Ненужная запасная жена драконьего канцлера

Мы обе замолчали.

Потом она сказала тише:

— Госпожа, вы не железная.

— Знаю.

— Нет, не знаете. Железо хотя бы куют с перерывами.

Я закрыла глаза.

От усталости хотелось не плакать, а просто лечь на каменный пол и поспать десять лет. Но через час ужин с представителями восточных родов. Потом проверка писем. Потом ответ государю по выплатам. Потом, возможно, новая дрожь печати.

— Помогите мне с волосами, — сказала я. — Они растрепались.

Марта посмотрела так, будто хотела возразить, но не стала.

Правильно. В доме Тальгардов волосы жены канцлера должны лежать аккуратно, даже если под рукавом свежая повязка.

На ужине я сидела слева от Эйрана и улыбалась ровно столько, сколько требовалось. Лорд Драммонт рассказывал государеву посланнику о важности архивной точности. Леди Аурика Сольвейн вспоминала северные сады, где Виверна в детстве любила читать у воды. Кто-то осторожно произнес, что память о погибших иногда возвращается в неожиданных знаках.

Эйран почти не ел.

Один раз его взгляд опустился на мой рукав.

Я сделала вид, что не заметила.

После ужина, уже в коридоре, он подошел ко мне.

— Сэйра.

Я остановилась.

Вокруг были люди, но достаточно далеко. Он мог сказать что-то вежливое, безопасное. Например, поблагодарить за помощь при приступе. Или спросить, нужна ли мне карета завтра в храм. Или снова пообещать разобраться.

Он сказал:

— Сегодня Драммонт получил сообщение с северной границы.

Я ждала.

— Нашли женщину, которая утверждает, что она Виверна Сольвейн.

Воздух будто стал холоднее.

Я не сразу поняла, что сжала пальцы. Под повязкой дернулся ожог.

Конечно.

Вот почему Драммонт заговорил о временной пользе брака именно сегодня.

Вот почему леди Аурика улыбалась за ужином так мягко.

Вот почему северная печать дрогнула утром, словно кто-то заранее проверял, насколько крепко я еще держу место, которое никогда не было моим.

Я посмотрела на Эйрана.

На его спокойное лицо. На усталость в уголках глаз. На то, как он ждал моей реакции и, кажется, сам не знал, какую реакцию хочет увидеть.

— Живая? — спросила я.

— Похоже на то.

Похоже.

Одно слово, и три года моей жизни стали тонкими, как бумага.

Я кивнула.

— Тогда вам придется встретить ее достойно.

Он чуть нахмурился.

— Это все, что вы скажете?

Нет.

Не все.

Я хотела сказать: а меня вы встретили достойно, когда я пришла в платье, сшитое для нее?

Хотела спросить: если она настоящая, кто тогда я?

Хотела показать руку и сказать: ваша исчезнувшая невеста возвращается в дом, который три года стоял на моей крови.

Но вокруг были стены Тальгардов, слуги, советники, невидимые уши двора. А я слишком хорошо знала, как быстро женская боль превращают в придворную слабость.

Поэтому я сказала только:

— Вы же канцлер, Эйран. Вы всегда знаете, как поступить правильно.

Его лицо стало жестче.

— Сэйра...

— Доброй ночи, ваше светлость.

Я ушла первая.

В своих покоях я долго не зажигала лампы. Сидела у окна в темноте и смотрела на семь башен Лирассена.

Все семь горели.

Пока горели.

Брачный браслет на руке был теплым, почти ласковым, если не знать, что под ним скрыто. На повязке проступило маленькое серое пятно. Не кровь. Пепел.

Где-то на северной границе женщина с именем Виверны Сольвейн возвращалась к мужчине, для которого когда-то шили мое свадебное платье.

А я сидела в ее комнатах, с ее лилиями, под фамилией ее жениха.

И впервые за три года позволила себе подумать не о долге.

Не о башнях.

Не о доме Лиорданов и не о доме Тальгардов.

