Полная версия
Глава 4. Письма, которых я не писала
Огненное Сердце оказалось не сердцем в человеческом смысле.
Нина поняла это сразу, едва переступила порог нижнего зала. Она ожидала увидеть каменную чашу с пламенем, источник, алтарь, может быть, огромный кристалл, как в тех книгах, где магия любила выглядеть удобно и красиво. Но под Крайтхоллом билось нечто иное.
В центре круглого зала, окруженного черными колоннами, висел в воздухе огромный сгусток огня. Не шар, не пламя, не расплавленный металл — все сразу. Внутри него двигались золотые жилы, темные прожилки и красные вспышки, похожие на кровь в глубине раскаленного угля. От каждого удара по каменному полу расходилась тонкая дрожь, и Нина чувствовала ее ступнями, ребрами, зубами, поврежденной меткой.
Зал был древнее замка. Это ощущалось кожей. Стены здесь не строили — их будто вынули из самой горы. На камне тянулись знаки, выжженные так глубоко, словно их писали не резцом, а когтем. Внизу, вокруг Сердца, лежали семь металлических кругов. На каждом — имена. Одни яркие, другие почти стертые, третьи затянутые черной копотью.
Нина сделала шаг.
Метка на запястье дрогнула.
Сердце ответило.
Не болью. Узнаванием.
Будто в темной комнате кто-то повернул голову и сказал без слов: наконец-то.
— Эвелина, — тихо произнес Дамиан за ее спиной.
Нина не обернулась.
— Не подходите.
Он остановился.
Хорошо. Значит, учится.
Рядом с Ниной стояла Тая, белая как полотно, но упрямо не отступавшая. Мавина держала пузырек с лекарством так крепко, что костяшки пальцев побелели. Нэрис Фаль уже достал из внутреннего кармана маленькую книжицу и перо, словно даже подземное Сердце драконьего рода было для него прежде всего документом, который надо описать без истерики.
Кайрен присвистнул, но так тихо, что Октавия не успела его убить взглядом.
— Я не видел, чтобы дверь отказывала главе рода, — сказал он.
— И не увидишь больше, если научишься молчать, — отрезала Октавия.
Но голос у старой хозяйки был не такой твердый, как наверху.
Она смотрела на Сердце слишком пристально. В ее лице не было изумления. Страх — да. Гнев — да. Но не изумление.
Нина заметила это и убрала в память.
Октавия знала, что такое возможно.
— Мастер Фаль, — сказала Нина, не отводя взгляда от Сердца. — Что должно произойти, чтобы подтвердить угрозу брачной клятве?
— Сердце должно показать повреждение связи.
— Как?
— По-разному.
— Очень точный ответ.
— Миледи, когда родовые источники начинают говорить ясно, обычно уже поздно спасать тех, кто их довел.
Нина медленно выдохнула.
Жар в зале обволакивал тело. Слабость, с которой она проснулась, отступала, но не исчезала. Она просто меняла форму. Становилась натянутой струной, на которой мог сыграть любой неверный шаг.
Сердце ударило снова.
На полу перед Ниной вспыхнула тонкая линия.
Золотая. Потом красная. Потом черная.
Линия потянулась от ее ног к первому металлическому кругу и остановилась возле имени, которое Нина прочитала без труда:
Эвелина Роувен-Эштар.
Буквы были потемневшими по краям.
Нина опустилась на одно колено, игнорируя, как резко дернулся Дамиан. Тая тихо вскрикнула, но удержалась.
На круге рядом с именем Эвелины проступали мелкие трещины. Не случайные. Они складывались в рисунок, похожий на сеть. Будто кто-то долго и терпеливо обматывал имя тонкой черной нитью.
Нина протянула руку, но Нэрис резко сказал:
— Не касайтесь.
Она замерла.
— Почему?
— Это запись брачной связи. Если она повреждена, прямое прикосновение может снова ударить по метке.
— А если коснется Дамиан?
Нэрис посмотрел на лорда Эштара.
— Может увидеть то, что не видел.
— Это звучит полезно.
— Это может быть больно.
Нина наконец обернулась к Дамиану.
— Вы слышали?
Его лицо было напряженным.
— Да.
— Вы готовы?
Октавия шагнула вперед:
— Нет. Это безумие. Сердце нестабильно. Дамиан не обязан…
— Обязан, — перебил он.
Октавия осеклась.
Дамиан медленно подошел к кругу, но остановился на расстоянии вытянутой руки от Нины. Не рядом. Не касаясь. Как она велела.
— Что нужно сделать?
Нэрис сказал:
— Положите ладонь на собственное имя.
Нина только теперь увидела второй круг рядом. На нем горело имя Дамиана Эштара — яркое, сильное, почти ослепительное. Но от него к имени Эвелины шла та самая черная сеть.
Дамиан опустился на одно колено.
Для человека его положения это, кажется, было почти неприлично. Нина услышала, как Октавия резко вдохнула.
Дамиан положил ладонь на свое имя.
Сердце ударило.
Зал исчез.
Нина не успела закрыть глаза. Перед ней развернулось воспоминание — не ее, не прежней Эвелины, а самой клятвы.
