Полная версия
Пролог.Ночь измены
Эвелина поняла, что в замке слишком тихо, еще до того, как увидела свет под дверью покоев мужа.
Крайтхолл никогда не молчал по-настоящему. В нем всегда что-нибудь жило: ветер стонал в бойницах, море внизу било в черные утесы, цепи подъемного моста скребли камень, а в глубине, под подвалами и старыми усыпальницами, глухо дышало Огненное Сердце рода Эштаров. Даже ночью замок оставался настороже, как зверь, который спит с открытыми глазами.
Но сегодня его тишина была иной.
Не пустой.
Напряженной.
Так молчат перед ударом.
Эвелина остановилась посреди длинного перехода и приложила ладонь к стене. Камень под пальцами оказался теплым. Не от факелов, не от очагов, не от летнего воздуха, которого на севере Арденвейла почти не знали. Тепло шло снизу, из глубины, где родовое пламя драконов веками держало землю, власть, клятвы и кровь.
Брачная метка на ее запястье жгла.
Эвелина опустила взгляд. Тонкая золотая вязь, когда-то ясная и чистая, теперь темнела по краям, словно под кожу вползал пепел.
— Миледи, прошу вас, — прошептала Тая за ее спиной.
Служанка едва поспевала за ней, кутаясь в серую шаль. Девятнадцать лет, тонкие запястья, испуганные глаза и привычка говорить так тихо, будто сам воздух в Крайтхолле мог донести ее слова не тем людям.
— Вернитесь. Господин не велел…
Эвелина медленно повернула голову.
— Господин не велел мне жить?
Тая побледнела.
— Нет, миледи. Я не это хотела сказать.
— Знаю.
И Эвелина пошла дальше.
Полы ночного платья путались у ног. Она вышла из своих покоев без накидки, без перчаток, без служебного колокольчика, которым законная жена главы рода могла вызвать половину замка. Смешно. У нее было право звонить в серебряный колокольчик, но не было права быть услышанной.
Сегодня вечером за ужином Дамиан почти не смотрел на нее.
Леди Октавия говорила о поставках зерна, о жалобах рыбаков с Красного фьорда, о северной дороге, которую снова занесло каменной осыпью. Капитан Ридан докладывал о дозорах. Кайрен, младший брат Дамиана, лениво вертел кубок и бросал острые замечания, будто весь ужин был скучным спектаклем.
А Лиора Вейр сидела слишком близко к хозяину замка.
Не на месте жены. Октавия не допустила бы прямого оскорбления при всем столе. Но достаточно близко, чтобы каждый понял: ей позволено то, чего не позволяли другим женщинам. Наклоняться к Дамиану. Говорить ему почти на ухо. Касаться кончиками пальцев края карты, которую он развернул перед собой, будто северные земли уже принадлежали ей.
Лиора была красива мягкой, опасной красотой. Темно-медные волосы лежали на плечах тяжелой волной. Белая шея. Тонкие руки. Пепельный перстень дома Вейров на среднем пальце. Она улыбалась не губами, а веками, и от этой улыбки мужчины чувствовали себя избранными, женщины — грубыми, а правда — неловкой.
Когда Эвелина уронила нож, Лиора подняла его первой.
— Осторожнее, леди Эвелина, — сказала она ласково. — Вы сегодня совсем бледная. Слабость опять возвращается?
За столом стало тише.
Дамиан даже тогда не посмотрел на жену. Только коротко бросил:
— Эвелина нездорова.
Словно закрыл вопрос.
Словно она была не женщиной, сидевшей напротив него в годовщину их брака, а неудобным пятном на белой скатерти.
Годовщина.
Эвелина едва не рассмеялась в темном коридоре, но смех застрял в горле сухим, горьким комком.
Три года назад ее привезли в Крайтхолл в белом платье Роувенов, с замерзшими пальцами и надеждой, которую теперь было стыдно вспоминать. Ей сказали: дракон суров, но справедлив. Брак нужен обоим домам. Если будешь терпеливой, он увидит в тебе не только договор.
Она была терпеливой.
Училась ходить по залам, где каждое слово отзывалось эхом. Запоминала имена родов и старые обиды между ними. Разбирала хозяйственные книги рядом с Октавией, хотя та неизменно говорила: “Не утруждайтесь, дитя, вам это ни к чему”. Писала брату Марку письма, в которых старалась не жаловаться. Ждала Дамиана из поездок. Перевязывала ему руку после стычки у северной заставы. Молчала, когда Совет называл ее тихой. Улыбалась, когда лекарь говорил о слабой крови Роувенов.
И каждый месяц, когда становилось ясно, что наследника снова не будет, выдерживала еще один взгляд Октавии.
Не злой.
Хуже.
Сожалеющий.
Словно Эвелина была дорогой чашей с трещиной: жалко выбросить, невозможно поставить на главный стол.
Свет под дверью покоев Дамиана дрогнул.
Эвелина остановилась.
За дверью тихо рассмеялась женщина.
Не громко, не бесстыдно. Почти нежно. Так не смеются с чужим мужем в его покоях после полуночи, если боятся быть услышанными.
Тая за ее спиной всхлипнула и тут же зажала рот рукой.
— Миледи…
Эвелина подняла ладонь, не глядя на нее.
На двери покоев Дамиана лежала родовая печать Эштаров: черный дракон, обвитый золотым пламенем. В ночь после свадьбы эта печать открылась перед Эвелиной впервые. Дамиан тогда стоял рядом — высокий, темноволосый, с золотыми прожилками в черных глазах, с лицом человека, который привык, что мир уступает ему дорогу. Он взял ее за руку и произнес слова брачной клятвы ровно, без дрожи, без нежности, но честно:
— Моя кровь признает твою. Мое пламя не сожжет тебя. Мой дом не отринет тебя.
Тогда метка на ее запястье вспыхнула золотом.
Сегодня она темнела.
Эвелина коснулась печати.
Дверь открылась.
Сначала она увидела не их.
Она увидела комнату.
Тяжелый письменный стол, заваленный картами северных земель. Кубок на полу, опрокинутый, с темным пятном вина на ковре. Две свечи у окна, почти догоревшие. Расстегнутый мужской камзол на спинке кресла. Женскую заколку с пепельным камнем возле чернильницы.
А потом — Дамиана.
Он стоял у камина в одной рубашке, распахнутой у ворота. Черные волосы падали на лоб. На скуле горела красная царапина, будто кто-то провел ногтем по коже. Его губы были суровы, но не удивлены. Нет. Он не выглядел человеком, которого застали.
Он выглядел человеком, которого наконец заставили посмотреть на последствия.
Рядом с ним, завернувшись в темно-золотой плащ Дамиана, стояла Лиора.
На ее белом плече виднелся след мужских пальцев.
Мир не рухнул.
Эвелина вдруг ясно поняла: миры рушатся громко только в песнях. На самом деле все происходит почти беззвучно. Просто внутри обрывается последняя нить, за которую ты держалась, и становится странно легко. Так легко, что можно стоять прямо, не дрогнуть, не заплакать, даже смотреть на женщину, которая еще вчера улыбалась тебе за ужином.
Лиора первой нарушила молчание.
— Леди Эвелина, — сказала она мягко. — Вам не следовало приходить.
Не “простите”.
Не “это не то, что вы думаете”.
Не стыд.
Только досада, что ненужная жена вошла не вовремя.
Эвелина посмотрела на Дамиана.
— Скажи ей выйти.
Он молчал.
Пламя в камине дернулось и на миг стало белым.
— Дамиан, — повторила Эвелина. — Скажи ей выйти.
Лиора опустила глаза, но губы ее дрогнули. Почти улыбка. Почти жалость.
