Белая Змея

На арену вышли двое. Но они не выглядели как соперники, готовые растерзать друг друга.

Они что… только что обменялись едва заметными улыбками?

Каэль с высоко поднятой головой поднял оба своих клинка, и публика взорвалась одобрительным гулом. Монеты звенели о деревянные столы, ставки росли как на дрожжах, и почти в каждом шёпоте звучало его имя.

Второй, светловолосый, был хорош собой — слишком хорош для человека, чьё ремесло — убивать. Но в его осанке чувствовалась такая же сталь, как и в заточенной кромке меча. Он кивнул Каэлю и поднял клинок в ответном приветствии.

Диран взмахнул рукой. Бой начался.

Мечи встретились с резким, звенящим лязгом. Каэль двигался как текучая вода — одно парирование, разворот, ещё один удар. Это было не просто сражение. Это был смертельный танец.

— Кого выбираешь? — вопрос у самого уха заставил меня вздрогнуть.

Я смотрела на Каэля. Он уходил от атак с той лёгкостью, которую не купишь ни за какие монеты. Это было красиво. Завораживающе.

— Каэля. Это же логично, — я пожала плечами, не отрывая взгляда от арены. — Он победитель этого дома.

— Мне стало скучно, — Аэрион коснулся моей руки, и в его голосе появилась та опасная, бархатная нотка. — Давай изменим правила.

— Ваше право, господин, — рассеянно ответила я.

Каэль нырнул под руку светловолосого, лезвие меча скользнуло в опасной близости от его горла. Я невольно ахнула.

— Исход боя слишком предсказуем, — продолжил Аэрион, не обращая внимания на мою реакцию. — Давай сделаем интереснее. Ставка будет не на победителя, а на то, убьёт ли твой фаворит своего соперника. Ты видишь? Они двигаются так, будто репетировали этот бой. Исключают смертельные удары, берегут друг друга. Всё только для зрелища, для этих восхищённых идиотов. Но вопрос в другом: хватит ли у них мастерства, чтобы продолжать игру, когда один из них окажется на песке?

Я задумалась. Они действительно сражались не в полную силу — это было заметно даже мне.

А по лицу господина Динара, мрачному и напряжённому, можно было понять: он тоже это видит, и ему это не нравится.

— Если они друзья… думаю, нет, — я усмехнулась и сделала ещё один глоток вина. — Это было бы слишком жестоко. Какова ваша ставка, господин?

— Я ставлю золотую монету на то, что он убьёт друга, — сказал Аэрион спокойно, будто речь шла о погоде. — От тебя же прошу сущую мелочь. Твой поцелуй.

Я ахнула. Золотая монета? Он безумец.

— Не слишком ли завышенная цена за простую игру? — выдохнула я, чувствуя, как вино и адреналин смешиваются в крови.

Хотя я уверена, что выиграю. Не знаю почему, но мне кажется… Каэль не станет убивать друга. Если он, конечно, друг. Он слишком… благороден для раба.

— Я сегодня исключительно щедр, — усмехнулся Аэрион, и в его голосе плеснулось что-то тёмное, предвкушающее.

— Ваше право, господин, — я пожала плечами с притворной покорностью. — Да и как я могу отказать?

Усмешка вышла дерзкой. Я уже мысленно ощущала в ладони тяжесть золотой монеты.

Я заметила, как он улыбнулся — криво, зловеще, — и отпил из бокала. В этом жесте было что‑то предупреждающее, но я не придала значения: всё моё внимание снова приковала арена.

Каэль обрушивал удар за ударом на щит Руфиана, а тот лишь уходил в глухую оборону. Затем — резкий кувырок в сторону, взметнувший песок, и нанёс резкий удар по мечу противника. Лезвия звякнули, высекая искры.

Они смотрели друг на друга — не как враги, а как мальчишки, соревнующиеся ради забавы. В их глазах читалась едва заметная усмешка, почти заговорщицкая. Мне это нравилось. Это было куда прекраснее безумия и жажды крови — танец силы, мастерства, взаимного уважения.

Но зрелище от этого не становилось менее захватывающим.

Внезапно Руфиан оступился — самую малость, на долю секунды. Каэль этим воспользовался. Удар пришёлся в бедро — лишь касание, тонкая красная нить на коже. Но кровь брызнула, и публика взвыла от восторга.

Руфиан вскочил в то же мгновение. Ни секунды слабости.

И снова — сталь, сталь, сталь. Удары сыпались градом, чёткие, выверенные. Они перемещались по арене, выбивая искры, высекая ритм из песка и металла.