Белый зал Крайтхолла. Свадебные огни. Дамиан в черном с золотом. Эвелина в белом, слишком тонкая, испуганная, но такая открытая, что на нее больно было смотреть. Вокруг — лица родов, Октавия, Нэрис, Ридан, Марк Роувен с натянутой улыбкой.
Дамиан держит руку Эвелины.
— Моя кровь признает твою. Мое пламя не сожжет тебя. Мой дом не отринет тебя.
Метка на запястье Эвелины вспыхивает золотом.
И в этот миг где-то за спинами гостей пепельная тень касается края брачного договора.
Строка меняется.
Не вся. Только одна.
“Если Сердце ответит на кровь жены, она станет равной хранительницей” — буквы дрожат, темнеют, складываются иначе:
“Если Сердце не ответит на кровь жены, ее голос хранится главой рода до выздоровления”.
Нина резко вдохнула.
Видение прыгнуло.
Год спустя. Малый зал. Эвелина сидит в кресле, бледная, с кругами под глазами. Лекарь Грэх держит ее запястье. Октавия стоит у окна. Нэрис у стола, хмурый, с раскрытой книгой. Дамиана нет.
— Метка слаба, — говорит Грэх. — Леди Эвелина истощена. Сердце не должно тревожить ее кровь.
Октавия отвечает:
— Сделайте так, чтобы она не страдала.
На губах Грэха появляется тень улыбки.
— Разумеется, миледи.
Пепел ложится на кожу.
Эвелина пытается отдернуть руку, но слишком слаба.
— Больно…
— Потерпите, дитя, — говорит Октавия. — Это ради вашего же блага.
Золотая метка тускнеет.
Где-то под замком Сердце бьется чаще.
Его не слышат.
Видение рвется снова.
Два месяца назад. Эвелина стоит в архиве одна. Ночь. В руках у нее маленький светильник. Она вытаскивает из книги тонкую металлическую пластину, прячет ее в рукав и шепчет:
— Они переписали не только письма…
За дверью скрип.
Эвелина оборачивается.
Лиора улыбается из темноты.
— Как нехорошо, леди Эвелина. Вам же нельзя волноваться.
Видение ударило черным пеплом.
Нина пришла в себя на каменном полу. Тая держала ее за плечи. Мавина что-то говорила, но слова не сразу доходили.
Дамиан стоял на коленях напротив своего имени.
Лицо у него было серым.
Не бледным — именно серым, как у человека, которому только что показали могилу, вырытую его собственными руками.
— Ты видел? — спросила Нина.
Голос прозвучал глухо.
Дамиан поднял глаза.
— Да.
Октавия стояла неподвижно. Впервые с момента пробуждения Нина увидела на ее лице не власть и не холод. Страх стал старше ее самой.
— Дамиан, — сказала она. — Воспоминания Сердца не всегда…
— Молчите, — произнес он.
Тихо.
Но Октавия замолчала.
Нина с помощью Таи поднялась. Ноги дрожали.
— Мастер Фаль.
Нэрис уже писал.
— Записываю, миледи.
— Все.
— Все, что видел сам. Все, что подтвердилось откликом Сердца.
— Там была строка договора. Она изменилась в день свадьбы.
Нэрис поднял взгляд.
— Я тоже увидел.
Октавия резко повернулась к нему:
— Вы видели тень, не лицо.
— Для архива достаточно тени, если она меняет строку в брачном договоре под Сердцем.
— Недостаточно для обвинения.
Нина усмехнулась.
— Значит, найдем лицо.
Сердце снова ударило.
На имени Эвелины черная сеть дрогнула, и одна тонкая нить оборвалась. Золотой свет пробился из-под копоти.
Боль в запястье стала острее, но чище.
Мавина ахнула:
— Метка откликается.
— Это хорошо? — спросила Тая.
— Это опасно, — ответила лекарь.
— Вы все здесь называете хорошее опасным, — сказала Нина. — Начинаю привыкать.
Кайрен вдруг подошел ближе к третьему кругу.
— А это что?
Нэрис обернулся.
— Не касайтесь.
— Я и не собирался. Я еще нужен себе целым.
Нина посмотрела туда, куда он указывал.
На третьем металлическом круге имени почти не было видно. Оно было засыпано пеплом. Но рядом проступал знак — пепельный перстень, похожий на тот, что Нина видела на руке Лиоры.
— Вейры? — спросила она.
Дамиан встал.
— Их знак не должен быть здесь.
— Но он здесь.
— Это невозможно.
Нина медленно повернула к нему голову.
— Лорд Эштар, мы же договорились: слово “невозможно” в этом доме означает “кто-то очень постарался”.
Кайрен тихо сказал:
— Я бы сделал это девизом недели.
Дамиан даже не взглянул на брата.
Он смотрел на знак Вейров.
— Если их метка коснулась Сердца…
— То что?
Нэрис ответил:
— Тогда речь идет не только о разводе. Это попытка получить доступ к родовому источнику через поврежденную брачную связь.
— И через Лиору, — сказала Нина.
Октавия резко произнесла:
— Пока нет доказательств.
Нина посмотрела на нее.
— Вы удивительно стараетесь, чтобы их не стало.
Старая хозяйка побледнела от ярости.
— Я стараюсь удержать дом.
— Нет. Вы стараетесь удержать красивую ложь на месте правды. Это разные занятия.