— Не унижайтесь, — тихо сказала она. — В этом доме и так все слишком долго делали вид, что вы занимаете место, которое вам принадлежит.
Тая за дверью испуганно ахнула.
Дамиан резко повернул голову к Лиоре:
— Довольно.
Одно слово.
Не защита жены.
Не ярость за оскорбление.
Просто приказ прекратить неприятную сцену.
Эвелина почувствовала, как жжение на запястье поднялось выше, к локтю. По коже поползли тонкие темные линии. Брачная метка не просто темнела — она трескалась.
— Это правда? — спросила она.
Голос прозвучал спокойно. Даже слишком спокойно.
Дамиан смотрел на нее так, как смотрел на сложные донесения: быстро оценивая ущерб.
— Сейчас не время.
— Для чего?
— Для разговора.
Эвелина медленно кивнула.
— А для измены время нашлось.
Лиора втянула воздух, будто ее оскорбили грубостью.
Дамиан шагнул вперед. Пламя за его спиной бросило на стену огромную тень, и в этой тени угадывались раскрытые драконьи крылья.
— Эвелина, вернись в свои покои. Завтра мы все обсудим.
— Завтра?
Она едва слышно рассмеялась.
Дамиан поморщился.
— Не устраивай сцену.
Вот оно.
Не “прости”.
Не “я виноват”.
Не “как ты это выдержала”.
Не “убирайся, Лиора”.
Не “я нарушил клятву”.
Только: не устраивай сцену.
Эвелина сделала шаг в комнату. На нее пахнуло вином, дымом, мужской кожей и чужими духами — горькими, сладкими, пепельными. Запах Лиоры был везде: на воздухе, на кресле, на золотом плаще, на той части жизни, куда Эвелину никогда не впускали.
— В день нашей годовщины, — сказала она. — В доме, где меня три года учили молчать, терпеть, не мешать, не просить, не ждать лишнего. Ты выбрал даже ночь красиво, лорд Эштар.
В его глазах мелькнуло раздражение.
— Ты не понимаешь…
— Нет, — перебила она. — Сегодня я как раз все поняла.
Лиора чуть подняла подбородок.
— Миледи, иногда браки заключают ради долга, а сердце выбирает другое.
Эвелина повернулась к ней.
— Сердце? Вы принесли сюда сердце?
Лиора побледнела, но быстро взяла себя в руки.
— Вы больны. Вам больно. Я понимаю.
— Не понимаете, — тихо сказала Эвелина. — Вы пришли в спальню чужого мужа с пепельным перстнем на пальце и решили, что плащ на плечах уже делает вас хозяйкой.
Глаза Лиоры потемнели.
— Осторожнее.
— С чем? С правдой? Не бойтесь. В этом доме ее давно никто не трогал, она отвыкла кусаться.
— Эвелина, — резко сказал Дамиан.
Она снова посмотрела на него.
Гордый. Красивый. Чужой.
Когда-то она думала, что под его холодом есть усталость, долг, одиночество. Ей казалось, если не требовать слишком много, не давить, не жаловаться, он однажды увидит ее. Не жену по договору, не слабую Роувен, не женщину без наследника. Ее.
Какой глупой надо быть, чтобы ждать милости от дракона, который даже изменяет не прячась?
Под замком гулко ударило.
Раз.
Стены вздрогнули.
Лиора схватилась за край кресла. Дамиан резко повернулся к окну, но Эвелина уже знала: это не море и не обвал.
Огненное Сердце.
Второй удар прошел через камень, через пол, через кости.
Брачная метка вспыхнула черным золотом.
Эвелина вскрикнула и схватилась за запястье. Боль оказалась такой, будто ей в вену влили расплавленный металл. Перед глазами потемнело. Она услышала, как Тая бросилась к ней, но невидимая сила отшвырнула служанку назад.
На лице Лиоры мелькнуло не испуг — досада.
И Эвелина увидела то, чего не должна была видеть.
У камина, на низком столике, стояла серебряная чаша. Не та, из которой пили вино. Слишком старая, с драконьими крыльями по краю и черными знаками внутри. На дне чаши темнела густая капля крови, смешанная с золотым пеплом.
Кровь.
Пепел.
Брачная клятва.
Эвелина сделала шаг к чаше, но Дамиан перехватил ее за плечи.
— Не трогай.
Она подняла на него глаза.
— Что вы сделали?
Он не ответил.
Ответила Лиора.
— То, что должно было быть сделано давно.
Голос ее изменился. Мягкость исчезла. Под ней оказалась сталь — тонкая, холодная, отточенная.
— Ваш брак был ошибкой. Род Эштаров задыхается рядом с вами. Сердце слабеет, наследника нет, печать молчит. Вы три года занимали место, которое не могли удержать.
— Молчать, Лиора, — сказал Дамиан.
Но поздно.
Эвелина смотрела на чашу и вдруг понимала, что измена была не только изменой. Не только телом. Не только унижением. В этой комнате нарушили нечто большее.
Ее клятву.
Ее право.
Ее кровь.
Под кожей на запястье что-то лопнуло.
Перед глазами вспыхнуло чужое воспоминание: темная рука над брачным договором, пепел на белой бумаге, голос мужчины, которого она не знала: “Роувены подпишут. Девчонка будет слабой. Главное — не дать метке проснуться”.
Эвелина пошатнулась.
— Вы переписали договор, — прошептала она.
Лиора замерла.
Дамиан нахмурился.
— Что?
— Не сейчас, — быстро сказала Лиора. — Она бредит. Метка повреждена, это бывает при…
— При чем? — Эвелина повернулась к ней. — При предательстве?
Третий удар Огненного Сердца был таким сильным, что в камине погасло пламя.
Комната на миг утонула во тьме.
А потом от двери послышался другой голос:
— Что здесь происходит?
Леди Октавия стояла на пороге в темном платье, с серебряной сеткой на убранных волосах. За ее спиной толпились двое слуг, бледная Тая и капитан Ридан, успевший прийти с мечом у пояса.
Октавия посмотрела сначала на Дамиана, потом на Лиору в его плаще, потом на Эвелину.
На миг старая хозяйка замка закрыла глаза.
Не от сочувствия.
От усталой злости.
— Все вон, — сказала она.
Лиора выпрямилась.
— Леди Октавия…
— Вон.
В голосе Октавии было столько власти, что даже Лиора не сразу нашлась с ответом. Она медленно сняла с плеч плащ Дамиана и положила на кресло. Проходя мимо Эвелины, задержалась на мгновение.
— Не всякая клятва держится на жалости, — шепнула она.
Эвелина ответила:
— И не всякая любовница становится женой.
Лиора ударила бы ее, если бы рядом не стоял Ридан.
Когда дверь за ней закрылась, в комнате остались четверо: Дамиан, Эвелина, Октавия и Тая у порога, которую никто не считал достаточно важной, чтобы выгнать.
Октавия первой подошла к чаше. Увидела кровь. Знаки. Пепел. Ее лицо стало каменным.
— Кто позволил это сделать в покоях главы рода?
Дамиан молчал.
— Я задала вопрос, сын.
— Это не должно было зайти так далеко.
Эвелина усмехнулась.
Октавия резко обернулась к ней:
— Вам лучше вернуться к себе.
— Лучше?
— Утром мы решим, как объяснить ваше недомогание.
— Мое недомогание?
Эвелина смотрела на старую хозяйку и вдруг понимала: сейчас ее снова будут складывать в удобную форму. Назовут боль болезнью. Предательство — ошибкой. Унижение — семейным делом. Ритуал — недоразумением. Лиору спрячут в гостевом крыле, Дамиан уедет к дозорам, Октавия запретит слугам говорить, а Эвелина снова будет сидеть у окна со своей треснувшей меткой и делать вид, что ее жизнь не разбили в ночь годовщины брака.