О себе.

Если настоящая вернулась, значит, запасной скоро укажут место.

И, может быть, в этот раз я не стану ждать, пока меня туда поставят.

ГЛАВА 2. Серебряная печать Сольвейн

Утром в мои покои снова принесли лилии.

Я стояла у письменного стола, проверяла список приглашенных на обед с восточными послами и сначала даже не повернулась. Услышала только осторожный шорох юбки, тихий стук вазы о мраморную столешницу и короткую паузу — ту самую, когда служанка ждала, скажу ли я что-нибудь.

Не сказала.

Запах цветов постепенно заполнил комнату. Сладкий, тяжелый, белый. У лилий был запах чистоты, которую слишком долго держали взаперти.

— Оставить здесь, госпожа? — спросила девушка.

Я подняла глаза.

Служанку звали Нелла. Ей было лет шестнадцать, не больше. Тонкие запястья, рыжеватые волосы под чепцом, испуганная привычка не смотреть прямо. Она появилась в доме Тальгардов прошлой зимой и до сих пор вздрагивала, когда в коридоре проходил кто-то из драконьей стражи.

Я посмотрела на вазу.

Белые лилии с едва заметной серебристой пыльцой. Такие выращивали в оранжереях Сольвейнов. Не у нас. Не в доме Лиорданов. И даже не у Тальгардов до помолвки Эйрана с Виверной.

— Кто распорядился заменить цветы? — спросила я.

Нелла быстро опустила глаза.

— Управляющий, госпожа. Как каждое утро.

— Я просила розмарин.

— Да, госпожа.

— И?

Она сжала пальцы на переднике.

— Управляющий сказал, что в брачных покоях сохраняется прежний порядок.

Прежний.

Я почти улыбнулась.

Не от веселья. От того, как ловко это слово умело делать боль приличной.

— Спасибо, Нелла. Можете идти.

Она присела в реверансе, но не ушла сразу. Ее взгляд скользнул к моему правому рукаву. Повязка под плотной тканью не была видна, я проверяла перед зеркалом. Значит, Марта уже знала. А если знала Марта, значит, девочки в прачечной к обеду тоже будут знать, что у госпожи канцлерины снова кровил ожог.

— Что-то еще?

Нелла вздрогнула.

— Нет, госпожа. Простите.

Она выскользнула за дверь.

Я осталась с лилиями.

Утро было серым. За окном над Лирассеном висели низкие облака, и семь башенных огней казались бледнее обычного. Не погасшими, нет. Просто уставшими. Как люди после долгой болезни, которые уже встали с постели, но еще не вернули себе цвет лица.

Я взяла вазу и переставила ее на дальний подоконник.

Не выбросила.

Жена канцлера не устраивает сцен из-за цветов.

Она просто отодвигает чужой запах подальше и возвращается к работе.

На столе лежали три стопки бумаг. Первая — дела дома Тальгардов: счета, письма управляющего, жалобы слуг, список ремонта в западном крыле. Вторая — бумаги Эйрана, которые он вечером попросил меня проверить до заседания: восточные поставки, ответ городу Сервин, два проекта указа. Третья — моя собственная. Тонкая, спрятанная между книгой расходов и альбомом с образцами тканей.

Там были копии счетов по северной башне.

Я открыла именно ее.

Черное масло. Серебряные чаши. Архивный допуск. Новый мастер печатей, назначенный по рекомендации канцелярии Драммонта.

Все вроде законно.

Слишком законно.

Я провела пальцем по маленькой точке внутри круга рядом с подписью. Архивная отметка была поставлена не чернилами, а сухим оттиском. Такие метки использовали для документов, связанных с брачными договорами, родовыми печатями и наследственными спорами.

Северная башня не имела отношения к брачному договору.

Или я не знала, что имела.

После вчерашнего разговора с Эйраном я почти не спала. Не из-за Виверны. По крайней мере, я пыталась убедить себя, что не из-за нее.