— Это… завораживает, — прошептала я, не отрывая взгляда от Каэля.

Аэрион лишь хмыкнул в ответ, но я почти не заметила этого — всё моё существо было поглощено зрелищем.

И тогда Каэль взорвался. Сокрушительный удар в щит — и Руфиан пошатнулся. Попытался достать противника в бок, но Каэль был быстрее и сильнее. Одним движением, полным убийственной грации, он выбил меч из рук светловолосого воина. Клинок описал сверкающую дугу и упал на песок в трёх шагах от хозяина.

Руфиан остался безоружным.

Тяжёлый удар плашмя — не лезвием, всей ширью стали — обрушился на плечо Руфиана. Глухой, страшный звук мятой плоти. Светловолосый воин рухнул на колени, затем завалился на бок, взметнув облако песка. Лицо его исказила гримаса боли.

Каэль навис над ним. Остриё меча упёрлось в яремную впадину. Я замерла.

Тишина.

Руфиан смотрел на него снизу вверх. Не с ненавистью. С усталой, понимающей усмешкой человека, который проиграл.

И медленно, без спешки, постучал ладонью по песку.

Внутри меня что-то подпрыгнуло, рванулось наружу, захотело выплеснуться в победном крике. Но я лишь сжала кулаки до побелевших костяшек, вдавив этот порыв обратно в грудь.

— Я выиграла, — улыбнулась я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он сдался. Никто не умер.

Но Аэрион не смотрел на меня. Он смотрел на Дирана.

— Победитель — Каэль! — провозгласил хозяин «Багрового Полумесяца».

Публика зааплодировала — вяло, с привкусом обманутого ожидания. Им нужна была кровь. Им нужна была смерть. Им дали благородство, которое никто не просил.

— А я думал, — голос Аэриона разрезал шум, — что Ночь Пылающих Маков славится свежей кровью, а не показательными выступлениями для отроковиц. Впрочем, если дом «Багровый Полумесяц» решил сменить кровавую славу на репутацию увеселительного сада для нежных барышень… кто я такой, чтобы спорить с модой?

Он поднял бокал, салютуя Дирану. Улыбка его была безупречно вежливой.

— Примите мои поздравления. Ваш «непобеждённый» оказался на редкость… человеколюбив.

Диран побелел. А я вдруг поняла, что золотая монета больше не звенит у меня в голове. Она упала куда-то в темноту, и звон этот был совсем не победным.

15. Ненависть

Я обернулась на Аэриона — неужели он с самого начала это задумал? Но для чего? Внутри зашевелилось тяжёлое чувство вины: как я вообще решилась играть в эту жестокую игру?

— Зачем вы это делаете? — выдохнула я, и в моём голосе звенел шок.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, будто я спросила, зачем дышать.

— Пытаюсь выиграть, что же ещё, — тепло улыбнулся он, будто только что не подписал рабу смертный приговор. — Хочу получить свой приз.

Внезапно зал взорвался единым страшным кличем:

— УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!

Мне хотелось зажать уши руками, отгородиться от этого звериного рева, но я лишь сжала губы в тонкую линию, сдерживая дрожь.

Каэль замер с мечом в руке. Его лицо исказила боль — не физическая, а душевная. Он не хотел убивать Руфиана. Казалось, он готов был убить себя, только не друга. Смотреть на это было невыносимо — я закусила губу до боли, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Остановите это, — я резко повернулась к Аэриону, вцепившись взглядом в его холодное, прекрасное лицо. — Я принимаю поражение. Вы слышите? Я проиграла. Заберите ваш поцелуй, заберите всё, только остановите это.

Он не дрогнул.

— Я не могу.

Пауза. Потом он добавил, глядя на арену:

— Знаешь, что мне однажды сказал отец? — его голос стал тише. — «Привязанность — это слабость. Избавься от неё — и больше ничто не сможет тебя ранить». Каэль сам, по собственной глупости, показал свою слабость. Это его вина.

— Нет, — прошипела я, чувствуя, как гнев сжигает остатки страха. — Если бы вы промолчали, ничего бы не случилось. Вы спровоцировали это. Вы!

Другие иллари — те, кого тоже купили для обслуживания, — молча наблюдали. Но по их взглядам было видно: им не всё равно.

Он лишь пожал плечами, не отводя взгляда от арены.

— Я лишь ускорил неизбежное.

Диран подал знак. Его лицо, искажённое яростью, стало багровым.

