, едва я появился на участке, а Чифф уже бежал навстречу мне громко выкрикивал своё имя. День был поливочный, взял я шланги и давай поливать то да это, жара, и так почти весь день. Вижу - помощника моего жажда одолела – крылышки распустил, по земле волочит, ротик разинул, бегает за мной молча, но так и бегает-скачет. Набрал я в плошку водицы, поставил на дорожке. Увидела воробьиха, подсела на краешек, попила сама, да и, зачерпнув в клювик воды, попоила желторотика раз да другой. Ожил Чифф, крылышки пободрее приподнял, живее стал за мной скакать и опять при этом кричать громко. А потом, гляжу – уже и сам присев на край плошки водицу глотает. И уже припорхивать крылышками за мной стал пытаться во время бега.

И в третий день встретил меня Чифф на дорожке, опять бежал навстречу и кричал громче ещё, но несколько по другому, с какой-то паузой небольшой, так, что показалось мне теперь: «Я-Чиф! Я – Чифф!» Улыбнулся я ему, разговорчивому такому, присев перед ним в полушаге.

Рассматриваю – два дня прошло всего, а Чифф изменился – полоска желтая у клювика поуже стала, не такая яркая, и – перышки как-то поглаже смотрятся. Взрослее стал. Но всё такой же приветливый и любопытный, и ротик не закрывается: «Чифф! Чифф!» И бусинки глаз, кажется, уже осмысленны…

Поливать пришлось опять весь день. Чиф от меня не отставал, в шаге от меня весь день пробегал припорхивая. В конце дня поставил я разбрызгиватель между морковных грядок, в домик ушёл подкрепиться. Чиф, примолкший, остался там. Тут и воробьиха с кормом подлетела.

Спустя какое-то время вышел я из домика и слышу оживлённый его голос. Вижу – из брызгалки над грядкой в лучах вечерних тёплых веер прозрачных водяных струй, играющих всеми цветами. А под ними на дорожке средь зелени – Чифф, радостно так крылышками машет, душ принимает, порхает, чирикает, и так повернется, и так порхнёт-подпрыгнет. И кричит, кричит восторженно на весь сад под теплыми светлыми струями счастливая кроха, озаряя пространство светлой радостью: «Я-Чифф! Я-Чифф!»

Залюбовалась душа моя, восхитившись: «Надо же, радость-то какая светлая, бескорыстная! От птахи немудреной-то вовсе, божьей….»

Подумал я - что бы сделать приятного дружку моему такому приятному? Сообразил – в шаге от него поставил, перевернув вверх дном, кастрюлю солнышком нагретую, отошёл. Накупался Чифф вволюшку и – скок на кастрюльку тёпленькую. Огляделся примолкший, стал крылышками махать - отряхиваться, клювиком пёрышки расправляя, а подсушившись, опять закричал восторженно. А тут и – мама с едой подлетела. Проглотил пищу Чифф и ещё громче запел – зачирикал. И до вечера не сходил с неё, следя за мной бусинками глаз, выкрикивая немудреную свою песенку.

И мама к нему с едой туда же подсаживалась. Пор-рх да пор-х-х – кормила – не ленилась чудесного желторотика своего, и остальных - тоже….

Но в следующий мой приход меня никто не встретил. Походил я, походил – нет Чиффа. Даже немного грустно стало. Посмотрел на сосну, где скворечник с гнездом воробьиным – никто не пищит, воробьиха не суетится. Начал понемногу работу. Смирился с мыслью, что теперь уже не увижу своего знакомца. Улетел, повзрослел, да и – все улетели… и он с ними….

Немного спустя, слышу за собой порханье крылышек, распорядительный и строгий окрик воробихи. Обернулся – сидят на штакетнике семь серых птах. Воробьиха и шесть её деток. Сидят рядком и молча, все смотрят на меня. Хорошие такие, чистенькие, ладненькие - как-то так и необычно всё. Будто попрощаться или до свидания сказать прилетели. Смотрят на меня…

Но вскрикнула воробьиха, властно скомандовала что-то. Порх! Порх! – недружно поднялась стайка. Но улетели не все - один воробышек молча остался на штакетине. Смотрит на меня. Я молчу, не двигаюсь, не шелохнусь, смотрим друг на друга. Серая птаха сидит - головку то так повернёт, то так – то одним глазком-бусинкой взглянёт на меня, то другим. Не улетает. Осенило меня – да Чифф это! Чифф! И как бы в подтверждение – спрыгнул воробышек с оградки и – скок, скок – в мою сторону, и уже близко совсем.

Но опять услышал я тревожный повелительный возглас воробьихи, кажется - с сосновой кроны. Отвлёкся на него в мгновение, смотрю. Воробышек, слышу – ответил громко: «Чифф! Чифф!»

Пор-р-хх.… Смотрю я – и нет никого на дорожке. Улетел Чифф…

Июнь 2012 – январь 2013.

ОСЫ

Лето. Строил баньку на даче как-то. Понадобились доски для перекрытия. Вспомнил, что на старой даче на чердаке домика был у меня запасец. Приехал, подставляю лесенку к дверке чердака. Залажу по ней и открываю вход.

