Полная версия
Глава 3. Брачная клятва дракона
Утро в северном крыле началось не с покоя, а с чужих шагов за дверью.
Нина проснулась еще до того, как кто-то осторожно коснулся ручки. Сон был рваным, горячим, с запахом пепла и мокрого асфальта. То ей мерещился Красный фьорд за черными окнами, то светофор над разбитой дорогой, то лицо бывшего мужа из прошлой жизни, перекошенное злостью: “Ты сама все разрушила”. Потом это лицо менялось, становилось строже, темнее, красивее, и уже Дамиан Эштар говорил тем же мужским голосом, только без жалкой суеты: “Не устраивай сцену”.
Нина открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь понять, где потолок заканчивается каменными балками, а чужая жизнь — ее собственной.
Потолок был высокий, темный, с узкой трещиной у стены. В окне серел рассвет. Северное крыло и правда оказалось холодным: в камине едва тлели угли, по полу полз тонкий сквозняк, занавеси пахли пылью и лавандой, которой давно пытались перебить запах сырости.
На кресле у двери спала Тая.
Не легла, не ушла, не устроилась удобно, а именно караулила, поджав ноги и уронив голову на плечо. Девушка обняла себя за локти, будто даже во сне боялась, что госпожу снова кто-то заберет туда, где плакать нельзя.
Нина осторожно пошевелила рукой.
Запястье отозвалось болью.
Брачная метка больше не горела так яростно, как ночью, но выглядела страшно. Золотая вязь растрескалась, почернела по краям, а в самой середине проступала тонкая красная линия, похожая на не до конца закрытую рану. Под кожей время от времени пробегал жар. Не просто боль — напоминание, что это тело связано с чем-то огромным, древним и пока совершенно непонятным.
В прошлой жизни Нина знала договоры, суды, брачные контракты, алименты, раздел имущества, ложь в переписках и попытки спрятать деньги на чужих счетах. Здесь вместо счетов был клятвенный пепел, вместо нотариуса — Огненное Сердце под замком, вместо суда — нечто, от одного названия чего Октавия бледнела.
Суд Пламени.
Нина медленно села.
Голова закружилась, но уже не так, как ночью. Лекарь Мавина оставила горькую настойку и строгий приказ спать до полудня. Приказ Нина оценила, настойку выпила, спать не собиралась.
За дверью снова послышалось движение.
Тая вздрогнула, проснулась и сразу вскочила.
— Миледи?
— Тихо, — сказала Нина. — Кто там?
Служанка обернулась к двери. Лицо у нее стало испуганным.
— Наверное, стража.
— Стража не трогает ручку так, будто ворует собственные пальцы.
Тая растерянно моргнула.
Нина с трудом поднялась с кровати. Чужое тело было слабым, но после ночи в нем появилась странная собранность. Не сила — нет. Скорее упрямство. Будто прежняя Эвелина, умирая, оставила не только боль, но и последний запас воли, который Нина теперь могла тратить.
Она накинула темный халат, висевший у изголовья, и кивнула Тае:
— Открой. Но стой сбоку.
Тая послушалась.
На пороге стоял пожилой мужчина в длинном темно-сером одеянии. Сухой, прямой, с серебряной цепью хранителя на груди и таким лицом, будто он давно разочаровался в людях, но продолжал хранить их бумаги из вредности. В руках он держал плоский кожаный футляр, перевязанный красной тесьмой.
— Леди Эвелина, — сказал он, не входя. — Мастер Нэрис Фаль. Хранитель брачных архивов Крайтхолла.
Тая отступила еще на шаг, будто в комнату пришел не старик, а сам суд.
Нина внимательно посмотрела на него.
— Вы пришли по приказу лорда Эштара?
— По его разрешению.
— Разница есть?
— Огромная, миледи. Приказ можно исполнить и забыть. Разрешение иногда оставляет человеку возможность сделать то, что он собирался сделать и без него.
Хорошо.
Не слуга. Не льстец. И не слишком напуган.
— Входите, мастер Фаль.
Он переступил порог, поклонился ровно настолько, насколько требовал обычай, и поставил футляр на столик у окна.
— Прежде чем вы спросите: нет, это не полный брачный договор. Его нельзя вынести из главного архива без трех печатей, присутствия главы рода, хранителя, старшей хозяйки и свидетеля короны.
— Очень удобно, — сказала Нина.
— Для тех, кто любит прятать правду за порядком, несомненно.
Тая затаила дыхание.
Нина медленно подошла к столу и села. Ноги пока держали плохо, но сидеть прямо она могла.
— Тогда что это?
— Выписка из брачной клятвы. Та часть, которую имеет право видеть законная жена главы рода без согласия Совета.
— И раньше мне ее показывали?
Нэрис Фаль посмотрел ей в глаза.
Пауза оказалась достаточно длинной, чтобы ответ стал понятен.
— Нет, миледи.
— Почему?
