Белая Змея

Пролог

Я не понимал, зачем переступил порог этого дома. В моей жизни и без того хватало женщин — ярких, настойчивых, умеющих себя подать. Да и зрелища я привык видеть куда более захватывающие. Этот особняк, пусть и манил знатных особ, не вызывал во мне ни любопытства, ни восторга.

Взяв бокал, я двинулся вглубь помещения. Пространство утопало в роскоши — высокие колонны, словно выточенные из единого куска камня, поддерживали своды, украшенные искусной резьбой. Свет от свечей дрожал на полированных поверхностях. Я прислонился к одной из колонн, ощутив прохладу камня сквозь ткань одежды, и сделал глоток вина. Оно оказалось кислым — в точности как настроение, что тяготило меня с самого утра.

Мой взгляд скользнул по иллари. Они двигались в танце, изгибая тела, касаясь себя с нарочитой томностью. Соблазнительно, бесспорно... Но во мне не шевельнулось ни капли желания. Я слишком хорошо знал цену подобным развлечениям — слишком часто видел, как за внешней притягательностью скрывается пустота. Трогать то, что уже побывало в чужих руках, — не для меня.

Мой взгляд невольно зацепился за нечто, резко выделявшееся среди остального.

Её волосы казались совершенно лишёнными цвета — словно лунный свет, навеки застывший в прядях. А глаза… Два ядовитых рубина — пронзительные, гипнотизирующие. Они мгновенно, без всякого предупреждения, втянули меня в свою бездонную пучину. Я замер, полностью заворожённый.

Она светилась — не отражённым светом ламп или блеском украшений, а каким‑то внутренним сиянием. Словно богиня, по случайной воле судьбы оказавшаяся среди простых смертных.

Её кожа была белой, почти прозрачной, но её покрывала золотая краска, скрывая самые аппетитные части тела. Этот контраст — невинность и дерзкая откровенность — ударил в голову мгновенно. Я почувствовал, как в груди что‑то сжалось, а внизу живота нарастает тяжёлое, требовательное тепло. Внезапно стало тесно в брюках. Желание охватило меня целиком — не просто прикоснуться, а присвоить, забрать её себе, спрятать от чужих взглядов.

— Кто эта маленькая иллари? — спросил я, обращаясь к мужчине, который бесцеремонно лапал рабыню за грудь. Его слюна едва не капала на белоснежную накидку, а взгляд, замутнённый вином и похотью, скользил по её телу.

Он хмыкнул, едва удостоив девушку взглядом:

— Эта? Красноглазая? — От него резко пахло перегаром и дорогим табаком. — Не думал, что у вас такой паршивый вкус.

Я лишь усмехнулся в ответ. Может, и к лучшему, что такой толстобрюхий ублюдок её не приметил.

Из тени раздался робкий голос:

— Господин, это новенькая иллари. Её представили как Белую змею. Думаю, всё дело в её танце — она так изящно извивается…

Я обернулся. Говорил юноша, сидевший в полумраке. Судя по всему, он пришёл с отцом — на вид ему не было и шестнадцати, совсем сопляк. Он нервно теребил край рукава, явно робея в моём присутствии.

— Любопытная, — усмехнулся я, вновь переводя взгляд на танцовщицу. — В природе белая змея — редкость.

1. Сестры

— Давай, Лу. Живей, — звенел впереди голос Дивьеры. — Ты вечно копаешься.

Я рванула изо всех сил, ноги мелькали меж корней и стволов. В воздухе витал аромат плюмерии. Острые сучья хватались за волосы, растрепывая тщательно уложенные сестрой пряди.

— Постой! Я не могу…

Мой крик повис в пустоте за её спиной. Я успевала различать лишь чёрный водопад её косы, мелькавшей и таявшей в гуще леса. Вот бы и мне парить так легко, не чувствуя тяжести собственного тела. Мы разделены всего двумя годами, но она — вылитый отец: статная, сильная. Я же — мамина копия, только без её здоровья. Моё тело с рождения отягощено слабостью; недоношенный ребёнок, чей непривычный взгляд заставляет жителей деревни отводить глаза и шептаться за спиной.