— Нет, — сказала она.
Октавия прищурилась.
— Что — нет?
— Я не вернусь в свои покои молча.
Дамиан устало провел рукой по лицу.
— Эвелина, ты не в себе.
— Наконец-то.
Он поднял взгляд.
Она почувствовала странную легкость. Боль стала такой огромной, что перестала помещаться в теле. И вместе с ней из глубины поднялось что-то острое, забытое, почти чужое. Не сила — еще нет. Только ее отголосок. Как искра под толстым слоем золы.
— Три года я была в себе, лорд Эштар. В той себе, которую вам было удобно видеть. Тихой. Бледной. Благодарной за место за вашим столом. Сегодня я впервые не в себе. И знаете, мне так легче дышать.
Тая у двери беззвучно заплакала.
Дамиан шагнул ближе:
— Ты не понимаешь, что поставлено на карту.
— Понимаю. Ваше имя. Ваш род. Ваша гордость. Ваша любовница. Ваше право решить за всех, как будет называться ваша измена.
— Довольно.
— Нет.
Слово вышло тихим, но стены вдруг отозвались на него слабым гулом.
Октавия побледнела.
— Эвелина…
Но та уже смотрела только на Дамиана.
— Ты нарушил брачную клятву.
Его лицо стало жестким.
— Осторожнее с такими словами.
— Почему? Они опаснее того, что ты сделал?
Он молчал.
— В ночь свадьбы ты сказал: “Мой дом не отринет тебя”. Сегодня твой дом смотрит, как меня отринули в твоих покоях.
Дамиан резко выдохнул.
— Ты хочешь публичного позора?
— Нет, — сказала Эвелина. — Я хочу развода.
Тишина после этих слов стала почти живой.
Даже Огненное Сердце будто замерло.
Октавия медленно выпрямилась.
— Не говорите того, чего не понимаете.
— Я понимаю достаточно.
— Развод с главой драконьего рода не прихоть обиженной девочки.
— А измена с бывшей невестой — не слабость усталого мужчины.
Дамиан посмотрел на нее так, будто видел впервые.
Может быть, так и было.
— Развод невозможен, — сказал он.
— Значит, сделаем невозможное.
— Эвелина.
— Нет. Больше не “Эвелина” тем голосом, которым зовут собаку к ноге.
Он вздрогнул едва заметно, но она увидела.
И от этого стало не легче. Только больнее.
Потому что в нем все-таки было что-то живое. Просто не для нее. Не вовремя. Не там, где она ждала.
Метку снова пронзило болью.
Эвелина стиснула зубы, но колени подогнулись. Тая бросилась к ней.
— Миледи!
На этот раз невидимая сила не оттолкнула служанку. Девушка успела подхватить ее за плечи.
— Госпожа, прошу, вам надо лечь…
Кожа на запястье почернела. Золотая вязь лопалась одна линия за другой. Из трещин выступал тусклый свет, словно под кожей горел умирающий уголь.
Дамиан резко побледнел.
— Октавия.
— Я вижу.
В голосе старой хозяйки впервые прозвучал страх.
— Что с ней? — спросила Тая.
Никто ей не ответил.
Эвелина попыталась сделать вдох и не смогла. Воздух стал густым, горячим. В висках застучало. Перед глазами снова вспыхнули обрывки: ее собственная рука, пишущая письмо Дамиану; брат Марк, отворачивающийся от нее; Лиора у двери лекарской комнаты; пепел на чаше; мужской голос: “Когда дракон сам нарушит клятву, Сердце откроет вторую дверь”.
Она не знала этого голоса.
Но знала, что он принадлежит врагу.
— Дамиан, — прошептала она.
Он оказался рядом. Подхватил ее прежде, чем она упала. Руки у него были горячие, сильные, почти бережные. Как жестокая насмешка.
— Кто переписал договор? — спросила она.
Его глаза сузились.
— Что ты сказала?
— Вейры… — Голос сорвался. — Они… не письма… договор…
Октавия резко обернулась к чаше.
Тая плакала уже открыто:
— Госпожа, держитесь, пожалуйста.
Эвелина хотела сказать ей, что все хорошо.
Какая глупая ложь.
Ничего не было хорошо.
Она прожила три года в чужом холоде, ждала тепла от человека, который берег пламя для другой, и теперь умирала в его руках от клятвы, которую кто-то подделал задолго до этой ночи.
Дамиан наклонился ниже.
— Эвелина, смотри на меня.
Она посмотрела.
Впервые за долгое время он смотрел не мимо. Не сквозь. Не на слабую жену, не на ошибку договора, не на женщину, которая не родила наследника.
На нее.
Поздно.
Как же поздно.
— Не смей, — сказал он хрипло. — Слышишь? Не смей уходить.
И вот тогда Эвелина все-таки рассмеялась.
Тихо. Почти беззвучно. С кровью на губах.
— Приказываешь?
Его лицо дрогнуло.
— Нет.
— Поздно учиться.
Огненное Сердце ударило в четвертый раз.
В комнате вспыхнул золотой свет. Чаша на столике треснула. Пепел взвился вверх черной струей, закружился над ними, и в этом вихре Эвелина увидела лица женщин. Бледные, строгие, усталые. Те, кого до нее называли тихими. Слабыми. Ненужными.
Одна из них протянула руку.
Не к Дамиану.
К ней.
“Помни”.
Эвелина не знала, произнесла ли это женщина из видения или сама метка под кожей.
Боль оборвалась внезапно.
Тело стало легким.
Слишком легким.
Она уже не чувствовала рук Дамиана. Не слышала плача Таи. Не видела Октавию, которая впервые за много лет забыла, как держать лицо.
Остался только темный потолок, золотые искры и мысль, такая ясная, что она не могла принадлежать умирающей женщине:
Ненужной быть больше не больно, когда тебя уже нет.
Потом свет погас.
И в той пустоте, куда провалилась Эвелина Роувен, вдруг ударил совсем другой звук.
Резкий.
Чужой.
Невозможный.
Скрежет тормозов.
Крик.
Мокрый асфальт под щекой.
Мужской голос из прошлой жизни:
— Нина, ты сама виновата, ты довела меня до этого развода…
Женщина на дороге пыталась вдохнуть. Над ней мигал светофор. В сумке, распахнутой рядом, лежала папка с документами: раздел имущества, заявление, копии переписок, фотографии, доказательства измены.
Нина Руднева знала эту боль.
Не магическую. Не драконью.
Обычную человеческую боль женщины, которой однажды сказали: “Не устраивай сцену”.
Она хотела подняться, но тело не слушалось. Мир пах бензином, дождем и кровью. Где-то рядом звонил телефон. На экране высвечивалось имя бывшего мужа.
Нина подумала с внезапной злостью: только не сейчас.
И темнота сомкнулась.
А потом она снова вдохнула.
Воздух был горячим и горьким.
Пахло дымом, вином, морской солью и чужими духами.
Кто-то держал ее за руку. Кто-то плакал рядом. Где-то глубоко под камнем билось огромное сердце, и каждый его удар отдавался в костях.
Нина открыла глаза.
Над ней склонился незнакомый мужчина.
Красивый до злости. Темноволосый, бледный, с черными глазами, в которых горело золото. На его лице было такое выражение, будто он впервые в жизни испугался и не знал, что делать со своим страхом.
— Эвелина, — хрипло сказал он. — Слышишь меня?
Имя было чужим.
Комната была чужой.
Тело было чужим.
А боль — знакомой.
Нина медленно повернула голову. У камина стояла медноволосая женщина в смятом платье. У двери — строгая пожилая дама с каменным лицом. Рядом на коленях плакала юная служанка.
На запястье Нины чернела треснувшая золотая метка.
Она не понимала, где находится.