— Потому что прежняя леди Эвелина никогда не требовала.
Нина усмехнулась.
— А если бы потребовала?
— Ей сказали бы, что это ее расстроит.
— Заботливый дом.
— Дома вообще любят называть заботой то, что удерживает женщин подальше от ключей.
Нина впервые за утро почти улыбнулась.
— Вы опасный человек, мастер Фаль.
— Я старый человек. В больших домах это иногда почти одно и то же.
Он развязал тесьму. Внутри футляра лежали несколько плотных листов цвета старой кости. На каждом — тонкие строки, выведенные черными чернилами, и золотистые знаки по краю. Бумага пахла дымом, сухой травой и чем-то металлическим.
Нина протянула руку, но Нэрис поднял ладонь.
— Осторожно. Не касайтесь печатей голой кожей.
— Почему?
— Если клятва повреждена, она может ответить болью.
— Болью здесь вообще любят отвечать.
— Клятвы учатся у людей.
Он достал из футляра пару тонких перчаток и положил рядом.
Нина надела их. Пальцы Эвелины были уже, чем ее прежние, движения — непривычно легкие. Еще одна мелочь, от которой становилось неуютно: тело не ее, но слушается; голос не ее, но говорит; память чужая, но болит так, будто принадлежала ей всегда.
Она взяла первый лист.
Письменность была незнакомой.
И при этом через секунду смысл всплыл сам.
Нина замерла.
— Я читаю это.
— Естественно, миледи. Вы получили воспитание Роувенов.
— Да, конечно.
Она опустила взгляд, чтобы Нэрис не заметил лишнего.
Строки складывались в слова:
“Брачная клятва между лордом Дамианом Эштаром, главой огненного дома, и леди Эвелиной Роувен, дочерью дома речного золота, заключена перед Сердцем, кровью, пеплом и свидетелями рода…”
Нина читала медленно, с привычкой человека, который ищет не красивый смысл, а лазейки.
Первый лист был торжественной водой: имена, титулы, родовые формулы, взаимное признание крови. Второй — интереснее. Права и обязанности. Жена главы рода признавалась не просто супругой, а хранительницей брачной печати, если Сердце ответит на ее кровь. Муж обязался не отринуть ее, не лишить голоса в делах клятвы, не передать ее место другой женщине без Суда Пламени.
Нина подняла глаза.
— “Не передать ее место другой женщине без Суда Пламени”. Это не метафора?
Нэрис сухо сказал:
— Брачные клятвы драконов редко позволяют себе метафоры. Они слишком дороги.
— Значит, если он привел Лиору в свои покои…
— Покои сами по себе еще не передача места.
— Конечно. Мужчины и здесь любят технические детали.
— Но если при этом использовался клятвенный пепел и кровь главы рода, вопрос становится менее приятным для лорда Эштара.
Нина провела взглядом по строкам ниже.
“Жена, чья метка была повреждена нарушением супружеской верности, имеет право требовать Суд Пламени, если нарушение затронуло родовую печать, кровь, пепел или власть Сердца”.
Она постучала пальцем по строке.
— Вот.
— Да, миледи.
— Это мое основание.
— Одно из.
Нина подняла взгляд.
— Есть еще?
Нэрис помолчал.
— Ваше состояние.
— Поясните.
— Заключение лекаря Мавины уже передано мне для архивной копии. На вашей брачной метке обнаружена печать подавления, наложенная не менее двух лет назад. Если это подтвердится при свидетелях короны, Суд Пламени будет обязан рассмотреть не только измену, но и покушение на брачную хранительницу.
Тая тихо охнула.
Нина сжала пальцы.
Два года.
Опять эти два года. Срок, за который можно превратить живую женщину в тень и потом всем домом удивляться, почему она не сияет.
— Кто мог наложить такую печать?
— Маг с доступом к вашему телу, вашим лекарствам или брачной метке.
— Лекарь Грэх.
— Возможно.
— Лиора?
— Если имела доступ.
— Дамиан?
Нэрис посмотрел на нее без жалости.
— Теоретически — да. Практически… глава рода может подавить брачную метку жены, но это оставляет след его крови. Мавина такого следа не назвала.
Тая выдохнула так, будто боялась признаться себе, что ждала именно этого ответа.
Нина не выдохнула.
— Отсутствие следа крови не снимает ответственности.
— Нет, миледи. Не снимает.
Старик сказал это спокойно. И почему-то от его спокойствия стало чуть легче. В этом доме все либо оправдывали, либо требовали молчания. А Нэрис просто признавал факт.
— Что такое Суд Пламени? Не общими словами. По сути.
Нэрис сложил руки на навершии трости, хотя Нина не заметила, когда он успел ее взять.
— Древний брачный суд драконьих родов. Созывается, когда нарушена клятва между главой рода и его супругой, а нарушение может повлиять на источник силы дома. В вашем случае — на Огненное Сердце Крайтхолла.
— Кто судит?