— Дивьера!

Её силуэт уже растворился в зелени. Я сбавила шаг, позволив телу двигаться в своём ритме, и сосредоточилась на дыхании.

Я вышла к кромке воды как раз в тот миг, когда Дивьера сбрасывала своё потрёпанное платье. Её лицо, обращённое к небу, светилось безудержной радостью. Мелькнула кожа, вылепленная и позолоченная солнцем — ровная, сияющая, идеальная.

Я же была его извечным врагом. Каждый новый поцелуй светила отзывался на моём теле жгучей болью. Но пара свежих ожогов казалась ничтожной платой за возможность погрузиться в прохладу в такой иссушающий день.

— Если мама узнает, что мы снова прибежали к Янтарному Заливу, то запрет нас дома на целую неделю, — рассмеялась я, стягивая своё платье и бросая его на песок, рядом с одеждой сестры.

— Полно тебе, — Дивьера лишь повиляла плечами, и её тёмные глаза игриво блеснули. — Она великодушна. Простит, как всегда. Да и как она узнает, если мы ничего не скажем.

Не дав мне и слова возразить, она сорвалась с места и помчалась по горячему песку сломя голову. Через мгновение её тело разрезало гладь воды, а брызги, холодные и солёные, достигли моих обнажённых бёдер и живота, заставив вздрогнуть.

Я отбросила прочь все мрачные мысли и рванула следом. Ветер подхватил мой звонкий, освобождённый смех.

Дивьера поймала мои ладони в свои, закружив в воде. Мы плясали, словно две волшебные нимфы. Я лишь намечала легкие па руками, тогда как сестра выписывала упругими бедрами замысловатые движения. Вода обнимала кожу нежной прохладой, так хотелось нырнуть с головой. Но лишь на миг — отмывать потом волосы от соли пришлось бы часами, да и жаль было портить прическу. Дивьера старалась над ней так усердно, вплетая те молочно-белые цветы с томным, сладким ароматом. Жаль только, они почти терялись в бледности моих прядей.

Мы кружились, плескались, смеялись, будто малые дети, хотя возраст давно звал к очагу и обязанностям. Мама часто просила нас остепениться, облегчить родительскую долю, найдя себе мужей из добрых семей. Мы с Дивьерой лишь переглядывались и смеялись.

Хотя у Ди шансов выйти замуж было, конечно, больше. Но я эгоистично не хотела этого — и дело было вовсе не в зависти, нет. Я боялась того дня, когда наш дом опустеет без её смеха, когда в нашей комнате воцарится тишина, а не ночные шёпоты и сдавленные смешки над всякой ерундой.

Она была прекрасна — всегда. Её красота была как этот залив: солнечная, ясная, открытая. От меня же шарахались, словно от прокажённой. Я рождена под дурной звездой — так, по крайней мере, шептались на рынке. Но все эти шепоты разбивались о твёрдую скалу мнения сестры. Она находила во мне что-то удивительное. Вот бы и мне самой перенять хоть крупицу этой её уверенности.

— Говорят, завтра прибудут торговцы тканями из Амальтеи, — сказала сестра, выжимая из длинной косы струйки солёной воды. — Я скопила немного медяков. Думаю, хватит на два платья и пару лёгких накидок.

Я отвела взгляд от неё к опушке леса, где только что, с резким криком, разлетелась стайка птиц. Странно, что их спугнуло… В чаще было тихо.

— Лучше потрать на себя, — возразила я почти машинально. — Ты и без того целые дни пропадаешь в гончарной мастерской. Посмотри на свои руки.