Виверна Сольвейн жива.

Фраза возвращалась снова и снова.

Она не звучала как новость. Скорее как приговор, который давно был написан, просто мне забыли его зачитать.

Я потянулась к чернильнице, чтобы сделать пометку, но в дверь постучали.

Не коротко, как служанки. Не уверенно, как Марта. Два ровных удара, пауза, еще один.

Паж из канцелярии.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился мальчик в темно-золотой ливрее. Тот же, что вчера передавал распоряжение Эйрана. Сегодня он выглядел еще бледнее.

— Госпожа канцлерина, его светлость просит вас явиться в малый зал приема через десять минут.

Я закрыла папку.

— По какому вопросу?

Паж сглотнул.

— Прибыл гонец с северной границы. Письмо с личной печатью рода Сольвейн.

Вот и оно.

Не слух.

Не осторожное “похоже”.

Письмо.

Я почувствовала, как браслет на запястье медленно нагрелся. Не от печати. От меня. Иногда пепельное пламя отзывалось на сильное волнение так же, как на боль: тихим жаром под кожей.

— Передайте его светлости, что я буду через десять минут.

— Да, госпожа.

Когда дверь закрылась, я осталась неподвижной.

Десять минут.

Достаточно, чтобы сменить домашнее платье на официальное. Достаточно, чтобы убрать волосы. Достаточно, чтобы спрятать повязку под более плотным рукавом.

Недостаточно, чтобы подготовиться к возвращению женщины, вместо которой тебя взяли в жены.

Я подошла к зеркалу.

На меня смотрела Сэйра Тальгард. Спокойное лицо, темные волосы, светло-карие глаза без слез. Умение держаться я приобрела не во дворце. Его воспитывали во мне с детства, как дешевую замену счастью.

Младшие дочери бедных родов не имеют права много чувствовать при свидетелях.

Я позвонила в колокольчик.

Марта вошла почти сразу. Как будто стояла за дверью.

— Вы слышали? — спросила я.

— Весь нижний коридор уже слышал, госпожа.

Конечно.

В доме Тальгардов новости никогда не шли. Они просачивались, как вода через старую кладку.

— Темно-серое платье. То, что с закрытым воротом.

— Не синее?

— Нет. В синем я была вчера на совете. Сегодня им нужен не цвет дома Тальгардов. Сегодня им нужна женщина, которая не падает в обморок от письма.

Марта задержала взгляд на моем лице.

— А вы?

— А я не падаю.

Она ничего не сказала.

Только подошла к шкафу.

Через восемь минут я уже шла по коридору к малому залу приема. Темно-серое платье шуршало у пола, волосы были собраны гладко, брачный браслет скрыт рукавом, но я все равно чувствовала его вес. Он словно стал тяжелее за одну ночь.

У дверей зала стояли двое стражей и секретарь Эйрана, господин Лайс. Он поклонился, но глаза у него бегали.

— Госпожа канцлерина.

— Кто внутри?

— Его светлость, лорд Драммонт, леди Аурика Сольвейн, представитель государевой канцелярии и гонец.

— Леди Аурика уже здесь?

— Да, госпожа.

Вот значит как.

Тетку Виверны позвали раньше жены канцлера.

Я не дала лицу измениться.

— Откройте.

Лайс коснулся ручки двери.

— Госпожа...

Я посмотрела на него.

— Да?

Он замялся, потом тихо сказал:

— Письмо... оно с кровной печатью. Сомнений почти нет.

Почти.

Опять это слово.

— Благодарю за предупреждение.

Двери открылись.

Малый зал приема был не таким торжественным, как Высший круг, но именно здесь часто решались дела, которые потом называли историческими. Длинные окна выходили на внутренний двор, где черные деревья стояли без листьев. В камине горел ровный огонь, на столе лежала раскрытая карта северной границы.

Эйран стоял у стола.

