Зарянка. След на снегу

Я сделала ещё один выпад. Лёгкий. Точный.

В груди разлилось что-то тёплое — не от мышц. Оттуда, где всё это время пряталось тихое: «Ты сможешь. Просто пока не умеешь».

Я тренировалась до тех пор, пока руки не перестали слушаться. В голове кружились обрывки: Вельск, вечная зима, бой с Доброславом, Весна с её предупреждением: «Не позволь обмануть себя всяким Воронам».

— Не позволю, — прошептала я в дерево. И сама не поняла: кому это обещаю — ей, себе или княжеству, которого почти не знаю, но которое уже почему-то стало болеть во мне, как свежая мозоль на ладони.

Доброслав ждал меня на том же месте, что и вчера. Вельский мороз кусал щёки сразу, как только я вышла за порог. Воздух здесь никогда не пах весной — только снегом, старой золой и железом. Та же ленивая поза — меч на плече, ноги чуть шире плеч. Он даже не разминался. Зачем? Вчера я вылетела за три минуты, как пробка из бутылки, а холод только добавил мне неповоротливости.

— Пришла, значит? — спросил он, и пар вырвался изо рта белым облачком. — А я уж мыслил: после вчерашнего позорища пойдёшь отлеживаться. Али хоть денька три на глаза не покажешься, чтобы сором не встречать.

— Пришла, — ответила я коротко. Голос прозвучал глухо — горло ещё не отошло от утренней пробежки по сугробам.

Он вскинул бровь, заметив что-то в моём лице — то ли тень, то ли блеск. Но переспрашивать не стал. Поднял меч — настоящий, затупленный для тренировок, но всё равно холодный и внушительный. Лёгкий иней поблёскивал на гарде. Я сжала свой деревянный. Ладонь тут же отозвалась болью на свежую мозоль, а пальцы заныли от холода, но я не разжала их — наоборот, вцепилась крепче, будто от этого зависело всё.

Вчера я бросилась на него сразу. Горячо, глупо, с одной только злостью — и сразу поскользнулась на утрамбованном снегу. Он просто играл со мной, как кот с мышкой, пока я пыхтела и махала мечом, теряя равновесие на ледяной корке. Сегодня я не спешила.

Мы встали друг напротив друга. Промёрзшая земля под ногами хрустела. Я смотрела не на его меч — в глаза. Светлые, насмешливые, с прищуром.

— Давай, — сказал он и шагнул первым.

Я продержалась дольше, чем вчера. Гораздо дольше. Я уходила в стороны, ставила блоки, я даже пару раз попыталась атаковать сама — неуклюже, но всё же. Доброслав больше не улыбался. Он двигался быстрее, чем я ожидала, и каждый его удар ложился точно туда, где мне было сложнее всего защититься.

Мои лёгкие горели от холодного воздуха. Плечи ныли после утренней тренировки. Но я не отступала.

А потом я всё-таки ошиблась.

Он сделал обманное движение — короткий замах справа, и я повелась, бросила меч на блок, оставив открытой левую сторону. Доброслав не ударил. Он просто шагнул вперёд, легко отвёл мой меч в сторону и концом своего ткнул меня под рёбра — не больно, но ощутимо.

— Проиграла, — сказал он спокойно.

Я замерла, тяжело дыша. Пар вырывался изо рта рваными клочьями. Внутри всё кипело — от обиды, от усталости, от того, что я так старалась, но снова оказалась на холодной. Ладонь саднила, пальцы не слушались.

— Блять, — выдохнула я тихо, опуская меч и с силой стукнув им по снегу.

Доброслав замер на мгновение, приподняв бровь. Он явно не понял этого слова — непривычного, чужого для здешних мест, — и в его глазах мелькнуло короткое, но живое любопытство. Хмыкнул себе под нос и опустился на корточки напротив меня, положив меч рядом.

— Что ж то ты молвила? — всё же не удержался он, но тут же махнул рукой. — Да ладно, не о том ныне речь. Ты нынче вдвое доле продержалась, нежели вчера.