Дивьера лишь фыркнула, разглядывая ладони, покрытые тонкими ссадинами и сероватой пылью обожжённой глины, что въелась в кожу, не отмываясь до конца даже морской водой.

— Разве не в этом долг старшей сестры? — Посмеялась Дивьера, выходя из воды и отряхивая ладони. — Заботиться о младшей. У мамы ты нового платья не допросишься ещё несколько сезонов, если не больше. Да и когда в нашу глушь ещё забредут такие важные персоны?

Она была права. Наше захолустье, затерянное меж холмов и лесов, редко навещали даже бродячие торговцы. А караваны из Амальтеи появлялись и вовсе раз в году — если повезёт. Нам нечем было их завлечь: ни ценных специй, ни редких руд.

Деревенька наша была маленькой и притихшей — всего пара сотен домов под тростниковыми крышами. Из всего прекрасного — лишь море да покосившаяся каменная церковь на холме, которая, кажется, опустела даже для богов. Они давно покинули это место, оставив нам лишь солёный ветер и тишину.

— Только в этот раз, — мягко уступила я, подбирая с песка своё платье. — В следующий — обязательно я что-нибудь тебе куплю.

Я приняла её заботу — как принимала всегда, с тихой благодарностью и щемящей грустью.

Мама часто шутила, приговаривая, что моё тело не создано для тяжкого труда. Как бы я ни старалась, ни надрывалась, слабость брала своё. Я валилась с ног от усталости, не выполнив и четверти того, что с лёгкостью делала Дивьера. Мои руки покрывались кровавыми трещинами от простой стирки — чего уж говорить о том, чтобы таскать полные корзины или месить глину. Природа обделила меня всем — даже тихим внутренним светом, тем самым даром, что должен был прорасти в душе, как семя в благодатной почве. У каждого в деревне он был — пусть маленький, пусть лишь для того, чтобы ускорить рост рассады или слегка подогреть воду. У меня же внутри была лишь тишина. Глухая, бесплодная пустошь.

— Чего нос повесила? Какие чёрные мысли мучают твою белоснежную голову? — Дивьера толкнула меня в плечо, лёгко и ласково, и принялась натягивать своё потрёпанное платье на влажную кожу.

— Да ничего. Просто думаю, чем могла бы быть полезна семье. Мне стыдно, что я такая… бездарная, — горько поправила я сама себя.

— Милая, — её голос смягчился. — Ты ещё найдёшь свой дар. Он просто… другой. И твоё место — я уверена — не здесь. Не в этой дыре. Посмотри на себя. Иначе и быть не может.

Я было слабо улыбнулась в ответ — и вдруг замерла. Там, где густая стена леса смыкалась с холмами, в небо тянулись десятки чёрных столбов дыма. Он поднимался сразу из-за всей линии деревьев. Лес не просто приглушал звуки, он скрывал за своей зелёной стеной истинный ужас.

Моё дыхание замерло на мгновение. Я впилась пальцами в руку сестры, не в силах вымолвить слово, лишь беззвучно указывая на то чёрное, ползущее по небу пятно.

Дивьера глянула — и её лицо побелело.

— Нет… — вырвалось у неё хриплым шёпотом. — Это деревня.

Она не стала натягивать свои плетёнки, лишь схватила их и меня за руку.

— Бежим!

Мы рванули по знакомой тропе. Но теперь под ногами была не дорога домой, а путь в настоящий кошмар. В лицо бил не просто запах гари, а сладковато-горький, тошнотворный запах горящего тростника и деревьев. Песок летел из-под ног, в ушах стучала кровь, и я шептала про себя молитву, одну за другой, умоляя всех богов, что когда-то покинули нашу деревню, вернуться хоть на миг и уберечь наш дом.

2. Плен

Страх придал моим ногам нечеловеческую лёгкость, и я неслась наравне с Дивьерой, не отставая ни на шаг. Вдалеке, сквозь оглушительный гул, прорезались отдельные крики — пронзительные, животные, от которых сводило живот. Кричали женщины и дети.