Дамиан сказал:
— Хватит.
Нина повернулась к нему, готовая ударить словом, но он смотрел не на нее.
На мать.
— Вы знали о проверке метки. Вы приказали Грэху облегчить ее состояние.
— Да.
— Вы видели, что ей больно.
— Она была слаба.
— Вы видели?
Октавия молчала.
Дамиан повторил:
— Вы видели?
— Да! — сорвалась она. — Видела! Видела бледную девочку, которую твой брак медленно убивал. Видела Сердце, которое не отвечало на ее кровь. Видела Совет, готовый назвать ее бесплодной ошибкой Роувенов и потребовать нового союза. Я пыталась выиграть время.
— Для кого?
— Для рода!
— Для нее?
Октавия отвернулась.
Ответ был дан.
Нина не почувствовала удовлетворения. Только усталость. Сколько женщин в разных мирах были “ценой времени”, которое выигрывали для семьи, рода, детей, имени, бизнеса, репутации? Сколько потом удивлялись, что женщина не выдержала?
— Мне нужно в архив, — сказала она.
Мавина резко возразила:
— Вам нужно в постель.
— Мавина, если я лягу, пока другие будут искать документы, к вечеру окажется, что документы сами сгорели от стыда.
Нэрис сухо сказал:
— Архивы редко испытывают стыд, миледи. Этим и полезны.
Дамиан взглянул на метку на полу.
— Сначала я опечатаю зал Сердца.
— Вы?
— Да.
— Один?
— С Риданом и Нэрисом.
Нина подумала.
Ей не нравилось отпускать Сердце из-под собственного взгляда. Но еще меньше нравилось упасть здесь и дать Октавии повод объявить ее невменяемой.
— Хорошо. Но мастер Фаль идет со мной после опечатывания. И запись увиденного будет сделана в двух копиях.
— В трех, — сказал Нэрис.
— Почему?
— Одну украдут. Вторую попытаются сжечь. Третья должна быть там, где о ней никто не знает.
Кайрен улыбнулся.
— Старик, вы восхитительно несчастны в своей профессии.
— Это не профессия. Это наказание бумагами.
Дамиан подошел к Нине, но остановился на прежней безопасной границе.
— Тебя проводят наверх.
— Тая проводит. Кайрен тоже.
— Кайрен?
— Он умеет считать до четырех.
— Я счастлив, что наконец нашел свое предназначение, — сказал Кайрен.
Дамиан посмотрел на брата.
— Не отходи от нее.
— Даже если она велит?
— Особенно если она велит.
Нина прищурилась.
— Я стою рядом.
— Именно поэтому говорю при тебе, — ответил Дамиан.
Новый тон. Не приказ через голову. Не распоряжение ее телом, как вещью. Скорее попытка заранее признать: да, я все еще хочу контролировать, но хотя бы не притворяюсь, что это забота без твоего участия.
Недостаточно.
Но лучше, чем ночью.
— Я сама решу, кто от меня отходит, — сказала Нина. — Но Кайрен может идти рядом.
— Какая честь, — пробормотал тот.
Они поднялись из зала Сердца медленно. Каждый пролет лестницы давался Нине тяжелее. Жар сменялся холодом, в глазах темнело, но внутри держалось то самое золотое чувство, которое появилось у двери: Сердце откликнулось. Не Дамиану. Не Октавии. Ей.
И это пугало всех куда сильнее ее требования развода.
Наверху Кайрен настоял на короткой остановке в галерее, где было открыто узкое окно. Ветер с фьорда ударил соленой свежестью. Нина оперлась ладонью о подоконник и впервые за утро вдохнула без запаха пепла.
— Вы правда хотите идти в архив сейчас? — спросил Кайрен.
— Да.
— Вы сейчас выглядите как человек, который может победить Совет и проиграть лестнице.
— Значит, лестницу обойдем позже.
Он усмехнулся.
— Знаете, прежняя Эвелина боялась моего юмора.
— Может, он был хуже.
— Удар принят.
Тая стояла рядом, прижимая к груди пузырек Мавины.
— Миледи, может, хотя бы немного отдохнете? Совсем немного.
Нина посмотрела на девушку. В ее глазах была не попытка остановить, не приказ, не забота через запрет. Просто страх за нее.
С этим спорить труднее.
— Десять минут, — сказала Нина. — В северном крыле. Потом архив.
Кайрен кивнул:
— Справедливо. За десять минут документы не успеют состариться сильнее.
Но документы успели сделать другое.
Когда они дошли до северного крыла, у двери уже ждал Ридан.
Лицо капитана было мрачнее обычного.
— Миледи.
— Что случилось?
— В ваших прежних покоях нашли письма.
Нина замерла.
— Какие письма?
Ридан посмотрел на Кайрена, потом на Таю, потом снова на Нину.
— Письма, которые могут быть использованы против вас на Суде.
Нина медленно выпрямилась.
Усталость как рукой сняло.
— Против меня — это как?
— Их содержание указывает на связь с неизвестным мужчиной. И на намерение покинуть Крайтхолл до годовщины брака.
Тая побледнела.
Кайрен перестал улыбаться.
Нина почувствовала странное спокойствие.
Вот и началось.
Если женщина требует развода после измены мужа, лучший способ защиты — объявить, что она сама не святая. Старо. Пошло. Эффективно.