— Тренировалась, — ответила я, не поднимая глаз. — Выпады. Сотни выпадов.

— Приметил я, — кивнул он. — Стойка твоя пониже стала, и не валишься ты более наперёд, как вчерась. Но есть тут одно, что тебя и губит.

Я подняла голову.

—Сильно больно ты ударить жаждешь. Всякий твой выпад — аки крик: «Аз есмь тут! Аз сильна!» А надобно, дабы удар тихо рождался. Из ног. Из бёдер. Не из лютости, а из самого движения.

Он встал, и протянул мне руку. Я взяла. Его ладонь оказалась тёплой и шершавой, и от этого контраста кольнуло в груди. Он помог мне подняться.

— Гляди, — сказал он и показал медленно одно движение. — Корпус чуток наперёд, нога по снегу скользит, меч же становится частью тебя, продолжением длани твоей.

Я моргнула. Почему-то эта фраза попала точнее, чем его меч минуту назад.

— Попробуй ещё раз, — сказал он и отошёл на пару шагов. — Не на результат. Просто попробуй движение.

Я встала в стойку. Сделала выдох. Представила не его перед собой — представила тот утренний туман и холодную тишину. И сделала шаг. Медленно. Без злости.

— Лучше, — сказал Доброслав, и в его голосе прозвучало что-то новое. — Намного лучше. Нынче ты иная.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня пристально, без усмешки, чуть склонив голову набок.

— Нечто в тебе переменилось, — сказал он тихо, будто сам себе. — Не ведаю, что именно. Но чую я это. Вчерась ты билась, аки зверек в тенетах. А нынче... нынче в тебе тишина таится. Даже когда промахиваешься.

Я опустила меч и вдруг почувствовала, как горло сдавило — не от холода. Стыд? Нет. Облегчение? Тоже не совсем.

— Я всё равно проиграла, — сказала я хрипло.

— Проиграла, — согласился он, и добавил совсем по-доброму: — Но в следующий раз, может статься, не проиграешь. Ежели запомнишь, что я молвил.

Он поднял с земли свой меч, отряхнул от снега и вдруг слегка толкнул меня плечом — по-свойски, почти по-дружески.

— И перестань так крепко рукоять сжимать. Пальцы оттого быстрее коченеют. А замёрзшие персты — оно уже проигранный бой, ещё до того, как он и начался.

Я посмотрела на свою руку. Красная полоса от мозоли, побелевшие кончики, суставы, которые еле гнутся. И всё же я не разжала меч до самого конца.

— Завтра повторим? — спросила я. Он усмехнулся — мягко, без яда.

— Повторим. Только наперёд руки отогрей. Ишь, всю тебя колотит.

В душе затеплилась надежда. Я уже собралась уходить, когда почувствовала на себе чужие взгляды. Не один, сразу несколько. От этого по спине пробежал холод.

У края площадки, за сугробом и старым поваленным частоколом, стояли четверо. Князь — я узнала его сразу, хоть и не видела его ни разу. Высокий, плечистый, с бородой, тронутой сединой, и тяжёлым, нечитаемым лицом. Рядом — его дочь, тонкая, как свеча, с карими глазами. Чуть позади — Радомир и Деяна.

Сердце ухнуло вниз. Я не знала, сколько они здесь. Слышали ли моё чужое, дикое слово, которое вырвалось от боли и злости? Видели ли, как я стояла на колене, как Доброслав наставлял меня, как поправлял стойку? Мне стало жарко под кафтаном, несмотря на мороз.

Доброслав тоже обернулся, но на его лице не промелькнуло удивления. Только лёгкое напряжение — и он чуть заметно качнул головой, будто говоря: «Всё в порядке. Не бойся».

Я не боялась. Я растерялась.

Князь отделился от остальных и пошёл ко мне. Неспешно, тяжело ступая по скрипучему снегу. Полы его тёмной шубы волочились по насту, и от этого он казался ещё больше, ещё древнее, чем был на самом деле. Вблизи я увидела его глаза — усталые, глубокие, с такими же морщинками в уголках.