— Представитель короны, Совет северных родов, хранитель архива, свидетели крови и само Сердце.
— Само Сердце?
— Да.
Нина помолчала.
— У вас тут судья — подземный огненный орган?
Нэрис моргнул.
Тая испуганно закашлялась.
Старик, кажется, впервые за разговор едва не улыбнулся.
— Если вы намеренно упрощаете, то да.
— Я пытаюсь понять систему. В моем опыте суды обычно вредные, но хотя бы сидят за столом.
— Сердце тоже сидит, миледи. Просто глубже.
Нина устало потерла лоб.
— Хорошо. Что проверяет Суд?
— Было ли нарушение клятвы. Был ли магический обман. Имеет ли жена право на разрыв связи. Может ли связь быть разорвана без гибели Сердца. Кто виновен. Кто платит. Что будет с властью брачной хранительницы.
— И если я проиграю?
Тая вся сжалась.
Нэрис ответил не сразу.
— Вас могут признать клятвопреступницей, если Совет решит, что вы разрушаете род из обиды, не имея доказательств.
— Последствия?
— Лишение имени Эштаров. Возвращение в род Роувенов без приданого. Запрет на повторный брак с магическим родом. В худшем случае — заключение под надзором короны, если сочтут, что ваша поврежденная метка опасна для Сердца.
Нина кивнула.
— То есть удобная тюрьма с красивым законом.
— Вы быстро учитесь.
— Я просто уже была замужем.
Нэрис ничего не понял, но уточнять не стал.
За дверью послышался приглушенный мужской голос. Второй ответил короче. Стража. Потом — шаги, уверенные и тяжелые.
Тая побледнела.
Нина отложила листы.
— Кто?
Дверь открылась после короткого стука.
Дамиан Эштар вошел не сразу. Сначала дождался ее разрешения взглядом — или сделал вид, что дождался. Это было новое. Нина отметила, но не оценила.
На нем был темный камзол без лишних украшений. Волосы убраны назад, лицо бледнее, чем ночью. На скуле осталась царапина. Нина невольно вспомнила Лиору, ее плечо, мужские пальцы, золотой плащ.
Отвращение оказалось спокойным. Уже не острым, а чистым.
— Леди Эвелина, — сказал он.
Не “Эвелина”.
Тоже новое.
— Лорд Эштар.
Он перевел взгляд на Нэриса.
— Мастер Фаль.
— Милорд.
— Я велел показать ей выписку.
— Я ее показываю.
— Не больше.
— Разумеется. Я ведь всего лишь хранитель архива, а не человек, который умеет читать между строк.
Дамиан сузил глаза.
— Оставьте нас.
— Нет, — сказала Нина.
Оба мужчины посмотрели на нее.
Она положила ладонь на листы.
— Мастер Фаль остается. Тая тоже.
— Нам надо поговорить.
— Говорите. Я после вчерашнего люблю свидетелей.
В лице Дамиана что-то дрогнуло.
Стыд? Злость? Сдержанная ярость? Нина снова не стала разбирать.
— Это касается нашего брака.
— Поэтому хранитель брачных архивов здесь очень уместен.
Нэрис кашлянул.
— Вынужден признать, милорд, логика на стороне вашей супруги.
— Вас никто не спрашивал.
— Ошибаетесь. Меня спросили, когда сделали хранителем документов, которые все предпочитали не читать.
Дамиан сжал челюсть.
Нина почти физически почувствовала, как в комнате поднимается тепло. Не от камина. От него. Драконья кровь, пламя, власть, привычка давить самим присутствием.
Она подняла глаза.
— Если вы пришли пугать, выбрали плохое утро. У меня болит голова, запястье и терпение.
Тая опустила взгляд, но Нина заметила, как у нее дернулся уголок губ.
Дамиан тоже заметил.
И вдруг не вспыхнул. Только устало выдохнул.
— Я пришел сказать, что лекарь Грэх исчез.
Нина выпрямилась.
— Когда?
— Ночью. Его комнаты пусты. Часть лекарских записей сожжена.
— Удобно.
— Я отправил людей.
— Людей, которые умеют искать, или людей, которые умеют делать вид?
— Капитана Ридана.
— Хорошо.
Это вырвалось прежде, чем Нина успела прикусить язык. Она уже начала создавать внутри карту: Ридан — осторожный, но не глупый. Кайрен — насмешливый, наблюдательный. Нэрис — важен. Тая — своя. Мавина — возможный свидетель. Октавия — противник, но не обязательно враг. Дамиан — виновный, источник доступа и опасность одновременно. Лиора — враг. Вейры — главный узел.
Дамиан смотрел на нее внимательно.
— Ты не удивлена.
— Я удивилась бы, если бы человек, два года травивший или запечатывавший меня, спокойно дождался завтрака.
— Мы не знаем, что это был он.
— Зато знаем, что он исчез и сжег записи.
— Да.
— Значит, начинаем с него.