— Каэль! Убей его! Это приказ твоего господина!

Толпа взревела, требуя крови.

Каэль поднял меч.

И замер.

Он смотрел не на Руфиана. Он смотрел в нашу сторону. На Аэриона. И в этом взгляде было столько ненависти, столько отчаяния, что мне показалось — я слышу, как воздух между ними плавится.

Руфиан что-то шептал ему, беззвучно, одними губами. Я не слышала слов, но видела их смысл: «Сделай это. Я не держу зла. Сделай.»

Каэль сжал меч. Даже толпа, казалось, затаила дыхание.

И тогда он отбросил клинок.

Сталь с глухим звоном ударилась о песок и замерла у ног Руфиана.

Зал взорвался. Проклятия, свист, смех. Кто-то кричал, что рабы Дирана совсем отбились от рук. Кто-то громко, с наслаждением, предположил, что у хозяина «Багрового Полумесяца» больше нет власти над собственной сворой.

— А он ещё глупее, чем я думал, — тихо хмыкнул Аэрион. В его голосе не было злости. Только… удовлетворение.

Мои глаза заволокло слезами.

— Доэн! — рявкнул Диран, и его единственный глаз налился кровью. — Выполни приказ!

Молодой кудрявый воин, тот самый, что подмигивал мне, замер. Его лицо побелело.

— Наставник Мирен! — голос Дирана летел над залом, как плеть. — Увести этого пса к стене! Я лично прослежу, чтобы он вспомнил, что такое приказ господина!

Я смотрела на Каэля, который не поднял меч на друга. Сколько в нём было человечности — больше, чем во всей этой разряженной толпе, видевшей в происходящем лишь забаву.

«Мы люди, — билось в голове. — Так нельзя. Всё это неправильно».

Доэн занёс меч — и одним ровным, отточенным движением лишил Руфина головы. Та упала на песок рядом с телом, и кровь брызнула в разные стороны — тёплая, алая, живая. Несколько капель долетели даже до меня, оставив тёмные пятна на белом платье.

Толпа взревела — одобрительно, жадно, восторженно. Им понравилось.

Кровь растеклась по песку отвратительным цветком, медленно впитываясь, превращая светлую поверхность в тёмное месиво. Тело Руфиля дёрнулось в последнем спазме и замерло.

— Поздравляю с победой, — раздался над ухом голос Аэриона. Тёплый, довольный, почти ласковый. — Нравится ощущать её вкус? Твой фаворит действительно оказался слишком слаб. Слишком много чести для раба.

Как за такой прекрасной оболочкой мог скрываться настолько жестокий человек? Отвращение затопило меня, вытесняя страх, вытесняя вину. Всё внутри отвергало эту картину, этот смех, эту радость от чужой смерти.

— Вы отвратительны, — выдохнула я одними губами, едва слышно, но он, кажется, всё понял.

Золотая монета упала в мой бокал, звякнув о край, прежде чем скрыться в вине. Но этот звон больше не радовал. Я ощутила вдруг всю тяжесть этих монет — тяжесть крови, которой они были оплачены.

Наставник Мирен шагнул вперёд, коротким жестом приказав воинам взять Каэля. Тот не сопротивлялся. Шёл с опущенной головой, словно уже принял свою участь.

Я сжала кулаки. Что я наделала? Из‑за моей ставки, из‑за моего выбора…

Когда Каэля уводили мимо нашего столика, Аэрион вдруг склонился и поцеловал меня в щёку. Медленно. Демонстративно. Его горячие губы грубо коснулись моей кожи — и это прикосновение показалось мне клеймом.

Каэль поднял голову. На миг наши взгляды встретились — и в его глазах я увидела такую глубину ненависти, направленную не на меня, а на него, на Аэриона. Эта ненависть была живой, острой, она ещё могла гореть. В ней была сила.

— Красивое зрелище, не правда ли? — излишне громко произнёс Аэрион. Эти слова явно были предназначены не мне.

Я молчала. Смотрела, как уводят Каэля — гордого, сломленного, но не покорённого. Как волокут тело Руфиана, оставляя на песке тёмные следы. Как слуги торопливо засыпают свежим песком тёмное пятно, будто ничего и не было.

Ничего не было. Просто ещё одна ночь в этом чёртовом доме.

И когда бои закончились, гости поднялись и потянулись обратно в главный зал — пить, болтать, флиртовать, словно только что не требовали крови, словно на их глазах не умирал человек. Они сбивались в кучки, смеялись, обсуждали ставки и наряды. Словно ничего не произошло.