Орис Драммонт — чуть в стороне, как человек, который не вмешивается, но уже все рассчитал. Леди Аурика Сольвейн сидела в кресле, прижав к губам платок. Ее глаза были влажными. Очень вовремя влажными.

Гонец стоял перед столом. Молодой, в дорожном плаще, с грязью на сапогах. Значит, его пустили сразу, даже не заставив переобуться. Письмо действительно было важным.

Я вошла.

Все повернулись.

Леди Аурика приложила платок к груди.

— Дорогая Сэйра...

Я не подошла к ней.

— Ваше светлость, вы звали меня.

Эйран посмотрел на меня. Быстро. Внимательно. В его взгляде не было вчерашней холодной собранности. Он выглядел так, будто ночь тоже не дала ему сна.

— Да.

На столе перед ним лежал конверт.

Плотная серебристая бумага. Печать — разломанная, но я успела увидеть край: птица Сольвейнов, крыло в кольце. И еще что-то. Тонкая черная линия в воске, похожая на трещину.

— Письмо пришло из крепости Норвен, — сказал Эйран. — От капитана пограничной стражи.

Гонец поклонился.

— Госпожа канцлерина.

Я кивнула ему.

— Что пишет капитан?

Эйран взял письмо.

— Три дня назад на северной дороге нашли женщину. Истощенную, с признаками долгого плена. При ней был перстень рода Сольвейн и брачная лента с личной вышивкой Виверны.

Леди Аурика всхлипнула.

Я не посмотрела на нее.

— Лицо? — спросила я.

Драммонт ответил вместо Эйрана:

— По словам капитана, сходство несомненно.

Я повернула к нему голову.

— Сходство — не доказательство.

Орис Драммонт слегка улыбнулся. Не обидно. Почти ласково.

— Разумеется, госпожа. Поэтому и требуется проверка крови, памяти и печати рода.

— Где она сейчас?

— Под охраной, — сказал Эйран. — Ее везут в столицу. Будет здесь через два дня.

Два дня.

У меня было два дня до того, как прошлое Эйрана войдет в этот дворец не письмом, не слухом, а живой женщиной.

— Она говорила? — спросила я.

Гонец сглотнул.

— Мало, госпожа. Очень слаба. Но назвала его светлость по имени. И просила передать...

Он запнулся.

Эйран напрягся.

— Говори.

Гонец побледнел еще сильнее.

— Она просила передать: “Я вернулась туда, где меня должны были ждать”.

Леди Аурика закрыла лицо платком.

В зале стало так тихо, что я услышала, как потрескивает полено в камине.

Где меня должны были ждать.

Не “я жива”.

Не “спасите”.

Не “сообщите родным”.

Именно это.

Я почувствовала, как все взгляды, даже не направленные на меня, все равно оказались возле моего лица. Как я приму? Побледнею? Отведу глаза? Скажу что-нибудь лишнее?

Я сделала то, что три года делала лучше всего.

Выбрала полезное.

— Ее нужно разместить не в главном крыле, — сказала я. — Если она действительно была в плену, ей понадобится покой, лекарь и защита от придворных. Южные гостевые покои подойдут лучше. Там есть отдельный ход для лекарей и внутренняя купальня.

Леди Аурика медленно опустила платок.

— Южные? Но Виверна всегда жила в восточных покоях.

В моих.

Я посмотрела на нее спокойно.

— Восточные сейчас заняты.

Она моргнула.

Драммонт чуть склонил голову, будто скрывал улыбку.

Эйран сказал:

— Южные покои подойдут.

Леди Аурика сжала платок.

— Конечно. Здоровье моей племянницы важнее воспоминаний.

Воспоминаний.

Какое изящное слово для чужой спальни.

Я повернулась к Эйрану.

— Нужно будет ограничить доступ. Род Сольвейн, лекарь, представитель храма и ваша стража. Без лишних дам, которые захотят увидеть чудо.

— Согласен.

— Проверку крови должен проводить не мастер Драммонта.

Орис поднял брови.

— У вас есть основания не доверять моим людям, госпожа?