Нина потянулась к чистому листу, который лежал рядом с футляром. Потом вспомнила, что понятия не имеет, как здесь пишут, чем и в каком порядке принято оформлять требования.
Нэрис молча придвинул чернильницу и перо.
— Хотите составить перечень?
— Да.
— Диктуйте. Почерк у меня лучше, а раздражение старше.
Нина посмотрела на него с настоящей благодарностью.
— Первое. Найти лекаря Грэха и его записи.
Нэрис начал писать.
— Второе. Получить полный доступ к моим лекарствам за последние два года.
— Уничтожены частично, — сказал Дамиан.
— Тогда третье. Опросить слуг, которые носили лекарства. Тая, ты знаешь таких?
Служанка вздрогнула.
— Да, миледи. Я носила иногда. Еще Риса из малого лекарского крыла. И старшая горничная Мелла.
— Запомни. Потом запишем.
Тая кивнула.
— Четвертое, — продолжила Нина. — Проверить, кто имел доступ к моим покоям.
— Это большой список, — сказал Дамиан.
— Сузим по датам.
— Каким?
Нина подняла запястье.
— Печать на метке наложили около двух лет назад. Что случилось два года назад?
В комнате стало тихо.
Слишком тихо.
Нина заметила, как Дамиан отвел взгляд.
— Говорите.
Он ответил не сразу.
— После первого года брака стало ясно, что Сердце не отвечает на твою кровь.
— На мою?
— На кровь Эвелины, — поправился он, сам не понимая, почему это слово прозвучало странно.
Нина почувствовала неприятный холод между лопатками.
— И?
— Совет решил провести проверку метки.
— Кто проводил?
— Грэх. Нэрис. Октавия присутствовала. Я был на северной границе.
Нина повернулась к Нэрису.
— Вы?
Старик спокойно встретил ее взгляд, но лицо стало тяжелым.
— Да. Я сверял формулу брачной клятвы. Метка была слабой, но чистой.
— Слабой?
— Подавленной. Тогда я так не решил. Счел, что сила еще не проснулась.
— Почему?
— Потому что был глупее на два года.
Он произнес это без защиты, и Нина не стала добивать.
Пока.
— Кто назначил проверку?
Дамиан сказал:
— Матушка.
— Разумеется.
— Октавия не стала бы вредить Сердцу.
— Люди редко думают, что вредят. Обычно они спасают семью, род, честь, порядок. Вредят почему-то женщины, которые потом не могут встать с постели.
Дамиан промолчал.
Нина повернулась к листам клятвы.
— Здесь сказано: жена не должна быть лишена голоса в делах клятвы. Почему Эвелину не допустили к обсуждению ее собственной метки?
Нэрис ответил:
— Ее признали слишком слабой после проверки.
— То есть сначала провели проверку без нее, а потом результат проверки использовали, чтобы не допускать ее дальше.
— Да.
— Замечательно. Пятое: поднять записи той проверки.
Нэрис записал.
Дамиан сказал:
— Я сам распоряжусь.
— Нет.
Его взгляд стал острым.
— Что значит нет?
— Это значит, что распоряжаться будете вы, но копии получу я. Сегодня.
— Архив не выносит такие документы.
— Тогда я приду в архив.
— Ты едва стоишь.
— Тогда принесите кресло.
Нэрис осторожно сказал:
— Технически леди Эвелина имеет право присутствовать при чтении записей ее брачной метки.
— Технически, — повторила Нина, — мое любимое слово после “доказательства”.
Дамиан посмотрел на Нэриса так, будто старик решил лично подложить полено в семейный пожар.
— Вы слишком охотно помогаете.
— Я слишком долго не помогал, милорд.
Это было сказано тихо.
Дамиан ничего не ответил.
И именно в это мгновение Нина впервые увидела не просто гордого предателя, а главу дома, вокруг которого десятилетиями строили удобную слепоту. Это не оправдывало его. Ни на каплю. Но объясняло, почему он сейчас выглядел так, будто под его ногами проваливается не пол, а вся родовая правда.
Пусть проваливается.
Иногда полы надо вскрывать, если под ними гниль.
— Что еще я должна знать о Суде Пламени? — спросила Нина.
Нэрис сложил исписанный лист поверх выписки.
— Суд требует трех оснований для немедленного созыва. У вас уже есть два: публично подтвержденное нарушение супружеской верности и повреждение брачной метки с применением клятвенного пепла.
— Публично подтвержденное?
— Свидетели видели леди Вейр в покоях лорда Дамиана ночью. Если капитан Ридан и служанка Тая подтвердят, этого достаточно для начала разбирательства.
Тая побледнела.
— Меня будут спрашивать?
Нина повернулась к ней мягче.
— Да. Но я не позволю давить на тебя одну.
Дамиан сказал:
— Никто не будет давить на служанку.
Нина посмотрела на него.
— Лорд Эштар, в вашем доме на меня два года давили так, что я почти умерла. Не раздавайте обещания от имени всех, пока не выяснили, кто вообще здесь чем занимается.