Наверное, именно в этот момент я тоже, как и Каэль, возненавидела их всех.

Мы остались в нижнем зале почти одни. Слуги сновали между столами, убирая посуду, сдвигая мебель обратно к стенам, смывая с грифельной доски имена и цифры ставок. Кто-то из гостей всё ещё ругался с принимающим ставки мужчиной — бой Каэля аннулировали, победу не засчитали, деньги пропали.

Айви с широким подносом приблизилась к нашему столу. Её движения были отработанными, механическими — убрать, протереть, исчезнуть. Когда её рука потянулась к моему бокалу, Аэрион резко перехватил её запястье.

— Ты слепая? — его голос прозвучал холодно, без тени прежней игривости. — Мы ещё не закончили.

Айви замерла, но не опустила взгляда. Она лишь склонила голову в подобии поклона.

— Простите, господин. Но госпожа Лираэль приказала убрать столы. Я всего лишь выполняю приказ, — её голос был сладким, почти мурлыкающим. — Я могу и подождать, конечно. Просто… мне кажется, ваша иллари не совсем справляется со своими обязанностями. Ваш бокал совсем пуст.

Она посмотрела на него с нежной, почти интимной улыбкой и потянулась к кувшину.

— Моя иллари прекрасно справляется, — оборвал он, и в его тоне появилась угроза. — А вот ты начинаешь мешать.

Айви моргнула, улыбка сползла с её лица. Она молча склонилась и, не сказав больше ни слова, перешла к другому столу.

Я смотрела ей вслед, и внутри всё оборвалось. Я уверена, она знает. Знает о тех монетах, что лежат на дне бокала.

Теперь мне достанется. От Силмы. От Лираэль. От всех.

Аэрион проследил за моим взглядом и, кажется, понял всё без слов.

— Кажется, у тебя могут быть проблемы, маленькая змея, — произнёс он почти ласково, и в его голосе звучало опасное веселье. — Попроси меня о помощи. Если будешь достаточно убедительна, я, возможно, что-нибудь придумаю.

Я одарила его тёплой, ничего не выражающей улыбкой и слегка сжала колени, чувствуя, как внутри всё дрожит.

— Не понимаю, о чём вы, господин, — ответила я и спокойно, не торопясь, поднесла бокал к губам. Вино полилось в рот, и последний глоток принёс с собой звон металла. Монеты стукнулись о зубы, коснулись языка — холодные, тяжёлые, настоящие.

Я поставила на стол совершенно пустой бокал.

Аэрион усмехнулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — или, может быть, на охотничий азарт, когда дичь оказывается хитрее, чем казалась. Он потянулся к кувшину и сам налил себе вина, не сводя с меня взгляда.

— Ты начинаешь мне нравиться всё больше.

16. Клеймо

Ветер играл в моих волосах. Сегодняшняя ночь была дождливой — словно сами боги оплакивали то, что должно было произойти. Мне было больно смотреть на это, но я стояла с прямой спиной, как и все остальные рабы этого дома.

Это представление было только для нас. На отшибе двора, у высокой каменной стены с ржавыми металлическими цепями. К ним приковали Каэля.

Я видела лишь его мощную спину — и абсолютно обнажённое тело. Его раздели догола, чтобы унизить до конца, стереть последние крохи достоинства. Но я не видела в этом того, что нам хотели показать. Я видела гордого воина. Человека, который не смог убить друга. И в моих глазах это делало его более живым, чем всех этих господ в дорогих одеждах.

Наставник Мирен протянул кнут господину Дирану. Тот взял его медленно, смакуя момент, и поднял высоко над головой, демонстрируя нам орудие наказания.

Мирама рядом со мной сжалась, будто удар уже пришёлся по её собственной спине. Но ни звука не сорвалось с её губ. Слишком опасно. Диран был в ярости.

— Этот раб, — голос Дирана летел над двором, перекрывая шум дождя, — выставил своего господина на посмешище! Не смог выполнить простейший приказ! Вы все должны помнить своё место! Даже победитель этого дома — всего лишь раб! Ничтожество на цепи!

Первые капли дождя упали на мои волосы. Я подняла голову к небу — почти чёрная туча нависала прямо над «Багровым Полумесяцем», тяжёлая, как проклятие. Диран кричал, и на его шее вздулись вены от ярости.

— Смотрите и запоминайте! Что бывает с теми, кто забывает, кому принадлежит!

Он развернулся к Каэлю. Занёс руку для удара.