— Девица, — сказал он, и голос его прозвучал низко, с хрипотцой, будто он не разговаривал долгое время или говорил слишком много и слишком важного. — Не ведаю, как ты здесь очутилась и откуда путь свой держишь. Но приметил я: меч в руках твоих оживает. Не так, как вчерась. А по-живому, по-настоящему.

Я молчала. Горло сдавило — то ли от ветра, то ли от внезапной, ниоткуда взявшейся важности этого мгновения.

— Доброслав — наставник добрый, — продолжал князь, кивнув в сторону парня. — Коль он взялся тебя учить, стало быть, есть в тебе нечто, что глаз его задело. А я, старый, свой глаз ещё не растерял. И чую я: пришло время.

— Время для чего? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло, почти непослушно.

Князь не ответил сразу. Он смотрел на меня долго — так, будто читал что-то, написанное у меня на лбу невидимыми чернилами.

— Познакомиться нам надобно, — сказал он наконец, и в уголках его губ мелькнуло что-то, похожее на грустную усмешку. — Негоже в княжестве быть, имён не ведая. Приходи на обед. Не с пустыми руками, а с сердцем открытым.

Он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа. Дочь взяла под руку, и они двинулись к терему, оставляя за собой цепочки глубоких следов. Радомир с Деяной переглянулись. Боярыня чуть заметно улыбнулась, а боярин просто кивнул, будто подтверждая что-то, давно решённое.

Я стояла на морозе, сжимая в онемевших пальцах деревянный меч, и смотрела им вслед. Внутри всё клокотало — вопросы, догадки, странное, щемящее чувство, будто я только что переступила через какую-то невидимую черту. Ветер донёс откуда-то издалека то ли звон колокольчика, то ли шорох листвы там, где её не могло быть.

***

Я, конечно, знала, что рано или поздно придётся встретиться с князем — всё же я чужестранка на этих землях. Но увидеть его вот так, безо всякой подготовки Было тревожно. Славится он человеком хорошим, правителем великодушным. Зовут его Юлиан, а дочь его, с которой он пожаловал — Лада. Та самая, коей он подарил огромную библиотеку и любит всем сердцем. С ней мне более всего хотелось познакомиться — уж очень много рассказывает о ней народ: несмотря на хрупкий вид, девушка она сильная, с нравом, прямолинейная, увлекается верховой ездой и стрельбой из лука.

Обед в боярском доме всегда был делом неторопливым, чинным, с соблюдением всех обычаев. Длинный дубовый стол ломился от яств: здесь были и жареные лебеди, и заливная осетрина, и солёные грузди с чесноком, и кубки с хмельным мёдом, от которого шёл терпкий, дурманящий дух. Но сегодня за столом сидели не только свои — боярин с боярыней, несколько дружинников да я на своём привычном месте с краю. Сегодня пожаловал ещё и сам князь с дочерью.

Я видела их впервые. Князь сидел во главе стола, рядом с боярином, и говорил негромко, но так, что каждое слово разносилось по всей горнице. Княжна ж, расположилась по правую руку от него. Она была молода, на вид чуть старше меня, с русой косой, уложенной венцом вокруг головы, и карими, тёплыми глазами, в которых читались и ум, и какая-то скрытая, негромкая сила.

Я опустила взгляд в тарелку, стараясь не привлекать к себе внимания. Моё место за боярским столом давно никого не удивляло — хозяева принимали меня как воспитанницу, и люди уже привыкли, что я ем с господами, а не в людской. Но князь князь был другой статью. Я не знала, что он думает о моём присутствии.

Между третьей и четвёртой переменой блюд князь вдруг отставил кубок, вытер усы расшитым рукавом и перевёл взгляд на меня. Взгляд был тяжёлым, изучающим, как у охотника, который разглядывает незнакомого зверя.