Он сжал губы.
— Справедливо.
Нина чуть не сбилась.
Он не спорил.
Это было раздражающе неудобно.
— Третье основание? — спросила она у Нэриса.
— Доказательство, что нарушение клятвы связано с угрозой Огненному Сердцу. Ночная трещина и удары Сердца могут быть таким основанием, но Совет потребует подтверждения у нижней печати.
— Нижняя печать — это где?
Дамиан ответил:
— Под замком. В зале Сердца.
— Отлично. Идем туда.
— Нет.
— Мы снова на этом слове.
— К Сердцу нельзя вести тебя в таком состоянии.
— Тогда вы подтверждаете угрозу без меня?
— Я подтвержу, что Сердце было нестабильно.
— А потом кто-то скажет, что нестабильность вызвана моей истерикой?
Нэрис тихо кашлянул.
Дамиан мрачно посмотрел на него.
— Что?
— Формулировка вероятна, милорд.
— Вот, — сказала Нина. — Поэтому я иду.
Дамиан шагнул ближе к столу.
— Ты не понимаешь Сердце. Оно не просто источник. Оно чувствует кровь, клятву, ложь, страх. Если твоя метка повреждена, оно может принять тебя за угрозу.
Нина усмехнулась.
— За ночь многое изменилось, но приятно, что хоть кто-то в этом замке может принять меня всерьез.
— Это не повод шутить.
— Я не шучу. Вы все три года считали Эвелину слабой. Теперь боитесь, что она опасна. Вы бы уже определились.
Дамиан замолчал.
За дверью прозвучали шаги. Не стража. Эти шаги были легче, но увереннее, с сухим стуком каблуков.
Тая напряглась:
— Леди Октавия.
Дверь открылась без просьбы войти.
Нина медленно повернула голову.
Старая хозяйка Крайтхолла вошла так, будто северное крыло, чужая боль и все двери мира по-прежнему принадлежали ей. На ней было темное платье с высоким воротом, серебряные волосы собраны гладко, лицо безупречно. За ее спиной стояла Мавина с лекарской сумкой и явно неприятным для себя выражением человека, которого привели не лечить, а свидетельствовать.
— Я смотрю, отдых вам не понадобился, — сказала Октавия.
— Ваш сын тоже расстроился.
Дамиан бросил на Нину короткий взгляд. Не злой. Предупреждающий.
Она проигнорировала.
Октавия заметила выписку из клятвы на столе.
— Мастер Фаль, вы слишком торопитесь.
— Клятвы, миледи, имеют дурную привычку портиться, когда их слишком долго держат в темноте.
— Не дерзите.
— Я берегу силы для Суда.
Октавия прищурилась.
— Суда не будет.
Нина откинулась на спинку кресла.
— Вот как.
— Развод с главой рода Эштаров не решается ночной обидой.
— Тогда нам повезло. У нас есть не только обида, но и измена, клятвенный пепел, поврежденная метка, пропавший лекарь и сожженные записи.
Мавина опустила глаза.
Октавия посмотрела на нее:
— Ваше заключение было предварительным.
Лекарь побледнела, но ответила:
— След печати подавления очевиден.
— Я сказала: предварительным.
Нина встала.
Не надо было. Голова сразу закружилась. Тая дернулась к ней, но Нина удержалась за край стола.
— Леди Октавия, — сказала она тихо. — В моем новом списке неприятных людей вы пока не на первом месте. Не старайтесь.
Дамиан резко произнес:
— Эвелина.
— Нет. Я хочу понять. Вы пришли сюда зачем? Забрать заключение лекаря? Запретить архив? Объяснить мне, что измена вашего сына — мое семейное испытание? Или снова назвать поврежденную метку слабостью?
Октавия медленно повернула к ней лицо.
— Вы не знаете, что значит держать драконий род.
— Знаю, что значит держать лицо, пока муж предает. Спасибо, не понравилось.
— Девочка…
— Мне двадцать четыре или тридцать три, в зависимости от того, какой болью считать, — резко сказала Нина и тут же поняла, что ошиблась.
Тишина упала быстро.
Слишком быстро.
Дамиан смотрел на нее не мигая.
Нэрис замер.
Октавия чуть подняла брови.
— Что вы сказали?
Нина почувствовала, как холодный пот выступил между лопатками.
Тая испуганно прошептала:
— Миледи…
Надо было спасать.
Сейчас.
— Я сказала, — Нина медленно выпрямилась, — что за годы этого брака прожила не одну жизнь. Если в вашем доме женская боль считается только по возрасту, то вы считаете плохо.
Нэрис первым опустил взгляд к листам, будто давая ей уйти от опасного поворота. Умный старик.
Дамиан не отвел глаз.
Октавия, кажется, тоже не поверила до конца. Но ей сейчас было выгоднее спорить не о странных словах, а о контроле.