С приближением кошмар становился ярче, отчётливее. Воздух гудел от лязга грубого металла и воплей, в которых уже не было слов, только первобытный ужас. Запах внезапно сменился чем-то густым, медным и удушающим — запахом горящей плоти и крови. Я натянула ворот платья на лицо, но ткань не спасала, лишь пропускала этот смрад, заставляя давиться.

Мы замерли на самой окраине леса, прижавшись к стволам, в тени, что теперь казалась единственным укрытием. То, что открылось взгляду, превосходило самые страшные сны. Этого не могло быть. Только не здесь.

По деревне, превратившейся в пылающий загон, метались фигуры, казавшиеся порождениями самого хаоса. Дикари. Их мускулистые тела были расписаны различнымм узорами меловой белизны, по которой струились свежие, алые потоки. В руках они сжимали не мечи, а что-то похожее на тяжелые мачете с зазубренными краями и короткие копья. Лишь набедренные повязки из грубой кожи и костяные амулеты в спутанных волосах хоть как-то напоминали о человеческом. Наши мужчины, с вилами и сельхозинвентарем в руках, пытались отбиться, но это было жалко и тщетно, как попытка остановить лесной пожар горстью песка.

И среди этого пекла горел наш дом. Его левая часть уже провалилась внутрь, обнажив почерневшие балки. Из черного провала окон валил густой дым.

— Стой здесь, — голос Дивьеры прозвучал тихо, но с такой жесткой интонацией, что я онемела. — Не ходи за мной. Если что-то случится — беги и прячься в лесу, в той пещере у ручья. Я найду тебя позже.

Она отпустила мою руку — и в тот же миг рванула вперёд, к пылающему дому. Я не успела даже вскрикнуть, протянуть руку, удержать её. Мой страх за родителей, сидевший где-то на подкорке, был заглушён наивным, отчаянным голоском внутри: они живы. Они спустились в подвал и ждут, пока всё закончится. Ди их найдёт. Всё будет хорошо.

Я должна была помочь. Должна была бежать следом, кричать, что-то делать. Но ноги будто вросли в землю, паника сковала каждую мышцу. Я замерла, как испуганный зверёк, застигнутый страшным зверем.

Слезы подступили комом к горлу, хотелось выть, издавать любой звук, чтобы пробить эту ледяную немоту. Но я лишь стояла, остолбенев, впиваясь взглядом в разворачивающуюся передо мной бойню.

Дивьера, пригнувшись, пронеслась словно разбойник между горящими домами и скрылась в клубах дыма у нашего порога. Я выдохнула — коротко, судорожно.

Я старалась не смотреть. Отводила взгляд от знакомых лиц, искажённых мукой. Но мозг уже выхватывал детали, складывая их в чудовищную картину. Они убивали не всех. Мужчин, стариков, детей — да. Но молодых девушек, сестёр и подруг, — их не закалывали на месте. Их хватали, связывали грубыми верёвками и волокли к тяжёлым повозкам на окраине. Там, среди трофеев, темнели деревянные клетки, утыканные острыми сучьями внутрь, словно ловушки для птиц.

Рабство.

Ледяная догадка пронзила сознание, на мгновение затмив даже страх. Они пришли не за зерном, не за жалкой утварью. С нашей деревни и взять-то было нечего. Они пришли за живым товаром. Мы были для них всего лишь... добычей.

Я обернулась, впиваясь взглядом в тёмную чащу леса — туда, где так просто было скрыться, снова превратиться в ту самую трусишку, что всю жизнь пряталась за спиной сестры. Но нет. Сейчас — не тот случай.

«Не оставлю её одну. Не убегу», — твёрдо решила я, и, собрав всю волю в кулак, рванулась вперёд.