— Кто нашел?
— Старшая горничная Мелла при сборе ваших вещей.
— Та самая Мелла, которая носила лекарства?
Ридан чуть прищурился.
— Да.
— Где письма?
— У леди Октавии.
Кайрен тихо выругался.
Нина посмотрела на капитана.
— Почему не у вас?
— Мелла отнесла их старшей хозяйке прежде, чем мои люди успели вмешаться.
— Разумеется.
Тая дрожащим голосом сказала:
— Миледи, вы не писали… я бы знала…
Нина повернулась к ней.
— Я знаю.
Она не знала. Не полностью. Но видела достаточно чужой памяти, чтобы понять: прежняя Эвелина могла писать брату, могла писать Дамиану, могла записывать правду для себя. Но тайный любовник? Побег? Слишком удобно. Слишком вовремя.
— Ведите к Октавии, — сказала Нина.
Ридан нахмурился.
— Вам лучше сначала присесть.
— Капитан, если я сейчас присяду, к концу дня письма прочитает весь Совет без моего участия.
Кайрен мрачно сказал:
— Она права.
— Я не спорю, лорд Кайрен. Я пытаюсь не дать ей упасть на пол.
— Будете пытаться по дороге.
Нина пошла первой.
Не быстро. Быстро она уже не могла. Но достаточно прямо, чтобы слуги, попадавшиеся в коридорах, снова опускали глаза.
Октавия была в малой хозяйской гостиной. Не одна.
Рядом с ней стояла старшая горничная Мелла — полная женщина с аккуратно убранными волосами и лицом человека, который заранее приготовил покорность как щит. У камина — Дамиан, уже вернувшийся из нижнего зала, и Нэрис с запечатанным тубусом в руке. На столе лежали письма.
Шесть листов.
Перевязанных синей лентой.
Слишком красивых.
Слишком заметных.
Нина едва не рассмеялась.
— Как быстро в этом доме находятся доказательства, когда они против меня.
Октавия подняла голову.
— Эти письма найдены среди ваших вещей.
— Не среди моих. Среди вещей прежней Эвелины. Будем точны.
Нэрис бросил на нее быстрый взгляд, но промолчал.
Дамиан смотрел на письма так, будто они были змеями.
— Ты знаешь, что в них?
— Капитан пересказал.
Октавия взяла верхний лист.
— Здесь говорится, что вы несчастны в браке. Что лорд Эштар холоден к вам. Что вы готовы уйти с человеком, который “любит вас не за силу рода, а за вас саму”.
— Как трогательно.
— Это ваша рука.
— Вы эксперт по моему почерку?
— Я три года принимала ваши хозяйственные записки.
— Тогда вы должны знать, что несчастная женщина пишет иначе, когда ее читают. Иначе, когда не читают. И совсем иначе, когда письмо подбрасывают люди без вкуса.
Мелла вскинула глаза и тут же опустила.
Нина заметила.
— Старшая горничная Мелла, — сказала она.
Женщина вздрогнула.
— Миледи?
— Где именно вы нашли письма?
— В вашей шкатулке с лентами.
— Какой?
— Резной. Из темного дерева.
В чужой памяти вспыхнула шкатулка. Да. Такая была. Но Эвелина хранила там не письма.
— Тая, что лежало в этой шкатулке?
Служанка побледнела от страха, но ответила:
— Ленты для волос, миледи. И маленький серебряный гребень вашей матери.
— Письма раньше там были?
— Нет, миледи.
Октавия холодно сказала:
— Служанка могла не знать.
— Могла. Поэтому спросим дальше. Мелла, почему вы полезли в шкатулку с лентами, если должны были собирать платья и бумаги?
Мелла сглотнула.
— Я… я проверяла, нет ли там украшений.
— Зачем?
— Чтобы ничего не потерялось.
— Какая забота. Тая, украшения Эвелины хранились где?
— В большой шкатулке у зеркала. Под ключом.
— Мелла не могла этого не знать?
Тая бросила испуганный взгляд на старшую горничную.
— Все знали, миледи.
Нина кивнула.
— Значит, Мелла почему-то пошла искать украшения среди лент и сразу нашла письма.
Мелла покраснела.
Октавия сказала:
— Вы давите на прислугу.
— Нет. Я задаю вопросы. Давить — это когда женщину два года поят лекарствами, от которых она слабеет.
Дамиан тихо произнес:
— Продолжай.
Нина не посмотрела на него. Не сейчас.
Она подошла к столу.
— Можно?
Октавия на мгновение задержала ладонь на письмах.
— Это важное свидетельство.
— Тем более странно, если вы откажетесь дать мне его прочитать.
Пауза.
Потом Октавия убрала руку.
Нина надела перчатки, которые Нэрис молча протянул ей, и взяла первый лист.
Почерк был похож.
Даже очень. Наклон, тонкие вытянутые буквы, мягкие соединения, привычка ставить длинный хвост у последней буквы строки. Но Нина всю прошлую жизнь работала с документами и видела подделки лучше, чем чужие оправдания.
Почерк похож — не значит настоящий.
Она прочитала письмо до конца.
“Мой дорогой, я не могу больше жить рядом с человеком, которому мое присутствие тягостнее северного льда…”
Нина подняла брови.