— Вы истощены. Ваши слова будут истолкованы против вас.
— Значит, записывайте точнее.
— Суд Пламени уничтожит вас.
— Не сильнее, чем молчание.
Октавия побледнела от злости.
— Дамиан, останови это.
Нина повернулась к нему.
Вот теперь — важно.
Сейчас он мог сделать то, что делал всю ночь: приказать, закрыть, велеть лекарю усыпить, спрятать документы. Или нет.
Дамиан смотрел на мать. Потом на Нэриса, на Мавину, на Таю. Потом на черную метку на запястье Нины.
— Нет, — сказал он.
Октавия застыла.
— Что?
— Я не стану ее останавливать.
Эти слова не были нежными. Не были искуплением. Но в комнате от них что-то сдвинулось.
Октавия медленно произнесла:
— Ты понимаешь последствия?
— Начинаю.
— Вейры раздавят нас, если дело выйдет наружу.
— Вейры уже внутри нашего дома.
— Ты не знаешь этого.
— Лекарь исчез. В моих покоях использовали клятвенный пепел. Метка моей жены подавлена два года. Что еще мне надо не знать, чтобы вам было удобнее?
Нина впервые услышала в его голосе не приказ, а злость, обращенную не на нее.
Октавия тоже услышала.
И оттого стала опаснее.
— Твоя жена требует развода.
— И имеет на это право.
Слова Дамиана ударили неожиданно.
Нина не позволила себе смягчиться. Право у нее было не потому, что он признал. Но услышать это при Октавии было полезно.
Октавия посмотрела на сына так, будто он предал род сильнее, чем ночью предал жену.
— Ты отдашь дом на растерзание Совету ради женской обиды?
Дамиан ответил не сразу.
— Я уже отдал его на растерзание лжи ради мужской гордости. Посмотрим, что хуже.
Нэрис тихо выдохнул.
Мавина закрыла глаза.
Тая смотрела на Дамиана так, словно впервые увидела в нем не страшного хозяина, а человека, который может сказать правду, пусть поздно, пусть сквозь зубы.
Нина же чувствовала другое: осторожность.
Раскаяние виновного — тоже инструмент. Иногда искренний, иногда удобный. Дамиан мог признавать отдельные факты, но это не отменяло главного: он изменил, не поверил, не защитил. Он был частью системы, даже если теперь эта система кусала его самого.
Октавия повернулась к Нине.
— Вы добились первого признания. Не думайте, что это победа.
— Не думаю. Победой будет свобода.
— Свобода? — старая хозяйка усмехнулась. — Вы связаны с Сердцем. С кровью Эштаров. С землей, которую даже не понимаете. Вы не свободны, леди Эвелина. Вы просто еще не знаете, где ваши цепи.
Нина подняла запястье с меткой.
— Зато уже знаю, кто их держал.
Октавия ушла не сразу. Сначала посмотрела на Дамиана — долго, тяжело, по-матерински и по-властному одновременно. Потом развернулась и вышла. Мавина осталась.
— Вы не идете? — спросила Нина.
Лекарь сжала ручку сумки.
— Я должна осмотреть метку повторно. Если вы позволите.
Октавия за дверью остановилась, но не вернулась.
Нина кивнула.
— Позволю.
Мавина подошла. Ее пальцы были прохладными, осторожными. Она не пыталась быть ласковой, и за это Нина была ей благодарна. Ласка в этом доме пока выглядела подозрительнее ножа.
— Жар уменьшился, — сказала лекарь. — Но трещина глубокая.
— Я могу идти к Сердцу?
Мавина резко подняла глаза.
— Нет.
— Если очень надо?
— Тогда я скажу, что это глупо, опасно и может вас убить.
— Но могу?
Лекарь помолчала.
— Если Сердце вас уже признало ночью, оно может не причинить вреда. Но при поврежденной метке любой отклик будет больным.
— То есть да.
— То есть вы не слушаете врачей.
— Слушаю. Просто не всегда подчиняюсь.
Мавина неожиданно посмотрела на нее почти с уважением.
— Тогда хотя бы поешьте перед тем, как совершать безрассудства.
Тая сразу ожила:
— Я принесу завтрак.
— И сама поешь, — сказала Нина.
Служанка замерла.
— Миледи?
— Ты всю ночь просидела в кресле. Еда нужна не только господам.
Тая опустила глаза, и Нина увидела, как у нее задрожали губы.
— Да, миледи.
Когда Тая вышла, Дамиан сказал:
— Ты изменила ее за одну ночь.
— Нет. Просто спросила, чего она хочет.
— Слуги в Крайтхолле не привыкли…
— Быть людьми?
Он замолчал.
Нина устало села обратно.
— Простите. Нет, не простите. Это было справедливо.
— Да.
Снова это “да”. Это спокойное принятие ее ударов начинало злить почти больше, чем сопротивление. Потому что с сопротивлением понятно: дави в ответ. А с человеком, который вдруг решил быть честным, надо быть аккуратнее. Честность виновного может стать первым шагом к правде, а может — способом выпросить скидку.
