Бывшие. Я не позволю себя уничтожить.

Пролог. Ариадна.

Дверь в его кабинет была приоткрыта.

Моё сердце билось, как птица в клетке...

Тук-тук-тук...

Из щели лился мягкий свет и доносились звуки, которые разрывали меня на части — сдавленные, хриплые стоны, прерываемые влажным звуком поцелуев и его низким, утробным рыком. Этот звук, который я от Кости не слышала годами.

Ком встал в горле и мешал дышать...

Звук этот обжёг меня изнутри, потому что в нём была не просто страсть, а потеря контроля, та самая животная страсть, которой он давно не позволял себе со мной.

Тук - тук - тук...

Моё сердце бешено колотилось, но я толкнула дверь и замерла.

От увиденного сердце пропустило удар, оборвалось и мир перевернулся.

На краю его массивного стола сидела Она: молодая, красивая, наглая, сексуально откинувшись назад, опираясь на локти.

Её юбка была задрана выше талии, скомкана на животе, обнажая длинные, стройные, загорелые ноги в чёрных чулках. Они обвивали бёдра моего Кости.

Мой муж стоял между ними со спущенными брюками.

Его руки, большие и сильные, впились в её бёдра, оставляя красные отметины на коже, а её голова запрокинута, глаза закрыты, помада на губах размазана.

Костя, склонился над девушкой, алчно ласкал губами её шею, ключицу, его движения были яростными, жадными, живыми.

Стон, безстыдный стон сорвался с их губ практически одновременно.

Моё несчастное, разбитое сердце готово было остановиться, пропуская удар за ударом.

«Как? Он? мог? За что он так со мной? Ведь я любила его, и до последнего верила, что чувства взаимны...»

Предатель!!!...

Костя поднял голову, наткнулся на мой взгляд, и наслаждение на его лице сменилось шоком, а затем вспышкой чистой, животной злобы, что его оторвали от столь желанного тела, от столь сладкой плоти.
— Ариадна! Чёрт возьми! Что ты тут делаешь?

Он убрал с себя её ноги. Его движения были нелепы. Он стоял передо мной полностью обнажённый, не считая спущенных штанов.

Я не ответила.

Горечь растекалась на языке.

Я искала в глазах мужа хоть каплю стыда или раскаяния. Но нет, их там не было.

Была только досада и холодная, стремительная оценка ситуации.

Ева вскрикнула, пытаясь прикрыться, её лицо пылало, но я видела торжество в её глазах. Она наслаждалась моей болью.

Я стояла на пороге едва держась на ногах.

Тошнота подкатывала к горлу...

Мне было тошно смотреть на них, но я не могла оторвать своего взгляда от этого такого родного, но уже чужого мужчины, и его любовницы, всё ещё сидящей на столе за его широкой спиной.
— Столько лет, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, шёпотом. — Столько лет я верила, что ты просто устаёшь на работе... а ты...

Я набрала в лёгкие побольше воздуха...

— А ты... ты просто не хотел меня. Всё это время!

— Ариадна, подожди!

Он схватил меня за локоть. Его прикосновение стало последней каплей. Я вырвала руку, отшатнувшись от Кости.

— Не трогай меня. Никогда. Больше. Не смей трогать меня.

— Заткнись! Ты ничего не понимаешь! Это не то, что ты думаешь! Это вообще ничего не значит! Это просто...
— Ничего не значит?

Я усмехнулась

— Это твоя настоящая жизнь, Константин? Вот это? На столе? Пока мы с детьми дома ждем тебя...

— Выйди! Сейчас же выйди и жди меня дома. Мы поговорим.

— Мы уже все друг другу сказали.

Я выпрямилась, развернулась и ушла, гордо подняв голову.

Глава 1. Ариадна

Шесть утра.

В доме тихо. Слишком тихо, словно пелена, под которой копошилось всё невысказанное за десять лет.

Я открыла глаза и первым делом почувствовала не вес его руки на животе, а знакомый, сладкий укол боли в груди.

Его ладонь лежала на мне не как на любимой женщине, а как на предмете обстановки — привычно, безразлично, по праву собственника. Но даже этот жест, этот осколок близости, заставлял моё сердце биться чуть быстрее.