— Северный лед?
Кайрен, вошедший следом и теперь стоявший у двери, тихо сказал:
— У нас на юге, видимо, есть другой.
Октавия метнула в него взгляд.
Нина взяла второе письмо.
“Когда я думаю о свободе, мне чудится запах жасмина…”
— Жасмина? — переспросила она.
Тая робко сказала:
— У вас от него болела голова, миледи. Лекарь запрещал даже жасминовое мыло.
Мелла побледнела сильнее.
Нина положила письмо на стол.
— Третье.
В нем неизвестный мужчина назывался “мой светлый господин”.
Нина посмотрела на Дамиана.
— У Эвелины был дурной вкус в обращениях?
Кайрен ответил за него:
— Эвелина однажды назвала меня “лорд Кайрен, если вам не трудно перестать быть невыносимым”. Так что нет, вкус был неплох.
У Дамиана на лице мелькнула боль. Значит, помнил.
Хорошо. Пусть помнит больше.
Нина разложила письма веером.
— Мастер Фаль, у вас есть настоящие письма Эвелины?
— В архиве сохранились хозяйственные записки и несколько писем к лорду Марку Роувену.
— Принесите копии.
Октавия резко сказала:
— Сейчас?
— Да. Или мы будем верить шести листам, которые странным образом нашла горничная в шкатулке с лентами?
Нэрис уже повернулся к двери.
— Я распоряжусь.
— И еще, — сказала Нина. — Принесите то, чем эти письма написаны. Чернила, бумага, печать, если есть.
— Это займет время.
— У нас вся жизнь впереди, если меня сегодня не признают изменницей.
Мелла тихо всхлипнула.
Нина повернулась к ней.
— А вы останетесь.
— Миледи, мне нужно…
— Нет. Вам нужно стоять здесь и вспоминать, кто велел вам открыть именно эту шкатулку.
— Никто!
Слишком быстро.
Нина улыбнулась.
— Вот теперь стало интересно.
Октавия поднялась.
— Хватит. Письма будут переданы на рассмотрение. Ваша попытка запугать служанку не изменит факта: они написаны вашей рукой.
— Не моей.
— Вашей.
Нина медленно повернулась к ней.
— Леди Октавия, вы так хотите, чтобы я оказалась виновной, что даже не спросили главного.
— Чего же?
— Почему женщина, которая якобы собиралась бежать к любовнику, в ночь измены мужа потребовала не побег, а официальный развод через Суд Пламени?
Октавия замолчала.
Дамиан поднял взгляд.
Нина продолжила:
— Почему она не использовала эти письма, чтобы уйти раньше? Почему не взяла деньги? Почему не предупредила Таю? Почему не спрятала вещи? Почему письма лежали не среди личных бумаг, а в шкатулке с лентами, куда полезла именно Мелла, которая носила лекарства? Почему в письмах есть жасмин, от которого Эвелине становилось плохо? И почему там нет ни одного реального имени?
Кайрен тихо сказал:
— Вопросов уже больше четырех. Я официально бесполезен.
Нина взяла четвертое письмо.
Там внизу стояла маленькая восковая печать. Не родовая. Личная. Полустертая.
Она поднесла ее ближе к свету.
Внутри круга — цветок. Или пламя? Нет. Перевернутый знак был похож на лепесток, обвитый тонкой линией.
Метка на запястье вдруг дернулась.
Не больно.
Предупреждающе.
Нина замерла.
Перед глазами вспыхнула память: прежняя Эвелина сидит у окна в своих покоях. На коленях — не письмо, а маленькая серебряная пластина. Она проводит пальцем по знаку Роувенов и шепчет:
— Если подделают мой голос, ищи ошибку там, где они не знают меня.
Картинка погасла.
Нина медленно перевернула письмо.
На обороте было пусто.
Но пальцы чувствовали под бумагой слабую неровность.
— Нужен нож, — сказала она.
Дамиан насторожился.
— Зачем?
— Резать.
— Письмо?
— Нет, вашу любовную биографию. Конечно письмо.
Октавия шагнула вперед:
— Не смейте портить свидетельство.
— Если оно настоящее, ему нечего бояться.
Ридан вынул небольшой нож и протянул рукоятью вперед.
Дамиан посмотрел на него, но капитан не отвел взгляда.
Нина взяла нож.
Руки дрожали, поэтому она положила письмо на стол и осторожно поддела край восковой печати. Воск треснул. Под ним оказалась не просто бумага. Тонкий второй слой, приклеенный к листу.
Нэрис, вернувшийся быстрее, чем ожидалось, замер на пороге.
— Не двигайте.
Он подошел, достал из футляра тонкую костяную пластинку и аккуратно отделил слой.
Под ним проступила строка.
Совсем другая. Написанная более тонким почерком.
“Если это найдут после моей смерти, знайте: письма не мои”.
В комнате стало так тихо, что даже Сердце под замком будто ударило осторожнее.
Тая закрыла рот ладонью.
Кайрен перестал дышать с обычной насмешливой легкостью.
Дамиан смотрел на строку.
Нина не дала себе смотреть на него. Не хотела видеть его позднее потрясение. Прежняя Эвелина оставила это не ему. Не мужу, который не поверил.
Себе.