Не понимала, почему руки такие тонкие.
Не понимала, почему под кожей горит огонь.
Но одну вещь поняла сразу.
Здесь тоже ждали, что преданная жена промолчит.
Нина сглотнула. Горло саднило. Губы слушались плохо, но она все-таки выговорила:
— Кто… ты?
Мужчина замер.
В комнате стало так тихо, что можно было услышать, как догорает треснувшая чаша на столике.
— Дамиан, — сказал он медленно. — Твой муж.
Нина посмотрела на него.
Потом на медноволосую женщину.
Потом снова на него.
В памяти чужого тела вспыхнуло: его руки на плечах другой, золотой плащ, тихий смех за дверью, слова “не устраивай сцену”.
Нина с трудом села. Мир качнулся. Служанка попыталась удержать ее, но она подняла ладонь.
— Муж, — повторила она.
Дамиан протянул руку.
— Тебе нельзя вставать.
Нина посмотрела на его пальцы так, будто он предложил ей цепь.
— Не трогай меня.
Он отдернул руку.
Хорошо.
Значит, понимает приказы.
Нина вдохнула глубже. Боль разлилась по груди, но вместе с ней поднялось другое чувство — холодная, взрослая, почти спокойная ярость. Не истерика. Не отчаяние. То, что остается после предательства, когда слезы уже однажды выплаканы в другой жизни и второй раз ты не собираешься платить ими за чужую подлость.
Она посмотрела на Дамиана Эштара — мужа чужого тела, дракона, предателя, хозяина замка, который привык решать, кому говорить, кому молчать, кому жить рядом с ним тенью.
— Раз ты мой муж, — сказала Нина тихо, — запомни с первого раза.
Он не моргнул.
— Что?
Она подняла запястье с треснувшей меткой.
— Я требую развод.
Глава 1. Жена, которая потребовала развод
Слово повисло в комнате так тяжело, будто его не произнесли, а бросили на каменный пол.
Развод.
Нина не знала здешних законов, не понимала, как называется королевство, почему под замком билось огромное горячее сердце и отчего на запястье у нее чернела золотая вязь, похожая на ожог. Зато она слишком хорошо знала мужское лицо в миг, когда женщина перестает плакать и начинает говорить делом.
У Дамиана Эштара это лицо было красивым, холодным и растерянным.
Он явно привык к страху. К покорности. К женским слезам, которые можно переждать, пока они высохнут. К тому, что его слово тяжелее чужой боли. Но не привык к тому, что женщина, только что едва не умершая у него на руках, смотрит прямо и требует развода.
— Ты не понимаешь, что говоришь, — произнес он наконец.
Голос низкий, с хрипотцой. В нем еще держался испуг, но поверх испуга уже поднималась привычная власть. Та самая, от которой стены, наверное, веками становились послушнее.
Нина медленно перевела взгляд на его руку, все еще протянутую к ней.
— Не трогай меня.
Пальцы Дамиана сжались.
Он отступил на полшага.
Медноволосая женщина у камина тихо выдохнула. Нина уже знала ее имя из обрывков чужой памяти: Лиора. Бывшая невеста. Любовница. Женщина в золотом плаще чужого мужа.
В другой жизни Нина видела таких. Не с пепельными перстнями и не у каминов в драконьих замках, конечно. Там были дорогие рестораны, переписки с сердечками, командировки, запах чужих духов на рубашке и фраза: “Ты все неправильно поняла”. Но выражение лица у женщин, занявших чужое место, всегда было одинаковым. Смесь торжества, тревоги и оскорбленной невинности.
— Леди Эвелина нездорова, — сказала Лиора мягко. — Ей нужен лекарь, а не…
— А не правда? — Нина повернула голову.
Губы болели. Горло саднило так, будто она кричала всю ночь, хотя кричала, кажется, не она. Или не только она.
Лиора чуть приподняла подбородок.
— Не стоит говорить о вещах, которых вы сейчас не способны оценить.
Нина усмехнулась.
— А вы у нас кто? Лекарь? Судья? Или женщина, которую застали в покоях моего мужа после полуночи?
В комнате кто-то шумно втянул воздух. Юная служанка, Тая, сидевшая рядом на коленях, вцепилась пальцами в край покрывала, на которое Нину успели опустить после того, как прежняя хозяйка тела умерла или ушла туда, откуда не возвращаются.
Лиора побледнела не от стыда. От злости.
— Вы забываетесь.
— Нет, — сказала Нина. — Похоже, я как раз вспоминаю.
И это было правдой.
Чужая память не шла ровно. Она била вспышками: длинный стол, Октавия во главе, Дамиан без взгляда, Лиора слишком близко к нему; холодные покои; письма, на которые брат отвечал редко и сухо; лекарь с неприятно мягкими пальцами; шепот слуг; месяцы ожидания наследника, которого не было; ночи, когда Эвелина стояла у окна и думала, что, если станет еще тише, еще удобнее, еще правильнее, ее наконец заметят.
Нину от этих воспоминаний мутило сильнее, чем от боли.
Пожилая женщина у двери сделала шаг вперед. Леди Октавия Эштар. Мать Дамиана. Старая хозяйка замка. В прямой спине — привычка властвовать, в лице — усталое презрение к беспорядку, который нельзя сразу убрать слугами.
— Леди Эвелина, — сказала она ровно, — сейчас вы не в состоянии принимать решения.
— Зато в состоянии понимать, с кем мой муж проводил ночь.
Октавия едва заметно дернулась.
— В больших родах есть обстоятельства, которые женщина обязана учитывать.
Нина посмотрела на нее внимательно.
В другой жизни такие женщины тоже были. Свекрови, матери, тетки, подруги семьи. Они садились напротив в аккуратных костюмах и говорили: “Ну что ты хочешь, мужчины иногда ошибаются”, “Не выноси сор из избы”, “Подумай, как это выглядит”, “Разрушить семью легко”. Они всегда называли семью то, что держалось на молчании одной женщины и удобстве другого человека.
Нина опустила взгляд на чернеющую метку.
— Обязана?
— Вы жена главы рода Эштаров.
— Именно поэтому я имею право говорить о нарушенной клятве.
Дамиан резко поднял голову.
— Осторожнее.
В этом слове было предупреждение. Не просьба.
Нина повернулась к нему.
Тело слушалось плохо. Внутри все дрожало, будто ее собрали из осколков и забыли закрепить. Но ярость держала лучше любого лекарства.
— Вы все здесь любите это слово? Осторожнее. Молчите. Вернитесь в покои. Не устраивайте сцену. А с изменой надо было тоже осторожнее, лорд Эштар.
Тая судорожно всхлипнула и тут же закрыла рот.
Дамиан смотрел на Нину так, будто с каждым ее словом прежняя Эвелина исчезала у него на глазах. Может, так и было. Прежняя Эвелина умерла от чужой подлости, от треснувшей клятвы, от боли, которую ей велели назвать недомоганием.
А вместо нее пришла Нина Руднева, женщина, которая однажды уже стояла посреди своей кухни с распечатанными переписками в руках и слушала, как муж говорит: “Ты все портишь своей истерикой”.
Тогда она плакала.
Потом собрала документы.
Потом выиграла развод так чисто, что его адвокат в коридоре суда не смотрел ей в глаза.
И сейчас, в чужом мире, в чужом теле, перед драконом и его любовницей, Нина вдруг почувствовала не слабость, а странную ясность.
Схема была знакомая.
Муж предал.
Род требовал молчать.
Любовница изображала достоинство.
Значит, начинать надо не с слез, а с фиксации фактов.
— Тая, — сказала она.
Служанка испуганно подняла лицо.
— Да, миледи?
— Кто в этой комнате видел леди Лиору в покоях моего мужа?
Тая замерла.