Я повернула голову и увидела. Увидела, как дикарь с размаху вонзил зазубренный клинок в горло Хилены, нашей соседки, чей хлеб пах дымком и солнцем. Как её глаза, широко открытые, вдруг потухли, словно кто-то задул внутри неё свечу. Как её рот беззвучно открылся в последнем, невысказанном слове.

Горячие лёзы хлынули из глаз. И в этот момент тот урод посмотрел прямо на меня. Медленно, с наслаждением, он облизал лезвие, с которого капала алая влага. Меня почти вывернуло наизнанку от тошноты.

Я понеслась со всех ног до развалин нашего дома. Едкий дым обжигал глаза, заставлял жмуриться, мешал разглядеть хоть что-то. Я закашлялась, закрывая рот локтем.

— Дивьера! — закричала я. — Мама! Отец!

Тишина. Лишь спустя мгновение солнце заслонила огромная фигура позади меня.

Я обернулась медленно, без суеты. Бежать было некуда: либо в огонь, либо принять свою судьбу.

— Ты принесёшь много денег, бледнокожая девка, — произнёс высокий дикарь. Его лицо было выкрашено в белый, и лишь чёрные глаза холодно, оценивающе скользили по моему телу.

Дрожащими руками я подхватила с земли горящий обломок стены и выставила перед собой, пытаясь выглядеть грозно.

— Не приближайся! — выкрикнула я, стараясь придать голосу твёрдость. Внутри же всё сжималось: я никогда не дралась, не поднимала руку на человека, не говоря уже о том, чтобы отнять чью-то жизнь.

Он засмеялся — противно, скрипуче. Его массивное, могучее тело внушало ужас; он мог сломать меня одним движением.

— Что ты можешь сделать мне? — бросил он и одним взмахом выбил горящую дощечку из моих рук.

Я отступила на шаг, ощущая позади жар пламени, пожирающего мой родной дом.

И вдруг — резкий крик! Из-за угла вырвалась Дивьера, сжимая в руке небольшой нож. Словно разъярённая кошка, она бросилась на чудовища, вонзив лезвие в его плечо. Но тут же последовал хлесткий удар — и сестра отлетела к моим ногам.

Я бросилась к ней, пытаясь помочь подняться.

— Глупая! — её голос звенел от ярости. — Зачем ты вернулась? Я же сказала — беги!

— Я не могла оставить тебя одну, — выдохнула я с горечью.

Мужчина меж тем лишь усмехнулся, поскрёб тупой стороной своего зазубренного меча по шее, будто давая нам последние мгновения на прощание.

Я и моргнуть не успела. Его рука метнулась вперёд, как змея, и вцепилась в руку Дивьеры. Он рванул её на себя, а другой рукой, ловко и привычно, набросил на её запястья грубую верёвку с пояса.

— Нет! — вырвалось у меня. Я бросилась вперёд, пытаясь вырвать её, отцепить эти узлы. В ответ в лицо ударила тяжелая пощёчина — не рукой, а тыльной стороной его огромной ладони. Свет померк, я отлетела на горячий пепел, прижав ладонь к пылающей щеке.

Не глядя на меня, он одним движением связал и мои руки следом за её, так что наши запястья оказались скручены одной верёвкой. Затем рывок — резкий, унизительный. Мы едва удержались на ногах, нас поволокли, как послушный скот.

— Ты глупая, Лу́на. Глупая, — повторяла Дивьера сквозь слёзы, беспомощно перебирая ногами, чтобы не упасть. Бороться с ним и вправду было бессмысленно.

Я оглянулась на наш дом, превратившийся в пылающее ничто.

— Где мама и папа? Ты их видела? — спросила я тихо.

Дивьера лишь горько всхлипнула. И этого хватило. В груди всё сжалось от боли. Она могла ничего не говорить. Я и так всё поняла.

— Теперь остались только мы, — прошептала она горько.