— Двадцать ударов кнутом! — его голос ударил по ушам. — А потом три дня под открытым небом, прикованным к этой стене! Пусть солнце выжжет непослушание из твоей шкуры, пёс!

Кнут свистнул в воздухе. И опустился на спину Каэля с мокрым, чудовищным звуком, от которого у меня подогнулись колени. Красная полоса прорезала его кожу, словно удар кисти безумного художника, задумавшего кровавый шедевр.

Он молчал. Ни звука, кроме свиста кнута и мерзкого шлепка рассекаемой плоти.

Дождь полил стеной, заливая наши головы, стекая по лицам. Холодные струи хлестали по спинам, но ни одна капля не могла смыть то, что происходило у стены.

Второй удар. Третий. Он молчал.

Мне было больно. До судорог в груди, до тошноты, до желания зажмуриться и заткнуть уши. Но я смотрела.

Кровь побежала по его мощной спине, спускаясь ниже с каплями дождя, по упругим ягодицам, по ногам, впитываясь в землю у его ног. Каждый удар оставлял новую рану, и старая кровь смешивалась со свежей, превращая его спину в одну сплошную алую кляксу.

Когда десятый удар обрушился на уже исполосованную спину, он закричал.

Только раз. Тихо, сдавленно. И этого хватило. Я не смогла сдержать слёз — они хлынули потоком, смешиваясь с дождём, и я даже не пыталась их вытирать.

Это было чудовищно. Ужасно до ледяной пустоты внутри.

Я проклинала Аэриона. Только он был виноват в этом. Только его слова, его насмешка, его игра разбудили этого зверя в Диране.

Монеты.

Я вспомнила о них, когда мы шли сюда. По дороге, пока нас гнали во двор, я успела выплюнуть их в высокий глиняный кувшин у входа в кухню. Я запомнила этот кувшин: с трещиной у горлышка, чуть темнее остальных. Надеюсь, боги помогут мне не перепутать.

Пятнадцатый удар. Спина Каэля превратилась в месиво. Его ноги подогнулись, и он повис на цепях, удерживаемый только металлом, впившимся в запястья. Голова безвольно упала на грудь.

— Считай! — рявкнул Диран, и наставник Мирен послушно отсчитал:

— Шестнадцать!

Я зажмурилась, но тут же открыла глаза. Я должна была видеть. Должна была помнить, какое наказание следует за непослушание.

Двадцатый удар — самый сильный, самый страшный — разрезал водную стену, что лила с неба. Я всё-таки зажмурилась. Мне казалось, он умер. Его тело висело на цепях так безвольно, так страшно, что воздух застрял в лёгких.

Кнут был в крови. В его крови.

С моих губ всё же сорвался резкий, сдавленный выдох. Мирама обхватила мою руку своей — крепко, до боли, и эта боль была единственным, что удерживало меня здесь, на земле, не давая провалиться в чёрную пустоту.

— Это ждёт каждого из вас, если забудете своё место, — голос Дирана прогремел над нами, довольный, сытый. — А теперь — торжественная часть вечера.

Он обернулся, и из-за наших спин бесшумно выскользнула Лираэль. В руках она несла металлический прут, на конце которого тускло поблёскивал полумесяц — символ этого дома, знак собственности, клеймо.

Я сглотнула. Тяжело, с трудом, будто горло перекрыло песком.

Низшие рабы вынесли под навес горящую жаровню. Диран опустил прут в раскалённые угли, и металл начал наливаться алым, багровым светом.

Лираэль, накинув на голову капюшон, вышла под дождь. Капли стекали по её лицу, но она не замечала их — смотрела только на нас.

— Мои милые иллари, — её голос, чистый и звонкий, перекрывал шум дождя. — Айви и Луна. Настало время подарить вам знак этого дома. Я хочу, чтобы вы поклялись в верности. Настоящей, той, что горит на коже, напоминая каждый миг, кому вы принадлежите.

Она сделала паузу — и в этой тишине я слышала только стук собственного сердца, гулкий, неровный, будто пытающийся вырваться из груди.

— Подойдите, — прозвучало властно, без намёка на просьбу.

Я не чувствовала ног. Но они понесли меня вперёд — механически, против воли. Мимо Каэля, висящего на цепях. Мимо его окровавленной спины, по которой стекали капли дождя, смешиваясь с кровью. К огню. К клейму. К новой жизни, от которой больше нельзя было отказаться.