Лиора резко шагнула к ней:
— Не смей впутывать служанку.
— Уже впутали, — Нина даже не повысила голос. — Она стояла у двери, когда я вошла. Капитан тоже был здесь?
Капитан Ридан, высокий мужчина у порога с суровым лицом и мечом у пояса, чуть склонил голову.
— Я прибыл на шум, миледи.
— И что увидели?
Он бросил короткий взгляд на Дамиана.
Взгляд человека, привыкшего служить приказу.
— Капитан, — сказала Нина. — Я спрашиваю не мнение. Только факт.
Ридан помолчал.
— Леди Вейр находилась в покоях лорда Эштара. Ночью.
Лиора побелела до губ.
Октавия резко сказала:
— Этого достаточно. Капитан, вы забудете…
— Нет, — перебила Нина.
Октавия медленно повернулась к ней.
В воздухе стало жарче.
Где-то под полом глухо ударило Сердце.
— Простите? — произнесла старая хозяйка.
— Я сказала: нет. Никто ничего не забудет. Тая, запомни, кто был в комнате. Капитан, запомните чашу у камина, плащ, время, присутствующих. Если здесь есть письменные протоколы или дознаватели, я завтра же требую запись.
Дамиан смотрел на нее все тяжелее.
— Ты говоришь так, будто готовишь обвинение.
— А что, по-вашему, готовит жена после измены?
— Ты не знаешь наших законов.
— Зато знаю, как мужчины пользуются женским незнанием.
На лице Дамиана мелькнуло что-то острое. Гнев? Стыд? Нина не стала разбирать. Не время.
Она попыталась подняться с кушетки. Тая тут же подхватила ее под локоть.
— Госпожа, вам нельзя…
— Мне нельзя оставаться здесь.
Комната качнулась. Нина вцепилась пальцами в плечо служанки. Тело Эвелины было слабым, истощенным, слишком легким. Ноги будто принадлежали не ей. Под ребрами тянула тупая боль, а запястье с меткой горело, как свежий ожог.
Но она встала.
Может быть, не красиво. Может быть, слишком медленно. Но встала.
Дамиан сделал движение к ней.
— Эвелина.
Она подняла ладонь.
— Еще раз протянешь ко мне руку без моего разрешения — я решу, что у драконов не принято понимать с первого раза.
У Ридана едва заметно дернулся уголок губ. Кайрена здесь не было, но почему-то Нина уже знала: младший брат Дамиана оценил бы.
Лиора холодно усмехнулась.
— Вы быстро набрались смелости для женщины, которая еще час назад умирала.
Нина посмотрела на нее.
— А вы быстро забыли, что стоите в чужом платье стыда.
— Вы не имеете права…
— Ошибаетесь. Право у меня как раз есть. Я законная жена. Пока еще.
Последние два слова прозвучали тише остальных, но Дамиан услышал. Его лицо стало каменным.
— Развод невозможен.
— Вы уже говорили.
— Значит, повторю. Между нами не обычный брачный договор. Ты связана с домом Эштаров, с Сердцем, с моей кровью.
— Тем хуже для вас.
— Для всех, — резко сказал он. — Если связь разорвать неправильно, Крайтхолл может погибнуть.
Нина медленно вдохнула.
Вот теперь — важное.
Не “я люблю другую”. Не “так получилось”. Не “ты больна”. А имущество, власть, родовой источник, угроза катастрофы. Классика. В ее мире мужчины тоже внезапно вспоминали о детях, ипотеке, общей квартире и больной матери, когда жена находила силы уйти.
Здесь вместо ипотеки было Огненное Сердце.
Прекрасно.
— Значит, есть правильный способ, — сказала она.
Октавия напряглась.
Дамиан не ответил.
Нина улыбнулась краем губ.
— Молчание принято за согласие?
— Суд Пламени, — произнесла Октавия прежде, чем сын успел остановить ее. — И не смейте думать, будто это игрушка для оскорбленной девочки.
— Оскорбленная девочка осталась где-то раньше, леди Октавия. Перед вами жена, у которой есть основания требовать разрыв брачной клятвы.
Старая хозяйка посмотрела на нее с холодным недоверием.
— Вы не выдержите Суда.
— Посмотрим.
— Вас раздавят.
— Я уже заметила, что в этом доме любят давить женщин, пока они не станут удобными.
Тишина.
На этот раз даже Лиора не нашлась с ответом.
Дамиан медленно произнес:
— Ты говоришь не как Эвелина.
Нина почувствовала, как внутри что-то леденеет.
Вот это было опасно.
Она не знала, насколько в этом мире верят в вселение душ, одержимость, проклятия и прочие милые способы быстро избавиться от неудобной женщины. Сказать правду? “Здравствуйте, я Нина, юрист из другого мира, ваша жена умерла, а я заняла тело”? Отличный путь к темнице, костру или местному целителю с пепельными иглами.
Она опустила глаза на метку и позволила голосу стать тише.
— Может быть, потому, что Эвелина, которую вы знали, сегодня умерла.
Тая тихо заплакала снова.
Дамиан побледнел.
Октавия отвела взгляд.
Лиора сжала пальцы на перстне.
Хорошо. Эту версию они поймут. Женщина после потрясения изменилась. Сломалась иначе, чем они рассчитывали.
Нина расправила плечи, насколько позволило чужое измученное тело.
— Мне нужны отдельные покои.
— У вас есть покои, — сказала Октавия.
— Нет. У меня есть клетка, где меня удобно запирать с недомоганиями. Я требую другие. Дальше от покоев лорда Эштара. С замком, ключ от которого будет у меня.
— Невозможно, — бросила Октавия.
— Это слово сегодня слишком часто звучит. Привыкайте заменять его на “неприятно”.
Дамиан нахмурился.
— Ты останешься в своих покоях. Там безопасно.
— Для кого? Для меня или для вашей репутации?
— Для тебя.
— Тогда вы не станете возражать против стражи у двери. Но стража будет отчитываться капитану Ридану, а не леди Вейр и не вашей матери.
Ридан поднял брови.
Октавия резко сказала:
— Вы не распоряжаетесь стражей Крайтхолла.
— Пока нет.
Эти слова вырвались сами.
Где-то внизу Сердце отозвалось коротким горячим ударом.
Все почувствовали.
Лиора сделала шаг назад.
Нина тоже почувствовала — не власть, не силу, а странное узнавание. Будто замок услышал ее и на миг повернул к ней тяжелую каменную голову.
Дамиан смотрел на нее уже не только с гневом. С тревогой.
— Что ты сделала?
— Ничего, — честно сказала Нина. — Пока.
Октавия побледнела.
— Дамиан, ее надо немедленно показать лекарю.
— Лекаря — утром, — сказала Нина. — И не того, кто лечил меня раньше.
— Вы не можете выбирать лекаря, — бросила Лиора.
— А вы не можете выбирать, где ночевать, но смотрите, какая у нас странная ночь.
Ридан кашлянул.
Октавия метнула в него взгляд, и капитан снова стал каменным.
Нина поняла, что силы уходят. Стоять было все труднее. Перед глазами расплывались свечи. Но сейчас нельзя было садиться. Нельзя показывать, что тело на пределе. Она знала это по судам: первый разговор задает тон всей войне. Если в нем тебя уложат, пожалеют, назовут истеричной — потом придется вдвое дольше доказывать, что ты имеешь право говорить.
— Второе, — продолжила она. — Мне нужен доступ к моим вещам, письмам и брачному договору.
Лиора слишком быстро посмотрела на Дамиана.
Нина заметила.
Дамиан тоже.
— Зачем? — спросил он.
— Потому что я хочу знать, что именно вы нарушили.
— Договор хранится в архиве.
— Значит, завтра я иду в архив.
— Нет.