3. Она мой стержень

Нас затолкали в одну из тех самых деревянных клеток, что я видела издалека. Тесные, пахнущие сырой древесиной. Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу; острые колья внутри клетки грозили оцарапать кожу. Мелькали знакомые лица — подруги, соседки, сёстры. Но в их глазах не было ничего, кроме пустоты шока и бездонного горя. Кто‑то бессмысленно хватал грубые прутья, тряс их, будто они могли расступиться от одной мольбы.

— Мне страшно, — выдохнула я сестре, вжимаясь в её бок и цепляясь за её руку своими пальцами.

Она не ответила. Лишь сжала челюсть так, что на скулах выступили белые пятна, и уставилась в пустоту перед собой. Её молчание пугало меня. Дивьера, всегда такая живая, звонкая, солнечная, теперь казалась каменной, изнутри выжженной до тла. Я хотела обнять её, прижать к себе, но верёвки впивались в запястья, не давая поднять руки. Тогда я просто опустила голову ей на плечо, чувствуя, как она вся напряжена.

— Куда нас повезут? — чей-то надтреснутый голос сорвался в сдавленный плач. — Неужели правда продадут…

— Мой муж… они убили его. Они дикари, животные, — монотонно, раскачиваясь, шептала темноволосая Ливия. Я помнила, как они, сияя, выходили из покосившегося храма всего несколько лун назад, как они с мужем мечтали о ребёнке. Теперь в её глазах не было ни сияния, ни мечты — только боль.

Чужое горе вызывало во мне истерику. Хотелось разрыдаться, отдаться скорби — по родителям, по дому, по тому миру, что теперь лежал в пепле. Но я отчаянно держалась, вдыхая родной запах волос сестры.

— Ди… — мой шёпот был едва слышен даже мне самой. — Ты видела… как это случилось с ними?

Я надеялась, что нет. Что она, как и я, лишь догадывалась об этом. Но Дивьера резко дёрнула головой, будто от физического удара, и зажмурилась, её лицо исказила гримаса, словно она пыталась стереть из памяти только что увиденное воспоминание.

— Сестра, — позвала я тише, боясь спугнуть её, боясь обрушить тот хрупкий утёс, на котором она стояла.

Она медленно подняла веки. И на её губах появилась мягкая, знакомая мне до слёз улыбка — та самая, которой она всегда успокаивала мои ночные кошмары. В ней не было радости, только бесконечная нежность и усилие. Колоссальное усилие.

— Мы выберемся, — сказала она так твёрдо, что я почти поверила. — Я что-нибудь придумаю. Не бойся.

Её нижняя губа предательски дрожала, но глаза — её карие, ясные глаза — оставались сухими и чистыми. Она наклонилась и прижалась лбом к моему.

— Если нас разлучат, — её голос стал строже, — Верь, что я найду тебя. Верь, что вернусь за тобой.

И я поверила. Она никогда не бросала слов на ветер. Если Дивьера говорит — так тому и быть.

— Выживи, — её шепот стал едва уловимым. — Любой ценой. Забудь о гордости и стыде. Делай всё, что прикажут. Пока я не приду. А когда приду — мы сожжём эту ночь в огне и из пепла начнём всё заново. С чистого листа. Только выживи.

— Я не смогу, — выдохнула я, чувствуя, как ком подбирается к горлу. — Я не такая, как ты.

В этот миг тяжёлый кулак грохнул по прутьям клетки над нашими головами.

— А ну, заткнитесь! — проревел дикарь.

Воздух в клетке застыл. Даже плач стих, сменившись свистящим дыханием через нос.

И тогда Дивьера, не отрывая взгляда от спины уходящего мужчины, тихо, так, что слышала только я, прошептала мне прямо в ухо:

— Ты всё сможешь. Ты сильнее всех них. Ты боролась каждый день своей жизни — с собственным телом, с чужими взглядами, с тихой болью. И ничто тебя не сломило. Помни это. Помни, кто ты.