Тук... Тук...

Глупая, неистребимая надежда: а вдруг он проснётся и потянется ко мне не во сне, а по-настоящему? Несмотря на его холодность и отстранённость я любила его.

Я выскользнула из-под его руки и накинула халатик и пошла готовить завтрак.

В кухне царил полумрак.

Кофе для Кости.

Сок для Власа, без мякоти.

Синяя чашка для Вари…

Мысленный список был не рутиной, а тихой молитвой. Молитвой о том, чтобы сегодня всё было идеально. Чтобы он, попробовав кофе, кивнул.

Запах молотых зёрен — его запах, горький и требовательный — заставил меня на миг закрыть глаза. Я поймала себя на том, что вдыхаю его глубже, пытаясь найти в нём ноты того, другого человека — того, кто десять лет назад в Праге смеялся, целовал мне ладонь и шептал, что этот аромат будет всегда напоминать ему о свободе и обо мне.

Теперь это был просто запах долга. Моего долга перед ним.

— Мама?
Я обернулась, и всё внутри мгновенно смягчилось, потеплело.

В дверях стоял Влас, мой семилетний мудрец, в пижаме, которую я выбирала с такой любовью.
— Почему не спишь, моё солнышко? — я присела, беря его руки в свои. Они были такими тёплыми, живыми, честными.
— Дракон снился. Он был огромный.
— Самые большие драконы боятся маминой любви, — прошептала я, прижимая его к себе. В этом объятии была вся моя вселенная, вся моя сила и вся моя слабость. — Мамина любовь, знаешь ли, огнедышащая. Иди умывайся, мой герой.

Едва он скрылся, как в кухню ворвался вихрь в розовых тапочках.
— Ма-а-ам!

Варя, моя пятилетняя радость, запрыгнула ко мне на руки, обвивая шею пухлыми ручками.

— А мы сегодня блинчики с малиновым вареньем будем есть? Точно - точно?
Её глаза сияли такой безудержной верой в чудо, что у меня сжалось горло.
— Зайка моя, папа сегодня очень торопится, у него важное совещание, — выдохнула я, и тут же укололась жгучим стыдом.

Я снова принесла маленькое счастье дочки в жертву графику мужа. «Папа» стал синонимом слова «нет».
— Он же всегда торопится. - голос Вари дрогнул.

Боже, эта детская, беспощадная непосредственность.

Боль... резала мою душу, как лезвие.

Мы стали его тенью.

Воздух загустел, стал тягучим и тяжёлым. Послышались шаги — твёрдые, уверенные, вымеренные. Он всегда ходил по нашему дому, как по завоёванной территории.

Он вошёл, и моё сердце, предательски ёкнуло.

Свежевыбритый, в безупречной рубашке, от него пахло дорогим лосьоном и той непоколебимой уверенностью, которая когда-то казалась мне силой, а теперь была лишь стеной между нами.
— Пап, а ты сегодня на тренировку? — спросил вернувшийся Влас, глядя на него с обожанием, от которого у меня свело живот.
— Обязательно, командир. Порядок должен быть во всём, — он похлопал сына по плечу, и в этом жесте была не столько ласка, сколько демонстрация власти, урок доминирования.

Он сел во главе стола. На трон.

Я поставила перед ним чашку. Его взгляд, быстрый и оценивающий, как луч сканера, скользнул по мне, задержавшись на расстёгнутом вороте халата.

В нём не было ни желания, ни тепла. Проверка. Контроль.
— Выспалась, Ариадна?

Как будто мой сон был частью его имущества, и он проверял его сохранность.
— Да, спасибо,

Я ответила тихо и приглушённо, голос служанки, а не жены.
— Ты хрипишь.
— Это… с утра так, голос не проснулся, — я отвернулась к плите, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец.

Всегда одно и тоже.

Как будто перед ним у меня нет ни возраста, ни прав, ни собственного достоинства. Только вечный экзамен, который я заведомо проваливаю.

Я продолжила накрывать на стол.