Да.

Северная башня. Открытое окно. Архивный допуск. Ожог на моей руке. Но вслух я сказала другое:

— Проверка крови Виверны Сольвейн касается брачного статуса драконьего канцлера. Чтобы избежать слухов, лучше поручить ее храму Семигорья. Настоятельница Шаэль не принадлежит ни вашему ведомству, ни роду Сольвейн, ни дому Тальгардов.

Драммонт улыбнулся шире.

— Ваша осторожность достойна уважения.

— Я рада, что вы ее оценили.

Эйран посмотрел на меня. В этот раз дольше.

— Я распоряжусь.

Леди Аурика вдруг поднялась.

— Эйран, мальчик мой, я понимаю осторожность, но Виверна пережила ужасные годы. Ей понадобится не только лекарь. Ей понадобится дом. Знакомые лица. Ее вещи, ее комнаты...

Я поняла, к чему она ведет, еще до того, как она закончила.

— Ее покои были сохранены? — спросила она мягко.

Не у Эйрана.

У меня.

Я выдержала паузу.

В моей комнате стояли ее лилии. В шкафах до сих пор находились ленты с гербом Сольвейн, если искать достаточно глубоко. Некоторые подушки, наверное, выбирала она. Некоторые служанки помнили, как примеряли к окнам ткань под ее вкус.

Сохранились ли ее покои?

Да.

Просто три года в них пыталась жить я.

— Все, что принадлежало госпоже Сольвейн, хранится в восточном архиве дома, — ответила я. — Управляющий выдаст вам список.

Леди Аурика поджала губы.

— Я говорила не о вещах.

— Тогда уточните, о чем.

В ее глазах мелькнуло раздражение. Маленькое, быстро спрятанное.

— О месте, которое она занимала.

Вот оно.

Наконец прямо.

Эйран резко сказал:

— Леди Аурика.

Она повернулась к нему, сразу смягчившись.

— Я понимаю, сейчас не время. Простите. Мое сердце говорит быстрее разума.

Я почти восхитилась.

Сколько лет нужно провести при дворе, чтобы научиться вкладывать нож и тут же называть это сердцем?

— В таком случае разуму стоит дать ему отдохнуть, — сказала я.

На этот раз тишина была другой.

Орис Драммонт посмотрел на меня с новым интересом.

Эйран тоже.

Леди Аурика побледнела от злости, но быстро улыбнулась.

— Конечно, дорогая.

Дорогая.

Если бы каждое это слово оставляло синяк, я давно была бы вся в синих пятнах.

Разговор продолжался еще около получаса. Обсуждали маршрут, охрану, лекарей, закрытость въезда в столицу. Я говорила только по делу. Где разместить. Кого предупредить. Какие коридоры закрыть, чтобы слуги не разнесли слухи быстрее колоколов. Какой список гостей отменить. Какие письма подготовить государю.

Я была полезна.

Безупречно.

До самого конца.

Когда все вышли, Эйран задержал меня.

— Сэйра.

Я остановилась у двери.

— Да, ваше светлость?

Он поморщился.

— Не надо так.

— Как?

— “Ваше светлость”. Сейчас здесь нет посторонних.

Я посмотрела на него.

— Именно поэтому так безопаснее.

Он прошел к камину, но не сел. Взял с полки маленькую черную фигурку дракона, потом поставил обратно. Не свойственное ему беспокойное движение.

— Я понимаю, как это выглядит.

— Правда?

Слово вышло тише, чем я хотела.

Он обернулся.

— Я не собираюсь принимать решений, пока не будет проверки.

Я кивнула.

— Очень благоразумно.

— Сэйра.

— Что вы хотите, чтобы я сказала, Эйран? Что рада? Что мне жаль? Что я понимаю, как тяжело вам получить весть о женщине, которую вы считали погибшей?

— Я не прошу тебя говорить то, чего ты не чувствуешь.

— Тогда зачем оставили?

Он ответил не сразу.