Той, кто придет после.
Нина провела пальцем над строкой, не касаясь.
— Умница, — прошептала она.
Тая тихо заплакала.
Октавия опустилась в кресло так, будто у нее впервые подкосились ноги.
Мелла попятилась.
Ридан шагнул к двери, перекрывая ей путь.
— Стоять.
Горничная всхлипнула:
— Я не знала!
Нина подняла глаза.
— Чего?
— Я не знала, что там… что там внутри…
— Зато знали, где искать.
Мелла закрыла лицо руками.
Октавия резко сказала:
— Не при всех.
Нина повернулась к ней.
— При всех. Сегодня у нас день свидетелей.
Дамиан наконец произнес:
— Кто дал тебе письма, Мелла?
Голос был тихий.
Опасный.
Мелла задрожала сильнее.
— Я не могу…
— Можешь, — сказал Ридан. — Или пойдешь в нижнюю караульню.
— Мне сказали только положить их! Я не знала, что госпожа… что она очнется и начнет…
— Думать? — подсказала Нина.
Мелла всхлипнула.
— Мне передала Риса из лекарского крыла. Сказала, что это приказ леди Октавии.
Октавия побледнела от ярости:
— Ложь.
— Я поверила! Она сказала, что старые письма нужно найти при сборе вещей, чтобы… чтобы защитить дом от скандала.
— Где Риса? — спросил Дамиан.
Ридан уже развернулся к стражнику:
— Найти. Немедленно.
Стражник ушел.
Нина смотрела на Меллу.
— Что вам обещали?
— Ничего.
— Мелла.
— Место в хозяйской прачечной для моей дочери, — выдохнула горничная. — И серебро. Немного.
Октавия закрыла глаза.
Нина не пожалела Меллу. Не сейчас. Каждый в этом доме находил красивую причину подложить чужую жизнь под чужие сапоги: род, дочь, страх, серебро, приказ.
Но жалость к прежней Эвелине была сильнее.
— Запишите ее слова, — сказала Нина.
Нэрис уже писал.
— Слово в слово.
— И добавьте, что письма содержали скрытую запись прежней Эвелины.
— Добавляю.
Дамиан протянул руку к письму, но остановился, не коснувшись.
— Можно?
Вопрос был тихий.
Нина посмотрела на него.
Ей хотелось сказать “нет”. Хотелось заставить его стоять в стороне от чужой боли, как он стоял три года. Но это было доказательство. А доказательства не должны служить мести.
Она кивнула.
Дамиан взял письмо осторожно, как берут обломок кости.
Прочитал строку.
Лицо его стало жестче.
— Она знала.
— Да, — сказала Нина. — И пыталась сказать.
Он закрыл глаза.
— Я не…
— Не услышали. Не поверили. Не проверили. Выберите формулировку, которая меньше режет слух.
Он открыл глаза.
— Ни одна не режет достаточно.
Нина замолчала.
Это опять было опасно. Он не оправдывался. А мужчина, который перестает оправдываться, начинает либо меняться, либо готовиться к большому красивому жесту вместо настоящей платы.
Нина предпочитала документы.
— Мастер Фаль, сравнение почерка.
Нэрис положил рядом настоящую записку Эвелины. Нина придвинула ее к письмам.
С первого взгляда — похоже.
Со второго — нет.
— Наклон слишком ровный, — сказала она. — Эвелина в настоящем письме к концу строки уводит буквы ниже. Здесь все держится одинаково.
Нэрис кивнул.
— Верно.
— В настоящем письме она сокращает титул Марка после первого обращения. Здесь каждый раз пишет полностью.
— Тоже верно.
— Она не использует жасмин. Не пишет “мой светлый господин”. И вот это…
Нина ткнула пальцем в одну фразу.
“Я не вынесу ледяного молчания Крайтхолла”.
— Это писал человек, который думает, что несчастные женщины обязаны выражаться красиво.
Кайрен сказал:
— Таких людей надо судить отдельно.
— Поддерживаю.
Нэрис изучил чернила.
— Бумага старая, но чернила свежие. Не старше месяца.
— Письма якобы когда написаны?
— Судя по датам, год назад.
— Вот и все.
Октавия тихо сказала:
— Для Суда этого будет недостаточно.
Нина посмотрела на нее с усталой злостью.
— Вы хоть раз за это утро сказали что-то не в пользу тех, кто пытался меня уничтожить?
Старая хозяйка подняла голову.
— Я говорю в пользу дома.
— Тогда запомните: дом — это не стены, не герб и не мужчины, которым неудобно признать вину. Дом — это еще и женщина, которую вы велели терпеть, пока ее травили.
Октавия побледнела.
Нина продолжила тише:
— Вы можете считать меня угрозой. Но если вам действительно дорог Крайтхолл, начните бояться не меня. Начните бояться тех, кому было выгодно, чтобы я умерла молча.
Дверь распахнулась.
Стражник Ридана вошел слишком быстро.
— Капитан.
— Что?
— Рису нашли в лекарском крыле.
— Живую?
— Да. Но она пыталась сжечь бумаги.
Нина поднялась.
— Ведите.
Мавина шагнула к ней:
— Нет.
— Да.
— Вы не дойдете.
— Значит, донесете меня на упрямстве. Оно у меня пока лучше крови работает.