Когда деревня почти полностью обратилась в пепел, когда земля пропиталась кровью, а воздух стал невыносимым от смрада гари и смерти, нас повезли прочь.

Повозка тряслась на каждом камне, отдавая болью в пояснице. Солнце палило нещадно; его лучи проникали сквозь дыры в клетке, обжигая кожу. Я пыталась сменить положение, но пространство было настолько тесным, что даже размять затекшие ноги казалось непосильной задачей.

В глазах темнело от усталости, но я цеплялась за последние крупицы сил, за слова сестры, за ту искру, что ещё теплилась внутри.

«Я выживу. Я должна».

И как я ни пыталась отвлечься — считать облака, вслушиваться в скрип повозки, — это было бесполезно. Вокруг продолжался шепот, полный слез и ужаса. Молодые девушки плакали, и было невозможно их винить. Наша спокойная жизнь закончилась в дыму и крови, и теперь мы катились в неизвестность.

— Лу́на, — прошипел знакомый, ненавистный голосок. — Даже на такую, как ты, позарились эти дикари.

Айви. Та самая, что травила меня в школе, обзывая крысой и призраком. Её усмешка сейчас казалась особенно ядовитой.

— Закрой рот, Айви, — прошипела Дивьера, сжав кулаки. — У меня нет ни сил, ни желания слушать твои мерзкие шуточки. Не сейчас.

— Мы все потеряли дом и близких, — тихо вступила другая девушка. Виэлия, с русыми волосами и умным, спокойным лицом. Она всегда казалась взрослее своих лет. — Неужели у тебя до сих пор находятся силы на эти детские уколы?

Айви сжала губы в тонкую белую ниточку, её глаза покраснели ещё сильнее. Но я её не винила. Каждый справлялся с горем по-своему. Кто-то замыкался в молчании, а кто-то, как Айви, пытался выбросить свою боль наружу, облив ею других. Я давно привыкла к её колючкам и научилась просто не замечать.

— Айви, — тихо сказала я, глядя на её сжатый в комок силуэт. — Мне жаль. Я понимаю, тебе больно.

— О, иди ты, крысиха, — она отвернулась к прутьям клетки. Её плечи слегка вздрагивали.

— Не будь такой мягкой, — ткнула меня в колено сестра.

Мы были разными. Когда Дивьера лезла в драку, я пыталась поговорить. Когда меня задирали, она ставила всех на место — чаще кулаками, чем словами. А я лишь утыкалась лицом в колени, прячась от мира, который снова казался слишком громким, слишком резким.

— Ты же знаешь, я не умею злиться на людей, — тихо ответила я. — Да и остались ли у меня силы отвечать на глупые издевки?

Я бессильно опустила плечами. Колючие слова Айви теряли всякий смысл, отдаляясь, будто доносясь из другого измерения. Всё моё существо было занято другим — картиной, которую мозг отчаянно пытался дорисовать и в то же время стереть.

Я мысленно рисовала их образы. Мама — её пальцы, всегда легко касавшиеся моих волос, эти нежные руки, которые теперь навсегда потеряли тепло. Что она чувствовала в тот миг? Звала ли нас, пытаясь уловить последний взгляд родных лиц?..

Отец — человек, казавшийся несокрушимым. Как он встретил конец? Что читалось в его глазах — боль, отчаяние, бессилие перед неумолимой силой? Успел ли осознать, что не сможет нас защитить?

Я пыталась представить их последние мгновения. Были ли их лица искажены страхом? Или сознание покинуло их раньше, чем жизнь? Стали ли их глаза пустыми до того, как угасла последняя искра?

Эти мысли раздирали меня изнутри. Я жаждала лишь одного — увидеть их, даже бездыханных. Чтобы не оставалось места надежде, чтобы не жить в ожидании невозможной встречи. Увидеть всё своими глазами — и навсегда запомнить.