В этот миг его телефон на столе ожил, вспыхнув синим светом уведомления. Он потянулся к нему с напускной небрежностью, но я уже увидела. Проходя рядом с ним к столу, я увидела, как его взгляд, скользнув по имени «Ева», вдруг стал другим.

Всё его существо, только что непроницаемое и холодное, дрогнуло и потянулось к экрану с такой силой, что это было почти физически ощутимо.

Лёгкая улыбка на уголках губ, обычно плотно сжатых.

В глазах вспыхнул огонь — живой, азартный, голодный. Огонь страсти и предвкушения.

Но не ко мне...

Он быстро набрал ответ. Его пальцы, обычно медлительные и тяжёлые в жестах дома, теперь порхали по стеклу с невероятной лёгкостью и нежностью.

Внутри меня, прямо под рёбрами, выросла и раскололась глыба льда.

Ревность. Конец последней надежды.

Он мог быть таким — живым, страстным, увлечённым. Просто не со мной. Никогда больше — со мной.

Он положил телефон экраном вниз и продолжил завтракать.

Поднял на меня взгляд. Пустота!

Он ещё физически был здесь, но душой — там, с ней.
— Что-то срочное?

Голос дрогнул, выдав всю мою боль.
Он вздрогнул, будто очнувшись.
— Что? Нет. Работа. Ты сегодня как? — он отрезал кусок омлета, даже не взглянув на него.
— Обычно. Школа, сад, потом блог… тот салат, что давно обещаю подписчикам.
— Ага, — он кивнул в пространство. — Только без своих подружек в кадре. Надоели их вечные советы.

Это «надоели» прозвучало как приговор.

Я даже блог не могла вести так, как видела сама.

Мне не полагалось иметь свой круг, свои интересы, свой голос.

Я была частью его идеальной картинки — жены, матери, домохозяйки. Безликой и удобной.

Он встал, поправил пиджак.

Подошёл и его рука обвила мою талию — жёстко, собственнически.

Губы, сухие и холодные, коснулись щеки.

Поцелуй-печать. Поцелуй-клеймо.
— До вечера.
— Хорошего дня, — прошептала я в пустоту, где он только что стоял, и в горле встал комок невыплаканных слёз.

Он ушёл и всё словно выдохнуло. Дети снова зашумели, засмеялись.

Я стояла посреди кухни, отравленная запахом кофе и горьким осадком предательства.

Я увидела на столе чёрный прямоугольник.

Его телефон. Это был его алтарь, его связь с тем миром, где он был жив.

Он никогда не забывал телефон. Никогда.

Я подошла, движимая не любопытством, а тёмным, всепоглощающим ужасом подозрений.

Коснулась экрана. Шесть цифр. 170918. Дата рождения нашего сына, он везде её ставил.

Последний открытый чат.

Ева.

И слова, которые вонзились в мозг, как раскалённые спицы:

«Котик, любимый! Жду обеда. Кабинет будет пуст с 14 до 16. Никто не помешает сделать то, что я обещала. А ты пока помечтай, мой Котик. Представь, как это будет…»

Тишина.

Весь мир сузился до этого светящегося экрана.

Я положила его на место. Через секунду вернулся Костя, поняв, что оставил телефон.

— Телефон забыл.

Я улыбнулась вымученной улыбкой, глядя вслед удаляющемуся мужу.

Внутри что-то разорвалось — не с грохотом, а с тонким, хрустальным звоном. Это была не любовь — любовь, упрямая и ранимая, ещё билась в груди.

Разбилась вера. Вера в него, в наш брак, в смысл всех этих десяти лет бесконечных уступок. И в образовавшуюся трещину хлынуло леденящее, чёрное прозрение.

Варя дёрнула меня за халат.
— Мам, а мороженое? Можно?
Я посмотрела на неё. На её огромные, чистые, доверчивые глаза. На Власа, который уже напялил рюкзак и смотрел на меня с немым вопросом. И из самой глубины, из того самого места, где копилась материнская любовь, поднялась новая сила — тихая, беспощадная.