Дамиан сказал:
— Я пойду.
— Пойдете, — согласилась Нина. — Но не вместо меня.
— Это может быть ловушка.
— Все в этом доме ловушка, если смотреть достаточно честно.
Ридан сказал:
— Я подготовлю людей.
— Без шума, — приказал Дамиан.
Нина добавила:
— И без возможности Рисе случайно умереть до разговора.
Ридан встретил ее взгляд.
— Понял, миледи.
Они пошли к лекарскому крылу уже почти всей странной процессией. Нина — в центре, Тая рядом, Кайрен чуть сбоку, Ридан впереди, Дамиан за левым плечом, Октавия позади, Нэрис с письмами и записями под рукой.
Слуги разбегались.
Слухи теперь не шептались — они дышали из каждой щели.
Нина чувствовала, как дом смотрит.
Не глазами. Камнем, дверями, огнем в чашах, старыми портретами. Крайтхолл привык к женам, которых убирали в тишину. А теперь одна из них шла по коридору после собственной смерти, требовала документы, вскрывала поддельные письма и тащила за собой самого дракона, который еще вчера велел ей не устраивать сцену.
В лекарском крыле пахло травами, уксусом и дымом.
Риса оказалась молодой женщиной с острым лицом и красными от слез глазами. Ее держали двое стражников. На столе рядом лежали обгоревшие листы, пузырьки и маленькая пепельная коробочка.
Мавина резко подошла к коробочке.
— Это не мое.
— Чье? — спросила Нина.
Лекарь осторожно открыла крышку, понюхала и сразу отстранилась.
— Пепел сна. Его добавляют в настойки, чтобы подавить волю и вызвать слабость.
Тая тихо ахнула:
— Госпоже давали настойку каждый вечер…
Риса заплакала.
— Я не знала! Клянусь, я не знала, что это убьет ее!
Нина остановилась напротив нее.
— Кто давал?
Риса молчала.
Дамиан шагнул вперед.
Воздух в комнате стал жарким.
— Имя.
Риса затряслась.
Нина подняла руку.
— Нет.
Дамиан остановился.
Она посмотрела на Рису сама.
— Он может напугать тебя. Я могу понять тебя. Выбирай, кому отвечать.
Риса подняла на нее мокрые глаза.
— Поймете?
— Нет. Но выслушаю.
— У меня брат в долговой яме Вейров. Мне сказали, если я не буду подмешивать порошок, его отправят на рудники. Я думала, вам просто будет легче спать. Лекарь Грэх говорил, что вы тревожная, что Сердце вас мучает…
— Кто сказал подложить письма?
— Грэх. Через Меллу. Сказал, если начнется шум, надо показать, что вы давно хотели бежать.
— Где Грэх?
— Не знаю.
— Ложь.
Риса сжалась.
Нина наклонилась чуть ближе.
— Подумайте. Сейчас вас могут сделать крайней. Грэх исчез, Вейры откажутся, Мелла скажет, что вы велели. Единственное, что у вас есть, — полезная правда.
Риса задышала чаще.
— Он говорил… говорил, что уйдет через старые ворота у соколиной башни. Там есть ход к дороге на фьорд. Его должен был ждать человек с пепельным знаком.
Ридан уже отдавал приказ стражникам.
Кайрен сказал:
— Соколиная башня закрыта десять лет.
Октавия тихо ответила:
— Не для тех, кто знает нижние ключи.
Нина обернулась к ней.
— У кого они?
Старая хозяйка молчала.
Дамиан посмотрел на мать.
— У кого?
Октавия сказала:
— Один был у меня. Второй у хранителя. Третий…
Нэрис нахмурился.
— Третий пропал после смерти прежнего управляющего.
— Нет, — прошептала Риса.
Все повернулись к ней.
— Не пропал. Лекарь Грэх показывал ключ. Черный, с птичьей головкой.
Нэрис побледнел.
— Этого не может быть.
Нина почти улыбнулась.
— Добро пожаловать в наше любимое слово.
Дамиан повернулся к Ридану:
— Соколиная башня. Немедленно.
Капитан ушел.
Нина посмотрела на обгоревшие бумаги.
— Что она пыталась сжечь?
Мавина осторожно развернула один уцелевший край.
— Лекарские назначения.
Нэрис подошел ближе.
— Даты?
— За последние месяцы.
Нина увидела на одном листе знакомое имя: Лиора Вейр.
— Вот это.
Мавина взяла лист.
— “Настойка для леди Эвелины по рекомендации леди Лиоры Вейр, согласовано с лекарем Грэхом…”
Дамиан побелел.
Нина не стала на него смотреть.
Пока.
— Лиора назначала мне лекарства?
Мавина сжала губы.
— Она не имела права.
— Но имела доступ.
Риса всхлипнула:
— Она приходила. Несколько раз. Говорила, что знает, как помочь метке. Что вы мешаете Сердцу, сами того не желая. Что если вас успокоить, всем станет легче.
— Всем, кроме меня.
Риса заплакала сильнее.
Нина выпрямилась.
— Записать. Все.
Нэрис писал уже с такой скоростью, будто боялся, что правда снова попытается умереть.
Дамиан стоял неподвижно.
И молчал.
Нина наконец посмотрела на него.