Нина не собиралась давать скидки.
Нэрис собрал выписку, но не убрал ее в футляр.
— Если вы намерены идти к Сердцу, надо сделать это до полудня.
— Почему?
— После полудня начнут прибывать представители ближних домов. Слухи уже пошли.
— О чем?
Нэрис посмотрел на Дамиана.
Тот ответил:
— О ночном ударе Сердца. О Лиоре. О тебе.
— В каком порядке?
— В самом неприятном.
— Значит, обо мне последней.
— Почему?
— Потому что виновные всегда сначала обсуждают катастрофу, потом любовницу и только потом жену, которая все испортила своим присутствием.
Нэрис сухо заметил:
— У вас талант к архивной краткости.
Дамиан сказал:
— Я могу задержать роды у ворот.
— Не надо, — ответила Нина.
Он нахмурился.
— Почему?
— Потому что слухи без лица становятся удобнее для врагов. Пусть видят меня живой.
— Живой, но слабой.
— Слабость не преступление. А вот попытка выдать ее за вину — почти.
Дамиан долго смотрел на нее.
— Прежняя Эвелина никогда бы так не сказала.
Нина встретила его взгляд.
— Прежняя Эвелина говорила. Просто вы не слушали.
Он побледнел.
Это была жестокость.
Нина знала.
Но не пожалела.
Может быть, прежняя Эвелина правда пыталась. Может быть, писала, просила, намекала, плакала, приносила доказательства. Может быть, Дамиан смотрел на бумаги и видел не угрозу, а слабую жену, которой опять “показалось”.
Именно за это он должен платить.
— Я хочу видеть архив после Сердца, — сказала Нина.
Нэрис кивнул.
— Подготовлю записи проверки метки.
— И брачный договор.
Он помедлил.
— Полный договор потребует присутствия леди Октавии.
— Она придет. Ей будет интересно убедиться, что я не умею читать.
— Это опасная ставка.
— Нет. Опасная ставка была у Лиоры, когда она решила, что я умру молча.
Дверь открылась, и вошла Тая с подносом. За ней — стражник с еще одним подносом, явно присланный не кухней, а чьим-то приказом: свежий хлеб, горячий бульон, сыр, ягоды в меду, маленький чайник с травяным отваром.
Тая поставила поднос перед Ниной.
— Это прислали из хозяйской кухни.
— Октавия?
— Не знаю, миледи.
Дамиан сказал:
— Я.
Нина посмотрела на еду, потом на него.
— Думаете, бульон помогает при разводе?
Кайрен, которого Нина не заметила в дверях, сказал:
— В нашей семье пока никто не пробовал. Исторический момент.
Дамиан закрыл глаза.
— Ты опять подслушивал?
— Я охранял коридор от уныния.
Кайрен вошел без приглашения, но остановился у порога, ожидая, выгонят ли его. Нина не выгнала.
— Лорд Кайрен, вы знаете, где зал Сердца?
— К несчастью, да.
— Проводите нас после завтрака.
Дамиан резко повернулся:
— Нет.
Кайрен поднял брови.
— Брат, я польщен твоей верой в мою разрушительную силу, но зал Сердца я не строил.
— Я сам поведу.
— Вы будете заинтересованной стороной, — сказала Нина.
— Это мой родовой источник.
— А это моя поврежденная метка. Ваша заинтересованность очевиднее моей.
Кайрен сложил руки на груди.
— Формально она права.
— Формально ты можешь выйти.
— Могу. Но тогда вы опять останетесь без человека, который умеет считать до четырех.
Нина взяла ложку. Руки дрожали, но она заставила себя есть. Бульон оказался горячим, соленым, с травами, которых она не знала. Тело приняло еду с такой жадностью, что стало страшно: сколько прежняя Эвелина ела? Сколько спала? Сколько сил у нее забрали до того, как назвали слабой?
Дамиан смотрел на нее недолго, потом отвернулся к окну.
Стыдитесь, лорд Эштар.
Стыдитесь молча и полезно.
После завтрака Мавина снова проверила пульс, заставила выпить отвар и сунула Тае маленький пузырек.
— Если губы посинеют, если метка пойдет выше локтя или если миледи потеряет сознание, сразу три капли под язык.
— А если я просто начну ругаться? — спросила Нина.
Мавина не дрогнула.
— Это, кажется, теперь признак улучшения.
Кайрен тихо рассмеялся.
Даже Нэрис позволил себе посмотреть в сторону окна.
Дамиан не смеялся. Он стоял у двери, мрачный, собранный, чересчур красивый для мужчины, которого хотелось обвинять без отвлечений.
Нина поднялась.