— Тогда завтра я официально заявляю, что мне отказывают в доступе к документам моего брака.
— Кому заявляешь? — спросила Октавия. — Стенам?
Нина повернулась к капитану:
— В королевстве Арденвейл есть дознаватели по брачным делам драконьих родов?
Ридан помедлил.
— Есть королевский дознаватель Суда Пламени.
— Отлично. Как его вызвать?
Октавия сжала губы.
— Никак без согласия главы рода.
Нина посмотрела на Дамиана.
Он молчал.
— Удобно, — сказала она. — Муж изменяет, муж запрещает жаловаться, муж хранит договор, муж решает, можно ли вызвать суд. У вас здесь брак или заложничество?
— Довольно, — сказал Дамиан.
В его голосе полыхнуло пламя.
Настоящее.
Свечи на столе взметнулись вверх. По стене прошла золотая дрожь. Тая пискнула. Лиора вскинула голову с почти торжествующим выражением: вот теперь дракон поставит жену на место.
Нина испугалась.
На одно мгновение — да.
Тело Эвелины помнило этот голос. Не удары, нет; Дамиан, кажется, никогда не бил жену. Но власть тоже умеет оставлять синяки, только глубже. Приказы, холод, взгляд через стол, молчание, в котором ты заранее виновата.
Нина позволила страху пройти сквозь себя.
И сказала:
— Кричите громче. Тогда слуги лучше запомнят, что я просила развод, а вы пытались меня запугать.
Пламя на свечах резко осело.
Дамиан смотрел на нее долго.
Потом произнес тихо:
— Ты не знаешь, с чем играешь.
— Я не играю. Я фиксирую.
— Что?
— Факты, лорд Эштар. Это неприятная вещь. Особенно когда все привыкли жить на намеках.
И тут за дверью послышались быстрые шаги.
В комнату вошел еще один мужчина — моложе Дамиана, светлее лицом, с теми же темными волосами, но без каменной тяжести в чертах. В домашнем камзоле, наспех застегнутом не на те пуговицы, с острым взглядом человека, который в любой беде сначала замечает смешное, а потом опасное.
Он остановился на пороге и оглядел всех: Дамиана, Нину, Октавию, Лиору, чашу, капитана, заплаканную Таю.
— Какая содержательная годовщина, — сказал он.
— Кайрен, — ледяным голосом произнесла Октавия. — Выйди.
— Уже поздно делать вид, что семьи здесь нет, матушка.
Кайрен Эштар перевел взгляд на Нину. Его насмешливость чуть дрогнула.
— Леди Эвелина?
Она поняла, что он тоже видит разницу.
— Похоже, да, — ответила Нина. — Хотя вечер располагает к сомнениям.
Кайрен моргнул.
Потом медленно улыбнулся краем губ.
— Вот как.
Дамиан бросил:
— Не вмешивайся.
— Брат, я пришел на удар Сердца, на крик служанки и на запах клятвенного пепла из твоих покоев. Кажется, вмешательство уже случилось без меня.
Октавия побледнела.
— Тише.
Но Нина уже зацепилась за слово.
— Клятвенный пепел?
Кайрен посмотрел на чашу.
— Его трудно спутать с корицей.
Лиора холодно произнесла:
— Вы не специалист по брачным ритуалам, лорд Кайрен.
— Зато специалист по семейным катастрофам. У нас богатая практика.
— Хватит, — сказал Дамиан.
Кайрен поднял ладони.
— Конечно. Просто уточню: почему в твоих покоях стоит чаша с клятвенным пеплом, рядом находится леди Вейр, твоя жена едва жива, а Сердце бьется так, будто под замком кто-то ломает дверь?
Нина смотрела на Дамиана.
Ответа не было.
Вернее, ответ был, но никто не хотел произнести его вслух.
Она вдруг почувствовала острую благодарность к этому незнакомому насмешнику. Не доверие. Нет. До доверия здесь было далеко. Но Кайрен сделал важное: назвал вещи рядом друг с другом, не позволяя разорвать их на удобные случайности.
— Спасибо, — сказала Нина.
Кайрен снова посмотрел на нее.
— За что?
— За то, что умеете считать до четырех.
В его глазах блеснуло что-то живое.
— В нашей семье это почти измена традициям.
Октавия резко выдохнула:
— Вон. Все. Немедленно. Леди Эвелину нужно перенести в ее покои.
— В отдельные, — сказала Нина.
— Это не обсуждается.
— Тогда я остаюсь здесь и жду, пока соберется весь замок.
Дамиан сжал челюсть.
— Ты шантажируешь меня скандалом?
— Нет. Даю вам выбор между малым позором и большим.
Кайрен тихо присвистнул.
Октавия посмотрела на сына.
— Дамиан.
В одном этом имени было все: род, долг, репутация, угроза, привычный порядок. Нина почти видела, как невидимые нити стягиваются вокруг него. Но сейчас ей было все равно, трудно ему или нет. Его трудности не вернут прежней Эвелине жизнь.
Дамиан наконец сказал:
— Северное крыло.
Октавия резко повернулась:
— Нет.
— Там пустые гостевые покои.
— Они холодные.
Нина сказала:
— После этой комнаты холод будет почти милосерден.
Дамиан посмотрел на нее. Взгляд стал темнее.
— Северное крыло подготовят немедленно. Капитан Ридан поставит у дверей двух людей.
— И ключ, — напомнила Нина.
— Ключ будет у тебя.
Лиора не выдержала:
— Дамиан, это безумие. После такого приступа ее нельзя оставлять одну, тем более в крыле, где…
— Где что? — спросила Нина.
Лиора замолчала.
Вот это тоже важно.
В северном крыле что-то было. Или кого-то туда боялись пускать. Значит, выбор удачный.
— Где давно не жили, — сказала Октавия.
Нина кивнула.
— Чудесно. Я тоже давно не жила.
Тая всхлипнула и вдруг наклонила голову, чтобы скрыть лицо. Может, плакала. Может, пыталась не улыбнуться. Нина не стала проверять.
— Мои вещи перенесут туда, — продолжила она. — Все. Письма, украшения, книги, платья, шкатулки, личные бумаги. Тая будет присутствовать при сборе.
— Служанка не имеет права…
— Тая будет присутствовать, — повторил Дамиан.
Октавия сжала губы.
Лиора смотрела на Дамиана уже не с торжеством. С раздраженным непониманием. Она ожидала другой ночи: жена упадет, мать прикажет молчать, дракон закроет дверь, утром все назовут болезнью. А теперь в этой комнате появлялись свидетели, условия, ключи, документы и какой-то слишком спокойный холод в голосе “слабой” Эвелины.
Нина знала: именно это больше всего пугает тех, кто привык к женским слезам.
Не крик.
Не проклятия.
А порядок.
— Третье, — сказала она.
Дамиан почти устало закрыл глаза.
— Еще?
— Я только начала.
Кайрен тихо кашлянул в кулак.
Нина продолжила:
— С этой минуты леди Лиора Вейр не входит в мои покои, не касается моих вещей, не распоряжается моей прислугой и не появляется рядом со мной без свидетелей.
— Вы боитесь меня? — Лиора улыбнулась.
— Нет. Просто не люблю, когда любовницы путают двери.
У Кайрена дрогнули плечи.
Ридан уставился в стену с такой сосредоточенностью, будто именно там решалась судьба королевства.
Лиора шагнула вперед:
— Вы пожалеете о своих словах.
— Запишите их тоже, капитан, — сказала Нина, не отводя от нее взгляда. — Угроза при свидетелях.
— Это смешно.
— Нет. Смешно было бы поверить, что вы оказались здесь случайно.
— Я здесь по праву.
Комната застыла.
Нина медленно повернула голову к Дамиану.