— Вы знали?
Он поднял глаза.
— Нет.
— Верили бы, если бы Эвелина сказала?
Он не ответил.
Вот теперь было честно.
Нина кивнула.
— Спасибо. Молчание иногда точнее признания.
Он вздрогнул, но не оправдался.
В коридоре раздались быстрые шаги.
Ридан вернулся, и по его лицу Нина поняла: поздно.
— Грэх ушел, — сказал капитан. — Через соколиную башню. Нашли свежие следы и сожженный пепельный знак. Люди уже пошли за ним.
— Один?
— Нет. Судя по следам, его ждали двое.
— Вейры, — сказал Кайрен.
Октавия тихо произнесла:
— Это еще надо доказать.
Нина повернулась к ней.
— Доказательства у нас теперь появляются быстрее, чем вы успеваете сомневаться.
В этот момент за окном лекарского крыла ударил колокол.
Один раз.
Потом второй.
Дамиан резко повернулся:
— Ворота.
Кайрен подошел к окну и выглянул вниз.
Его лицо стало серьезным.
— Гости.
— Кто? — спросила Нина.
Кайрен медленно обернулся.
— Дом Вейров. С лордом Севаром во главе.
В комнате запах пепла вдруг стал сильнее.
Нина посмотрела на письма, на коробочку с пеплом сна, на обгоревшие назначения, на Рису, на Дамиана.
Потом на свое запястье, где тонкая золотая нить пересекала черную трещину.
— Отлично, — сказала она. — Значит, начнем знакомство с вопроса, почему его дочь назначала лекарства чужой жене.
Дамиан шагнул к двери.
— Ты не выйдешь к ним сейчас.
Нина подняла взгляд.
— Выйду.
— Ты едва держишься.
— Зато правда сегодня держится хуже. Ее надо поддержать.
— Эвелина…
— Нина, — едва не сказала она, но вовремя остановилась.
Вместо этого выпрямилась и произнесла:
— Лорд Эштар, если вы хотите хотя бы начать исправлять то, что натворили, не закрывайте меня за спиной в тот миг, когда враги входят через главный вход.
Он смотрел на нее долго.
Потом кивнул.
— Хорошо. Но рядом будут Ридан и Кайрен.
— И Тая.
— Тая?
— Тая видела начало. Пусть увидит, что молчание закончилось.
Служанка испуганно распахнула глаза.
— Миледи, я…
— Не бойся. Говорить буду я.
Тая побледнела, но кивнула.
Они вышли из лекарского крыла.
На лестнице Нина задержалась только на секунду. Внизу уже слышались голоса. Мужской, уверенный, чуть насмешливый. Женский — мягкий, знакомый, с отравленной нежностью.
Лиора вернулась в зал не как изгнанная любовница.
Как дочь сильного дома, за спиной которой стоял отец.
Нина медленно пошла вниз.
Каждый шаг отдавался в метке. Каждая вспышка боли напоминала: прежняя Эвелина не дошла бы.
А она дойдет.
В главном зале Крайтхолла у длинного стола стоял лорд Севар Вейр.
Высокий, седой, сухощавый, с красивым лицом человека, который давно привык, что закон говорит его голосом. На пальце — пепельный перстень. Рядом с ним Лиора в серебристом платье, бледная, но собранная. В ее глазах мелькнуло раздражение, когда она увидела Нину на лестнице.
Севар поклонился Дамиану.
— Милорд Эштар. До нас дошли тревожные слухи. Я счел необходимым прибыть лично, чтобы защитить честь моей дочери от возможной ошибки.
Нина спустилась на последнюю ступень.
— Как заботливо.
Севар повернулся к ней.
На миг его взгляд стал острым.
Он не ожидал увидеть ее на ногах.
Хорошо.
— Леди Эвелина, — произнес он мягко. — Рад видеть вас в сознании.
— Уверена, это чувство для вас новое.
В зале стало тихо.
Лиора вскинула подбородок.
— Отец приехал помочь уладить недоразумение.
— Недоразумение — это когда путают соль с сахаром, леди Лиора. А когда любовницу находят в покоях чужого мужа рядом с чашей клятвенного пепла, слово обычно длиннее.
Севар едва заметно улыбнулся.
— Боль делает вас резкой.
— Нет. Резкой меня делает опыт. Боль только уточняет адрес.
Он чуть прищурился.
— Какой адрес?
Нина сделала шаг вперед.
Тая осталась позади, но не убежала. Кайрен встал справа. Ридан — у дверей. Дамиан — слева и чуть сзади, не заслоняя ее.
Нина отметила.
— Дом Вейров, — сказала она.
Лиора побледнела.
Севар не изменился лицом.
— Серьезное обвинение.
— Это пока направление разговора.
— И о чем же вы хотите говорить?
Нина подняла руку с поврежденной меткой.
— О письмах, которых я не писала. О лекарствах, которые мне давали. О лекаре, который сбежал через соколиную башню. И о том, почему имя вашей дочери стоит в назначениях к моим настойкам.
Севар медленно перевел взгляд на Лиору.
Та впервые не смогла улыбнуться сразу.
И именно в эту короткую паузу Нина поняла: попала.
Не в сердце заговора.
Пока только в край.
Но кровь уже показалась.