Я улыбнулась. Широко, по-настоящему, впервые за долгие месяцы. И дети, увидев эту улыбку, на миг замерли.
— Конечно, мороженое можно! И знаете что? Мы возьмём его прямо сейчас, по дороге. А салат… салат может и подождать.

В их ликующих криках была музыка свободы.

Внутри меня разгорался новый, ровный, холодный огонь. Огонь матери, защищающей своих птенцов. Огонь женщины, которой больше нечего терять.

Мечтай, Котик. Мечтай о своём кабинете. А я начну мечтать о жизни. Настоящей, а не в твоей тени.

Визуализация. Ариадна

Ариадна Игоревна Громова, 35 лет.

Домохозяйка, жена и мать двоих детей: Власа и Вари.

10 лет живет в браке с Константином Громовым, который полностью подавляет её. Он не дает ей иметь свой круг общения, подруг. Общение исключительно с мужем, детьми и, редко, с родителями. В начале брака она верит, что её брак удачный, муж любит её и не хочет ни с кем делить. Со временем понимает, что что - то не так, но продолжает надеяться, что все наладится. Добрая, любящая, отзывчивая.

Визуализация Константин Громов

Константин Станиславович Громов, 40 лет.

Глава компании, занимающейся недвижимостью, муж и отец двоих детей.

10 лет женат на Ариадне Громовой, которую полностью подавляет.

Константин нарцисс и абьюзер, но искусно прячет это от всех до поры. Физически он никого не трогает, но морально… опустошает. Самовлюблённый, циничный, эгоцентричный.

Визуализация Ева Федорова

Ева Дмитриевна Федорова, 25 лет, секретарь Константина Громова.

Несколько месяцев назад стала любовницей своего начальника. Шла к этому осознанно, надеясь занять место его жены. Мечтает о богатой и красивой жизни. Готова на многое, чтобы добиться своего. Малоэмоциональная, наглая, циничная, дерзкая, целеустремлённая, лишенная сантиментов.

Глава 2. Ариадна

Я не могла ждать, не могла вынести ни часа этой лжи.

С этого «моего Котика», который я увидела утром в телефоне Кости, прошло всего несколько часов.

Первый шок отступил и во мне начала подниматься ярость. Эти несколько часов растянулись в вечность.

Я сидела в машине у детского сада, глядя, как Варя машет мне ручкой в окошко, и пальцы впивались в руль.

«С двух до четырех… Никто не помешает…»

Решение пришло моментально. Я должна всё проверить.

Мой блог стал оружием в ту же секунду. Я, с трясущимися руками, но чётким, как лезвие, умом, выложила в сторис:

«Вдохновение на нуле, дорогие. Уезжаю на природу ловить кадры для зимней рубрики. Будет тишина».

Я знала, что он увидит. Он всегда проверял то, что я выкладываю в блоге.

Я не поехала за город. Покружив по городу, я поехала е нему на работу.

Я не думала о последствиях. Во мне горел единственный вопрос, требовавший немедленного, животного ответа: «Правда? Это правда? Может мне показалось?»

Бизнес-центр «Сокол» был безликим и холодным. Я стояла перед ним в 14:15.

Каждая клетка тела кричала: «Развернись! Беги!»

Ноги, будто налитые тем самым свинцом, несли меня к служебному входу. Код. Проклятый код 4581. Я ввела его, и дверь отворилась с тихим шипением, словно впуская добычу в желудок хищника.

Тишина на пятом этаже была гнетущей. Мое сердце колотилось так, что, казалось, эхо разносится по пустому коридору.

Я шла к его кабинету, и время замедлилось.

Дверь в его кабинет была приоткрыта.

Моё сердце билось, как птица в клетке...

Тук-тук-тук...

Из щели лился мягкий свет и доносились звуки, которые разрывали меня на части — сдавленные, хриплые стоны, прерываемые влажным звуком поцелуев и его низким, утробным рыком. Этот звук, который я от Кости не слышала годами.

Ком встал в горле и мешал дышать...

Звук этот обжёг меня изнутри, потому что в нём была не просто страсть, а потеря контроля, та самая животная страсть, которой он давно не позволял себе со мной.

Тук - тук - тук...