За окнами по серому небу медленно летел патрульный дракон. Черная точка на фоне облаков. Красиво, если не знать, сколько крови уходит на то, чтобы башни позволяли ему лететь спокойно над городом.

— Потому что не хочу, чтобы ты услышала все от слуг.

Я почти рассмеялась.

— Вы опоздали. Слуги услышали раньше меня.

Он закрыл глаза на мгновение.

— Я знаю.

— Тогда поздно оберегать.

— Я не умею оберегать то, что касается личного, — сказал он вдруг.

Я замерла.

Эйран редко признавался в слабости. Даже косвенно. Обычно он говорил “это нецелесообразно”, “это преждевременно”, “это будет решено”. А сейчас сказал почти честно.

Почти.

Я могла бы смягчиться.

Три года назад, наверное, смягчилась бы. Нашла бы оправдание его холодности, усталости, долгу, ранам прошлого. Сказала бы себе: он пытается.

Но вчера он позволил Драммонту назвать наш брак временной пользой.

А сегодня его настоящая невеста возвращалась “туда, где ее должны были ждать”.

— Тогда учитесь быстро, — сказала я. — Потому что теперь личное войдет в этот дом через главные ворота и потребует освободить ему место.

Он смотрел на меня долго.

— Ты думаешь, я отдам ей твое место?

Мое место.

Я вдруг поняла, что не знаю, где оно.

В спальне с лилиями? У его кресла на совете? В башне на коленях перед трещиной в печати? В документах Драммонта, где мой дар назывался замещающим источником? В памяти двора, который с самого начала видел во мне перерыв между Виверной и Виверной?

— Я думаю, — ответила я, — что вы сами не знаете, где мое место. И это гораздо хуже.

Он ничего не сказал.

Я вышла.

В коридоре было прохладно. Обычный день продолжался: слуги несли белье, писцы торопились с папками, за окнами стучали копыта во внутреннем дворе. Снаружи ничего не изменилось. Только мне казалось, что стены дома Тальгардов незаметно повернулись ко мне спиной.

Марта нашла меня в малой кладовой у восточной галереи. Я стояла там без дела, глядя на полки с запасными свечами.

— Госпожа?

— Мне нужно подготовить южные покои для гостьи.

Марта молчала секунду.

— Для госпожи Сольвейн?

— Для женщины, которая утверждает, что она госпожа Сольвейн.

— Понимаю.

Она сказала это так, что я впервые за утро почувствовала благодарность. Не “бедная вы”. Не “что теперь будет”. Просто — понимаю.

— Нужны чистые простыни, два дополнительных экрана у кровати, лекарский столик, горячая вода к ее прибытию. И уберите из южных покоев все зеркала, кроме одного.

— Почему?

— Если она действительно была в плену, много зеркал ей ни к чему. Если играет роль, одно ей хватит.

Марта коротко кивнула.

— Цветы?

Я посмотрела на нее.

— Никаких лилий.

— С удовольствием.

Мы пошли вместе.

Южные покои давно не принимали важных гостей. Там было чисто, но прохладно. Окна выходили на внутренний сад, где росли темные кипарисы и кусты зимней розы. Комнаты были красивыми, но без личной памяти. Именно поэтому я выбрала их.

Виверна не должна была сразу лечь в мою постель.

Я отдала распоряжения, проверила белье, велела принести ширму из зеленой гостиной, убрать тяжелые духи, заменить ковер у камина. Занималась делами спокойно, точно, почти с облегчением.

Работа спасала.

Работа всегда спасала, пока не превращалась в цепь.

Когда я проверяла лекарский столик, в комнату вошла леди Аурика.

Без стука.

За ней — две женщины из рода Сольвейн, обе в светлых платьях, с одинаковыми выражениями лиц: печаль, достоинство и любопытство, которое они не успели спрятать.

— Сэйра, дорогая, как любезно с вашей стороны заняться этим лично.

Я поставила флакон с успокоительным настоем ровно в центр подноса.