Чердачок низенький. Разве что на четвереньках туда можно войти. А уж встать-то как? В дальнем конце чердака стопа досок, которые я сложил ещё несколько лет назад. Долежали до своего часа. Пробираюсь к доскам. Жарко, пыльно, крыша раскалилась. Слышу какой-то характерный монотонный гул, такой как можно услышать летом у рабочего улья с пчёлами. Но понять не могу что это, и даже не догадываюсь, что бы это быть могло. Да и не до этого…

Начинаю вытаскивать доски по одной и перекладывать к чердачному лазу. Но сновать туда- сюда с каждой доской согнувшись не очень-то легко и не очень-то удобно. Встаю на корточки спиной к стопе досок, на ощупь вытягиваю их по одной и подталкиваю к выходу. Так проще потом сразу выбросить их в отверстие лаза. Неудобно работать, но, наконец, доски в стопе кончились и теперь лежат впереди меня, у входа, но из-за них мне сложно подступиться к нему. Пришлось по доскам ползти в тесноте и выбрасывать по одной, иногда и ползком пятиться, чтобы из этого завала какую-то плашку освободить, да вперёд подтолкнуть, сбросить. Устал в тесноте, душно и потом от жарищи истёк. Лёг на доски – отдохнуть, хотя не очень и удобно-то.

Лежу, раздумываю. В чердачный лаз небеса знойные бездонные рассматриваю. А ниже – крыши домиков соседских средь зелени садов – раскалились от полуденного солнца. Вон ласточка мелькнула. В раскрытый лаз влетают крупные …осы. Гул…густой. Жужжат. Ползает кто-то по моей голой взмокшей потной спине…. Ползают по голове. И догадываюсь – да осы же!

Щёкотно так и…опасно. Я замираю. Сейчас вот жалить начнут, душа сжимается в комочек – не убежать и не отмахнуться. По рассказам бывалых знаю, что это смертельно опасно. Менее десяти укусов достаточно. Поднимаю взгляд на крышу чердака – только и можно в моём положении беспомощном. А там, под крышей огромный клубок осиного гнезда. Осы устремляются в лаз, другие - вылетают из него. Некоторые к клубку гнезда - замечаю - спешат, исчезают в ячейках. Гудит клубок. Некоторые устремляются надо мной дальше под крышу. Куда же они?- соображаю. И ловлю себя на мысли той глупой. Не всё ли равно: тебе бы – думаю про себя, сейчас благополучно ноги унесть по добру - по здорову. И - слышу - такой же гул где-то над собой, и за спиной – тоже. И ползают, ползают по мне….

Первой же мыслью было броситься прочь отсюда поскорей сломя голову. Но что-то подсказало мне – не суетись, не машись. Осторожнее, осторожнее! И заставляю себя осторожненько без резких движений ползти к лазу. А осы ползут по мне – так и хочется отмахнуться.… Но, опять командую про себя – себе же – спокойно, спокойно! Ползу….

Вот и лаз, выглядываю – воздух здесь прохладнее. Дышу с вожделением. Прямо перед моими глазами влетают и вылетают осы. Сколько же их? Прямо же, перед моим носом садится мне на запястье крупная оса, ползёт по руке к плечу и… не кусает, ползёт. Рассматриваю её – чёрные и золотистые полосы по телу – красивая, даже и совершенная, какая! Но замирает душа…. И опять назойливое желание – смахнуть бы. Усилием воли спокойненько, плавненько разворачиваюсь ползком – к лестнице. И по ступенькам – вниз. Там уж и вздохнул с облегчением.

Оглядываюсь вокруг. Лето – во всей красе. Через лаз осы густо снуют. Вход – то теперь свободный. До этого они туда проникали только в щели под крышею. Та, что до плеча добралась и, как бы раздумав ползти дальше, взвилась в небеса знойные…. Слышу – уже и по спине никто не ползает… и по голове - тоже

Уф-ф! Пронесло! Но, осмелев, наконец, – поднимаюсь по лестнице, заглядываю в открытый лаз, в котором туда и обратно снуют крупные осы. Меня опять не трогают. Вытягиваю оставшиеся доски, сначала с опаской, потом смелее. Сбрасываю вниз. Облетают осы меня, и… ни одна не укусила, замечаю под крышею шесть огромных висячих гнёзд. Хорошо, что я в тесноте не задел головой ни одно из них. Что было бы! Посмотрел, подивился и захлопнул дверцу. Возмутились осы – зажужжали, заклубились. Некоторые даже в возникшую преграду побились. Но исчезли, разлетелись, и каждая нашла щель на чердак к своему гнезду. После, тоже по надобности я несколько раз ещё лазил туда. Теперь уже без опаски и смело, соблюдая распорядок мирного сожительства, всё так же – не машась, не разрушая гнёзд. И ещё по мне осы ползали. Но, ни разу я не был укушен ими…..

Сейчас силюсь вспомнить – укусила ли хоть одна оса из семьи моей или соседей. Да нет – вспомнился один только случай, рядовой вполне, для меня, росшего среди деревенских окрестностей. Однажды только дочку мою укусила. Она тогда была ещё подростком. И то – считаю, что это было нелепой случайностью и, можно сказать, по вине самой Оли. Села оса ей на руку. Так просто - ни с того, ни с сего. Может, представиться или познакомиться - посидела бы чуток, да и улетела. Но у теперешних городских жителей, у многих- кстати, врождённый ужас даже перед такими безобидными представителями природы, как осы или пчёлы…

Села оса, а Оля в ужасе сразу же и - шлёп её, и отмахнулась. Промахнулась Оля – отлетела оса, да тут же и вернулась. И не сразу, а немного спустя, когда никто уж и не ожидал её. И – кусь! - в то самое место, откуда её согнали. Не любят они, когда перед ними машутся…

Хочется подсказать для всех, вывод чтобы сделали, для себя-то я сделал давно. Опыт деревенского детства подсказывает – с природой нужно уживаться терпеливо и мирно. Всем польза будет. Ну, что бы тогда было со мной на этом тесном жарком чердаке, откуда не так –то просто и быстро было выбраться, если бы начал я там махаться, где уж наверняка - ос было несколько сот. И представить – печально и страшно. И досок бы я не достал….