Моё сердце бешено колотилось, но я толкнула дверь и замерла.

От увиденного сердце пропустило удар, оборвалось и мир перевернулся.

На краю его массивного стола сидела Она: молодая, красивая, наглая, сексуально откинувшись назад, опираясь на локти.

Её юбка была задрана выше талии, скомкана на животе, обнажая длинные, стройные, загорелые ноги в чёрных чулках. Они обвивали бёдра моего Кости.

Мой муж стоял между ними со спущенными брюками.

Его руки, большие и сильные, впились в её бёдра, оставляя красные отметины на коже, а её голова запрокинута, глаза закрыты, помада на губах размазана.

Костя, склонился над девушкой, алчно ласкал губами её шею, ключицу, его движения были яростными, жадными, живыми.

Стон, безстыдный стон сорвался с их губ практически одновременно.

Моё несчастное, разбитое сердце готово было остановиться, пропуская удар за ударом.

«Как? Он? мог? За что он так со мной? Ведь я любила его, и до последнего верила, что чувства взаимны...»

Предатель!!!...

Костя поднял голову, наткнулся на мой взгляд, и наслаждение на его лице сменилось шоком, а затем вспышкой чистой, животной злобы, что его оторвали от столь желанного тела, от столь сладкой плоти.
— Ариадна! Чёрт возьми! Что ты тут делаешь?

Он убрал с себя её ноги. Его движения были нелепы. Он стоял передо мной полностью обнажённый, не считая спущенных штанов.

Я не ответила.

Горечь растекалась на языке.

Я искала в глазах мужа хоть каплю стыда или раскаяния. Но нет, их там не было.

Была только досада и холодная, стремительная оценка ситуации.

Ева вскрикнула, пытаясь прикрыться, её лицо пылало, но я видела торжество в её глазах. Она наслаждалась моей болью.

Я стояла на пороге едва держась на ногах.

Тошнота подкатывала к горлу...

Мне было тошно смотреть на них, но я не могла оторвать своего взгляда от этого такого родного, но уже чужого мужчины, и его любовницы, всё ещё сидящей на столе за его широкой спиной.
— Столько лет, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, шёпотом. — Столько лет я верила, что ты просто устаёшь на работе... а ты...

Я набрала в лёгкие побольше воздуха...

— А ты... ты просто не хотел меня. Всё это время!

— Ариадна, подожди!

Он схватил меня за локоть. Его прикосновение стало последней каплей. Я вырвала руку, отшатнувшись от Кости.

— Не трогай меня. Никогда. Больше. Не смей трогать меня.

— Заткнись! Ты ничего не понимаешь! Это не то, что ты думаешь! Это вообще ничего не значит! Это просто...
— Ничего не значит?

Я усмехнулась

— Это твоя настоящая жизнь, Константин? Вот это? На столе? Пока мы с детьми дома ждем тебя...

— Выйди! Сейчас же выйди и жди меня дома. Мы поговорим.

— Мы уже все друг другу сказали.

Я выпрямилась, развернулась и ушла, гордо подняв голову.

Я шла по коридору, и стены плыли вокруг.

Спустилась по лестнице, потому что лифта я бы не пережила.

Вывалилась на улицу, и солнечный свет ударил в лицо, ослепляя.

Шаг, ещё шаг, ещё...

Я сделала несколько шагов к своей машине и опёрлась о холодный капот, давясь короткими, сухими спазмами.

Слез не было. Была только всепоглощающая ярость и одно единственное слово, выжженное в сознании.

Предатель!!!

Глава 3. Константин.

Ее тело было всем, о чем я мог думать последние недели.

Молодое, послушное, лишённое растяжек и следов усталости.

Тело Евы.

Не тело жены, которое я знал наизусть, каждую родинку, каждую складку — памятку о двух беременностях, которые я когда-то считал своими победами.

Ариадна… она стала продолжением дома, еще одним элементом уюта, который я обеспечил.

Мебелью. Любимой, дорогой, но мебелью.

Страсть умерла тихо, задушенная расписанием, детскими соплями и кружками. Во мне бушевало что-то, требовавшее выхода, дикое и неблагодарное.