— По какому?
Лиора поняла ошибку слишком поздно.
Дамиан сказал:
— Лиора уйдет в гостевое крыло. Сейчас.
— Дамиан…
— Сейчас.
В его голосе наконец появился приказ, направленный не на жену.
Поздно, но Нина отметила.
Лиора сжала пальцы так крепко, что побелели костяшки. Потом присела в неглубоком реверансе, унизительно безупречном.
— Как пожелаете, лорд Эштар.
Перед уходом она посмотрела на Нину:
— Некоторые двери открываются только один раз, леди Эвелина. Не ошибитесь, выбирая, какую захлопнуть.
Нина улыбнулась.
— Я юрист. Захлопывать двери — не мой стиль. Я предпочитаю менять замки.
Лиора не поняла слова “юрист”. Никто не понял.
И хорошо.
Дверь за ней закрылась.
Воздух в комнате стал чище, но не легче.
Дамиан посмотрел на Нину.
— Что значит “юрист”?
Черт.
Нина внутренне выругалась. Усталость делала язык опасным.
— Женщина, которая читает договоры перед тем, как доверять мужчинам.
Кайрен тихо сказал:
— Какая редкая и полезная магия.
Дамиан не улыбнулся.
— Где ты слышала это слово?
Нина выдержала его взгляд.
— Там, где женщины учатся выживать.
Это было достаточно расплывчато, чтобы звучать как горькая метафора.
Октавия сказала:
— Мне это не нравится.
— Мне тоже многое не понравилось, — ответила Нина. — Особенно последние полчаса.
Силы кончились внезапно.
Колени подогнулись, и, если бы Тая не удержала ее, Нина рухнула бы на пол. Комната дернулась, поплыла, лица стали пятнами. Метка на запястье пульсировала. Под кожей словно ворочались горячие нити.
Дамиан шагнул было к ней, но остановился.
Запомнил.
Это крошечное послушание раздраженно кольнуло Нину. Не благодарностью. Скорее злостью: значит, мог остановиться, когда хотел. Мог слушать, когда хотел. Мог бы и раньше.
— Госпоже нужно лечь, — твердо сказала Тая.
Впервые в ее голосе прозвучало не только испуганное “миледи”, но и что-то другое. Маленькая, тонкая храбрость.
Октавия заметила и это.
— Служанка слишком много говорит.
Нина, держась за плечо Таи, выпрямилась.
— Служанка сегодня говорит ровно столько, сколько нужно женщине, которую едва не списали в покойницы.
Ридан сделал шаг вперед.
— Я распоряжусь насчет северного крыла.
— И людей у двери, — сказал Дамиан.
Капитан поклонился.
— Да, милорд.
— Людей, которые не служат Вейрам, — добавила Нина.
Ридан посмотрел на нее сдержанно.
— Мои люди служат Крайтхоллу.
— Сегодня я не уверена, что Крайтхолл и лорд Эштар — одно и то же.
Октавия резко вдохнула.
Дамиан молчал.
А под полом снова ударило Огненное Сердце.
На этот раз не больно.
Будто соглашаясь.
Кайрен медленно перевел взгляд с пола на Нину.
— Вот теперь, брат, я бы начал беспокоиться.
— Выйди, Кайрен, — сказал Дамиан.
— С радостью. Мне кажется, в этой комнате стало опасно для людей без чувства вины.
Он поклонился Нине с неожиданной серьезностью.
— Леди Эвелина.
— Лорд Кайрен.
— Если вам понадобится человек, который умеет считать до четырех, я недалеко.
— Запомню.
Он вышел вслед за Риданом.
Октавия задержалась. Ее лицо снова стало почти безупречным, но Нина уже видела трещину. Старая хозяйка боялась не скандала. Не слез. Не даже развода.
Она боялась того, что метка на запястье “ненужной” жены ответила замку.
— Вы не понимаете, какие силы трогаете, — сказала Октавия тихо.
Нина посмотрела на нее.
— А вы не понимаете, что бывает, когда женщине больше нечего терять.
Октавия долго молчала.
Потом сказала Дамиану:
— Утром мы поговорим.
— Да.
— Без посторонних.
Нина усмехнулась.
— Если вы обо мне, то я жена, а не посторонняя. Пока еще.
Октавия ничего не ответила.
Она вышла.
В комнате остались Дамиан, Нина и Тая.
И треснувшая чаша с кровью у камина.
Нина посмотрела на нее.
— Это убрать. Но не уничтожать.
Дамиан медленно повернулся к чаше.
— Это опасно.
— Для доказательств обычно опасно, когда их оставляют у виновных.
— Ты считаешь меня виновным.
Она подняла глаза.
Вот он наконец спросил не как властитель. Почти как человек.
Нина могла бы смягчить. Сказать: “Я ничего не знаю”. “Мне надо разобраться”. “Я не в себе”. Но прежняя Эвелина, кажется, всю жизнь смягчала углы, пока об них не разбилась сама.
— Да, — сказала Нина. — Считаю.
Лицо Дамиана стало неподвижным.
— Даже если ты не знаешь всего?
— Я знаю достаточно. Ты был здесь. Она была здесь. На мне треснула метка. В чаше кровь и пепел. Твой дом уже готов назвать это моим недомоганием. Начнем с этого.
— Я не хотел твоей смерти.
— Какое великодушие.
Он вздрогнул, будто она ударила его.
Нина устала до тошноты. Ей хотелось лечь, закрыть глаза, проснуться дома, даже на том самом асфальте, только бы не в этом теле, не в этой комнате, не перед этим мужчиной, чье лицо чужая память любила три года почти без ответа.
Но она не могла себе позволить исчезнуть.
Не после того, как прежняя Эвелина, умирая, успела спросить о договоре.
— Кто такие Вейры? — спросила Нина.
Дамиан нахмурился.
— Дом Лиоры.
— Это я поняла.
— Один из старших северных родов.
— Они работают с пеплом?
Он помолчал.
— У них есть маги клятвенного пепла.
— А брачные договоры они тоже умеют переписывать?
Дамиан резко посмотрел на нее.
— Почему ты сказала это раньше?
— Потому что вспомнила.
— Что?
Нина прикрыла глаза.
Перед внутренним взглядом снова вспыхнула рука над бумагой, пепел, голос: “Главное — не дать метке проснуться”.
— Не знаю. Обрывок. Мужской голос. Договор. Роувены подпишут. Девчонка будет слабой.
Тая рядом задрожала.
Дамиан тихо выругался.
— Это невозможно.
Нина открыла глаза.
— Вы снова за старое.
— Брачный договор Эштаров хранится в архиве под родовой печатью.
— Значит, завтра я его увижу.
— Завтра ты будешь лежать.
— Завтра я буду читать.
— Ты едва стоишь.
— Читать можно сидя.
Он провел ладонью по лицу. На миг стал похож не на дракона, а на измученного мужчину, который слишком поздно увидел, что дом горит изнутри.
Нина не пожалела его.
Потом, может быть.
Когда-нибудь.
Не сейчас.
— Я пришлю лекаря, — сказал он.
— Другого.
— Другого.
— Женщину, если есть.
— Есть.
— И Таю оставят при мне.
— Да.
— Мои вещи перенесут.
— Да.
— Чашу сохранить.
Он помолчал.
— Да.
— Лиора не входит ко мне.
Губы Дамиана сжались.
— Да.
— И утром вы покажете мне брачный договор.
— Это сложнее.
— Нет. Сложнее будет объяснить дознавателю, почему после измены, ритуала и повреждения метки муж отказал жене в договоре.
Он смотрел на нее долго.
— Ты действительно изменилась.
Нина тихо ответила:
— Нет. Просто ваша Эвелина закончилась.
Он побледнел.