На этот раз ноги держали лучше. Тая помогла ей надеть темное платье — простое, закрытое, не то ночное, в котором она вошла в чужую жизнь через измену. Волосы Нина велела заплести в тяжелую косу. В зеркале на нее смотрела молодая женщина с бледным лицом, большими серыми глазами и губами, которые пока еще казались слишком мягкими для ее новых слов.
Эвелина Роувен.
Двадцать четыре года.
Ненужная жена.
Нина коснулась холодной рамы зеркала.
— Больше нет, — сказала она тихо.
Тая услышала.
— Миледи?
— Ничего. Идем.
У двери ждали Дамиан, Кайрен, Нэрис, Мавина и двое стражников Ридана. Маленькая процессия для похода в подземелье. Нина вдруг подумала, что в прошлой жизни перед разводом тоже собиралась процессия: адвокат, документы, свидетельства, банковские выписки, подруга, которая ждала в коридоре суда с кофе.
Здесь вместо кофе был дракон.
Что ж.
Не самый удобный, но внушительный аксессуар.
Они шли через северное крыло, потом по узкой галерее, где окна выходили на Красный фьорд. Море внизу было темным, с белыми полосами пены. Скалы торчали из воды, как обугленные зубы. Над замком кружили птицы, похожие на черных чаек, только крупнее.
В коридорах слуги замирали и кланялись.
Нина видела их глаза.
Страх. Любопытство. Жалость. И что-то новое, осторожное: ожидание.
Слухи уже дошли. Конечно, дошли. В больших домах стены всегда глухие только для правды, а сплетни проходят сквозь камень.
У лестницы их ждала Октавия.
Нина почти не удивилась.
— Я иду с вами, — сказала старая хозяйка.
— Конечно, — ответила Нина. — Цепи любят присутствовать при осмотре замков.
Кайрен закашлялся.
Октавия посмотрела на него:
— Если ты издашь еще один звук, я отправлю тебя встречать Вейров у ворот.
— Молчу как фамильный портрет.
Дамиан коротко сказал:
— Идем.
Лестница вниз оказалась широкой, старой, вытертой посередине. На стенах горели огненные чаши без дыма. Чем ниже они спускались, тем жарче становился воздух. Нина чувствовала Сердце раньше, чем услышала: в костях, в зубах, в поврежденной метке. Оно било медленно, тяжело, словно под замком спал великан, которому снился плохой сон.
На третьем повороте метка вспыхнула.
Нина остановилась.
Тая сразу схватила пузырек.
— Не надо, — выдохнула Нина.
Дамиан обернулся.
— Возвращаемся.
— Даже не мечтайте.
— Ты побледнела.
— А вы удивительно наблюдательны после трех лет брака.
Он замолчал.
Кайрен тихо сказал:
— Попадание засчитано.
Октавия ледяно произнесла:
— Это не балаган.
— Именно, — ответила Нина. — Поэтому идем.
У подножия лестницы стояла дверь из черного металла. На ней не было ручки — только знак дракона, свернувшегося вокруг пламени. Дамиан подошел первым. Положил ладонь на печать. Металл вспыхнул золотом.
Дверь не открылась.
Дамиан нахмурился.
Октавия резко выпрямилась.
Нэрис прошептал:
— Интересно.
— Что? — спросила Нина.
— Раньше дверь всегда открывалась главе рода.
Дамиан снова приложил ладонь.
Пламя по знаку дернулось, но дверь осталась неподвижной.
Где-то за ней ударило Сердце.
Раз.
Потом второй.
Нина почувствовала, как метка на запястье отвечает. Больно, горячо, но ясно.
Она медленно шагнула вперед.
Дамиан повернулся.
— Нет.
— Отойдите.
— Эвелина.
— Лорд Эштар, если дверь не открылась мужу после ночи измены, может, стоит попробовать жену?
Кайрен тихо сказал:
— Я бы записал это на герб.
Октавия побледнела:
— Не смейте прикасаться к печати.
Нина посмотрела на нее.
— А то что? Сердце узнает, кто здесь лишний?
Она не стала ждать ответа.
Протянула руку и положила ладонь рядом с потухшим следом Дамиана.
Боль ударила сразу.
Не в руку — в память.
Перед глазами вспыхнул зал, которого она никогда не видела: огонь в чашах, белое платье, голос Дамиана, произносящий клятву. Потом другое: лекарь Грэх склонился над ее запястьем; Октавия у окна; серый пепел; тихий голос Лиоры за ширмой; слабость; темнота; годы молчания, сложенные в одну раскаленную точку.
Нина стиснула зубы.
Металл под ладонью стал мягко теплым.
И дверь открылась.
Не перед драконом.
Перед ней.
За спиной кто-то резко вдохнул.
Нина убрала руку. На метке проступила свежая золотая нить — тонкая, почти незаметная, но живая. Она пересекла черную трещину так, как первая строчка пересекает пустой лист.
Из темноты за дверью пахнуло жаром, железом и древней кровью.
Внизу, в огромном круглом зале, билось Огненное Сердце Крайтхолла.
И оно ждало не Дамиана.