Лираэль жестом приказала нам опуститься на колени. Мы с Айви переглянулись — в её глазах плескался тот же ужас, что и в моих, — и послушно рухнули в грязь. Дождь хлестал по лицам, холодные струи стекали по шее, но я почти не ощущала холода. Айви дрожала — то ли от промозглой сырости, то ли от страха перед болью, которая вот‑вот должна была прийти.

— Я клянусь служить вам верно, — голос Айви сорвался, дрогнул на первом же слове. Она заставила себя крикнуть громче, задрав голову к серому, хмурому небу: — Моя жизнь — ваша жизнь!

Лираэль улыбнулась. По‑настоящему, тепло, почти по‑матерински. Провела ладонью по мокрым волосам Айви, словно благословляя.

Диран вышел из‑под навеса с раскалённым железом в руке. В свете пламени полумесяц на конце клейма отливал зловещим красным. Не мешкая, он прижал его к коже Айви.

Она закричала.

Крик этот был страшен — дикий, полный такой боли, что у меня сжалось сердце. Её глаза покраснели, налились слезами. Когда железо оторвали от воспалённой плоти, она закатила их и безжизненно рухнула лицом в грязь. На её предплечье горел багровый полумесяц — свежий, неровный, дымящийся.

Я перевела взгляд на госпожу. Диран снова сунул металл в жаровню. Пламя жадно облизнуло клеймо, и оно снова начало краснеть.

— Клянусь в верности вашему дому, — сказала я. Сухо. Без надрыва. Без дрожи. Упрямо смотря Лираэль прямо в глаза.

Брови Лираэль сошлись на переносице. Она шагнула ко мне, и я замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Но прежде чем её рука коснулась моих волос, она произнесла:

— Ты сегодня прекрасно проявила себя, Луна. Я прощаю тебе этот взгляд.

Её ладонь скользнула по моей мокрой голове — погладила, как гладят собаку: снисходительно, собственнически. Меня затошнило от этого прикосновения, от этой фальшивой милости.

Диран двинулся ко мне с раскалённым клеймом.

Я хотела бежать. Кричать. Выть от ужаса. Но я смиренно стояла на коленях, потому что бежать было некуда. Страх сжимал внутренности, и я снова почувствовала себя маленькой девочкой, какой была до всего этого кошмара. Но сестра не придёт. Здесь нет Дивьеры, которая заслонит меня. Только я. Одна.

Я сжала зубы до скрежета. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Я была готова принять боль.

Моя голова осталась высоко поднятой. Я смотрела прямо в глаза Дирану, когда он приблизился. Пусть видит, что я не боюсь.

Железо коснулось кожи. Сначала — обжигающий холод, а затем… ад. Десятки ос впились в мою руку сразу — ядовитые, жгучие, невыносимые. Боль пронзила всё тело, ударила в виски, затмила свет. Перед глазами заплясали чёрные точки.

Но я молчала. Только зубы скрежетали сильнее.

Я смотрела на Дирана. Мне казалось, он медлил специально — ждал моего крика, ждал, когда я сломаюсь. Но железо всё ещё жгло мою плоть, а я всё ещё молчала.

Лираэль мягко коснулась руки мужа. Он убрал клеймо.

Запах жжёной плоти ударил в нос — тошнотворный, сладковатый, отвратительный. Словно закоптили поросёнка. Я зажала рот рукой, подавляя рвотный позыв.

«Я больше никогда не смогу есть мясо», — пронеслось в голове.

Я взглянула на свою руку. На предплечье, там, где только что была чистая бледная кожа, теперь горел багровый полумесяц. Такой же, как у всех. Знак собственности. Клеймо рабыни.

Я принадлежала «Багровому Полумесяцу». Теперь по‑настоящему.

17. Риск

Я крутилась в постели без возможности провалиться в сон. Воспоминания терзали меня — о маме, о доме, о сестре... и совсем новые, о Каэле. О том, как он висел на цепях под ледяным дождём, о его ранах, что заживут теперь чудовищными шрамами. О его молчании и силе воли.

Моё предплечье жгло. Мазь, что нам дали, должна была помочь ране не загноиться — им не нужна иллари без руки, поэтому о нас заботились ровно настолько, чтобы сохранить товарный вид.

Я приподнялась на локтях и охнула от резкой боли — кожа натянулась, выступила сукровица. Зашипев сквозь зубы, я огляделась. Все спали. Измученные пережитым днём, девушки дышали ровно и глубоко. Даже Мирама тихо посапывала на соседней кровати, уронив руку с кровати.