В этой бледности была боль. Живая. Неподдельная.
Она задела Нину неожиданно глубоко, потому что принадлежала не ей. Чужое тело помнило желание увидеть такую боль на его лице. Хоть раз. Хоть одну трещину в его холоде. И теперь, когда трещина появилась, прежняя Эвелина уже не могла ничего с ней сделать.
Нина отвернулась первой.
— Тая, пойдем.
— Да, миледи.
Дамиан сделал шаг к двери, открыл ее сам.
Этот маленький жест выглядел почти нелепо после всего. Дракон, хозяин замка, предатель, открывающий дверь жене, которая требует развода.
Нина прошла мимо него медленно.
На пороге ее качнуло. Дамиан дернулся, но не коснулся.
На этот раз она сама ухватилась за косяк.
— Учитесь быстро, — сказала она, не глядя на него.
— Когда ставки высоки.
— Ставки были высоки еще до того, как я вошла в эту комнату.
Он ничего не ответил.
В коридоре уже ждали двое стражников и капитан Ридан. Чуть дальше, опершись плечом о стену, стоял Кайрен. Видимо, недалеко у него означало за ближайшим поворотом.
— Северное крыло готовят, — сказал Ридан.
— Сколько времени?
— Полчаса.
Нина покачала головой.
— Я не останусь здесь на полчаса.
Кайрен оттолкнулся от стены.
— Есть малая гостиная рядом с галереей. Там холодно, пыльно и нет любовниц. Почти лечебные условия.
Ридан бросил на него тяжелый взгляд.
— Лорд Кайрен.
— Что? Я стараюсь быть полезным.
Нина устало сказала:
— Ведите.
Они пошли по коридору.
Каждый шаг отдавался болью. Замок плыл перед глазами: темные стены, факелы, узкие окна, портреты суровых людей с драконьими глазами. Чужие предки смотрели на Нину так, будто она нарушила порядок их мертвого величия.
Она мысленно ответила им: привыкайте.
Тая шла рядом, поддерживая ее. Ридан впереди отдавал короткие приказы слугам. Кайрен держался сбоку, с виду праздно, но Нина заметила: он постоянно смотрит по сторонам, отмечает двери, тени, людей.
Дамиан шел сзади.
Она чувствовала его присутствие спиной.
Не как защиту.
Как пожар, от которого пока не знаешь, греться или бежать.
В малой гостиной пахло пылью, старой тканью и холодным камнем. Кто-то быстро зажег свечи. На стенах висели выцветшие гобелены с охотой на огненного зверя. У окна стояло кресло с высокой спинкой.
Нина почти упала в него, но заставила себя сесть ровно.
Тая тут же опустилась рядом.
— Воды, — сказала Нина.
Один из слуг метнулся прочь.
Кайрен устроился у камина, где давно не разводили огонь.
— Надо признать, леди Эвелина, вы выбрали интересный способ оживить семейный праздник.
Дамиан резко сказал:
— Кайрен.
— Молчу.
— Нет, — сказала Нина. — Пусть говорит. В этом замке слишком долго молчали.
Кайрен склонил голову.
— Тогда скажу: если вы и правда хотите Суд Пламени, утром начнется война. Не красивая, не честная. Матушка будет спасать род. Вейры — себя. Совет — порядок. Дамиан…
Он замолчал.
Нина посмотрела на него.
— Дамиан?
Кайрен перевел взгляд на брата.
— А Дамиан впервые за много лет будет вынужден решить, кого он спасает: дом или свою совесть.
Дамиан не ответил.
Нина приняла кубок воды у слуги. Рука дрожала, но она удержала.
— Хорошо, — сказала она. — Значит, утром начнем с документов.
— Вы говорите так, будто уже знаете, где искать, — заметил Кайрен.
— Нет. Но знаю, что те, кто требует молчания, всегда больше всего боятся бумаги.
Кайрен улыбнулся — уже без насмешки.
— Мне все больше нравится новая семейная катастрофа.
Дамиан подошел ближе.
— Тебе нужен отдых.
Нина посмотрела на него поверх кубка.
— Мне нужен развод.
— Это не решается за ночь.
— Измена тоже не случается за одно мгновение. К ней идут. Вы дошли. Теперь я пойду своим путем.
Он хотел что-то сказать, но дверь открылась, и вошла леди Октавия.
За ней — женщина лет сорока с лекарской сумкой и усталым лицом.
— Лекарь Мавина, — сказала Октавия. — Она осмотрит вас.
Нина посмотрела на Дамиана.
— Другая?
— Да, — ответил он.
Лекарь Мавина приблизилась, поклонилась и не стала хватать Нину за руки без разрешения.
Уже неплохо.
— Миледи, позволите?
— Позволю. Тая останется.
Октавия сжала губы, но Дамиан сказал:
— Останется.
Мавина осторожно взяла Нинино запястье, осмотрела метку и резко изменилась в лице.
— Кто был вашим прежним лекарем?
— Не знаю, — сказала Нина.
— Лекарь Грэх, — ответила Октавия.
Мавина подняла глаза.
— Его нужно найти.
— Зачем? — спросил Дамиан.
Лекарь посмотрела на черную трещину в метке.
— Потому что это не приступ слабости, милорд. И не обычный откат брачной клятвы.
Октавия побледнела.
Нина медленно поставила кубок на столик.
— А что?
Мавина помолчала.
— На метку леди Эвелины давно наложена печать подавления. Сегодня ее ударили клятвенным пеплом. Если бы Сердце не ответило, миледи умерла бы окончательно.
В комнате стало очень тихо.
Нина почувствовала, как холод внутри становится почти приятным.
Факт.
Первый настоящий факт.
Она повернула голову к Дамиану.
Он смотрел на метку так, будто видит ее впервые.
Может, и правда впервые.
— Давно? — спросила Нина.
Мавина осторожно провела пальцем вокруг ожога.
— Не меньше двух лет.
Два года.
Два года прежнюю Эвелину глушили, травили, запирали в собственном теле, называли слабой, бесплодной, бесполезной. Два года рядом с ней жили люди, которые ничего не замечали. Или не хотели замечать.
Нина услышала свой голос словно со стороны:
— Запишите это.
Мавина подняла взгляд.
— Что?
— Заключение. Письменно. С датой, временем, описанием метки и вашими словами.
Октавия резко вмешалась:
— Это внутреннее дело рода.
Нина даже не посмотрела на нее.
— Уже нет.
Дамиан сказал тихо:
— Мавина, напишите заключение.
Октавия повернулась к сыну.
— Ты понимаешь, что делаешь?
Он смотрел не на мать. На черную метку.
— Начинаю.
— Что начинаешь?
Дамиан поднял глаза на Нину.
В них все еще было золото дракона. Гордость, власть, упрямство. Но теперь под ними шевелилось нечто другое. Не раскаяние еще. До него далеко. Скорее первый честный ужас перед тем, сколько грязи скрывалось под ровным полом его дома.
— Узнавать, что происходило с моей женой.
Нина выдержала его взгляд.
— Поздно, лорд Эштар.
Он тихо ответил:
— Знаю.
И почему-то именно это простое “знаю” оказалось опаснее всех его приказов.
Потому что с приказами Нина умела бороться.
А с чужим поздним стыдом — сложнее.
Она отвернулась к лекарю.
— Пишите. И добавьте: жена главы рода Эштаров требует Суд Пламени по факту измены, повреждения брачной метки, возможной подделки договора и угрозы жизни.
Мавина застыла.
Кайрен тихо присвистнул.
Октавия побледнела так, что стала похожа на вырезанную из кости.
Дамиан не остановил.
Нина поняла, что выиграла первый час.
Не войну.
Даже не битву.
Только первый час после собственной смерти.
Но иногда именно с него начинается свобода.