Тогда в моем кабинете появилась Ева.

Новая секретарша, дерзкая, смотрящая на меня не как на начальника, а как на самца, — это стало взрывом.

Она не говорила о печеньках для школьного буфета. Она говорила о моих связях, о моей силе, и ее глаза при этом темнели. Она ловила мой взгляд на разрезе своей юбки и улыбалась, чуть касаясь кончиком языка верхней губы.

Она была вызовом. Адреналином. И я сгорал от желания обладать ею. Здесь и сейчас.

На этом самом столе, за который я заплатил безумные деньги. Чтобы доказать… себе. Что могу. Что все еще могу.

Это была не первая наша близкая встреча. Мы встречались довольно давно, но всегда где-то за пределами работы или в командировках.

И вот сегодня был выездной семинар для сотрудников. Офис был пуст и моя фантазия со столом наконец могла превратиться в реальность.

И сначала всё было идеально.

Пустой офис.

Закрытые жалюзи и полумрак.

Мой стол и Ева на нём. Такая желанная и страстная.

Появления жены я не ожидал, и когда увидел её стоящей в дверях...

Шок... Нет, не просто шок. Злость. Бешенная злость.

«Какого черта ты припёрлась? Контролировать меня? МЕНЯ!?» — промелькнула мысль...

Да какое она право имела приходить?

В слух же пролепетал какое-то жалкое: «Что ты тут делаешь?»

Когда Ариадной ушла, первым чувством была даже не ярость, а досада. Досада спринтера, которого сбили с дистанции за метр до финиша.

М-м-м...

Почти физическое разочарование.

В кабинете повисла тишина, густая и липкая. Я слышал, как бьётся моё сердце — тяжело, как после спринта.

— Ну вот. - Ева сползала со стола, ее движения были раздражённо - медленными.

Актриса, которую выгнали со сцены в лучший момент её игры.

— Сюрприз, Котик. Теперь у тебя есть и кошечка, и тигрица. Поздравляю.

Это «Котик», прозвучавшее сейчас, было издёвкой.

Я резко обернулся, и мой взгляд упал на неё.

Шелковая блузка висела на ней, как трофейный флаг. Она увидела моё лицо и усмехнулась.

— Что, не по плану? Думал, твоя идеальная жена будет вечно сидеть на кухне и ждать, пока ты соизволишь вернуться с «работы»?

— Заткнись, — вырвалось у меня, голос хриплый от невыплеснутого напряжения. — Никто не спрашивал твоего мнения.

Я шагнул к бару, налил виски.

Надо успокоиться.

Руки дрожали, надо выпить, чтобы дрожь в руках стала менее заметной.

«Да какого чёрта?!» - промелькнула очередная мысль - «Так хорошо всё продумали, она в блоге написала, что уехала за город... Чёрт!»

Чтобы заглушить этот странный, предательский холод под ложечкой я залпом осушил стакан.

— Она не имеет права, — прошипел я, больше для себя. — Врываться сюда. Контролировать меня. У меня своя жизнь!

— О, да-а, — Ева закурила, ее голос был сладким, как яд. — И какая насыщенная жизнь. Тайные свидания в обеденный перерыв. Как подросток. Только подростки не боятся, что их поймает жена.

— Я ничего не боюсь! — рыкнул я в ответ и кулак взлетел...

Удар пришёлся по стойке бара. Стеклянная полка звякнула.

— Она зависит от меня. Всё, что её окружает - купил Я! Она зависит от каждой копейки. У неё нет ничего, кроме того, что Я дал! Она остынет и все поймёт.

— Поймёт?

— Поймёт! — рявкнул я, сам понимая, что несу чушь — на что иначе она жить будет? На доход от своего этого бложика?

Ева фыркнула, выпустив дым колечком.

— Что именно она поймёт? Что ты, такой важный и занятой, находишь время, чтобы трахать свою сотрудницу, пока она вырезает из огурцов сердечки для своего бложика? Она смотрела на тебя, Константин. Я видела ее глаза. Там не было понимания. Там была война.

Последнее слово повисло в воздухе, холодное и тяжёлое, как гиря.

Война?