— Это и есть та девица, — сказал он не вопросом, а утверждением, обращаясь к боярину. — О которой вы мне сказывали.

— Она самая, княже, — ответил боярин, чуть склонив голову. — Пребывает у нас уже кой месяц. К ратному делу приставлена.

Князь помолчал, постучал пальцем по краю стола. Я сидела не дыша, чувствуя, как под его взглядом всё внутри каменеет.

— Подойди, — велел он коротко.

Я поднялась из-за стола, обошла лавку и подошла к княжескому месту. Ноги стали ватными, но я старалась держать спину прямой. Остановилась в двух шагах, поклонилась — не низко, но с должным почтением.

Князь окинул меня взглядом с головы до ног. Без усмешки, но и без злобы. Просто смотрел, как смотрят на вещь, которую надо оценить.

— Худовата, — заключил он наконец. — И бледна. Из такой воина не скроишь.

Боярыня, сидевшая неподалёку, чуть подала голос:

— Усердием берёт, княже. А тело дело наживное.

— Посмотрим, — буркнул князь и махнул рукой, отпуская меня. — Ступай на место.

Я поклонилась вновь и вернулась на своё место, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Худовата. Бледна. Не скроишь. Слова занозой засели под рёбрами, и еда в тарелке перестала существовать.

Княжна, сидевшая напротив, смотрела на меня всё это время, не пряча взгляда. Карие глаза её были внимательными, почти сочувственными, но она ничего не сказала, только чуть прищурилась, будто сделала для себя какую-то заметку.

После третьей перемены блюд княжна вдруг отставила кубок, вытерла губы расшитым рушником и перевела взгляд на меня.

— Ты та самая, — сказала она негромко, но так, что я услышала сквозь гул голосов. — Которую Радомир с Деяной пригрели. Из дальних краёв, кажется?

Я кивнула, не зная, что ответить. Княжна говорила без надменности, но с той лёгкой, привычной властностью, какая даётся с рождения.

— А ну пойдём, — она легко поднялась из-за стола, поправила рукав своего парчового летника. — Духота здесь. Покажешь мне ваши покои.

Боярыня бросила на меня быстрый взгляд — в нём не было запрета, только молчаливое позволение. Я поднялась следом, чувствуя на себе несколько любопытных глаз. Князь мельком глянул на дочь, чуть приподнял бровь, но Лада лишь беззаботно пожала плечами и двинулась к выходу. Мне ничего не оставалось, кроме как шагать за ней.

Она отворила дверь в малую гостиную — туда, где обычно боярыня принимала гостей в узком кругу. Здесь было тише, прохладнее; из узкого окна струился сероватый зимний свет, падая на натёртые половицы и резные спинки кресел.

— Садись, — княжна указала на лавку у стены, а сама опустилась напротив, поджав под себя ноги по-домашнему. Теперь, без посторонних глаз, её лицо стало живее, по-девичьи открыто. — Не трясись. Я не кусаюсь.

— Я и не трясусь, — ответила я тихо, но с вызовом. Княжна усмехнулась — не обидно, а скорее с любопытством.

— Смелая. Это хорошо. — Она помолчала, разглядывая мои руки, лежащие на коленях. — Слышала, ты при оружии. Мечом машешь.

— Пытаюсь, — поправила я.

Лада хмыкнула, и в этом звуке не было насмешки. Она поджала губы, будто что-то решая для себя, а потом спросила:

— А верхом умеешь?

Я замялась.

— Не приходилось. В наших краях на лошадях редко ездят.

Лада кивнула, будто ожидала услышать нечто подобное.

— Негоже, — княжна покачала головой. — Без коня воин — аки птица без крылу. Мечом ты, быть может, и завладеешь когда, но без конной езды толку из тебя не будет. Ништо, успеешь навыкнуть. У нас кони дюжие, северные — они не боятся ни снегу, ни наледи.

Она говорила так просто, будто мы сидели с ней за прялками, а не в боярской гостиной. И это подкупало.

— Ты сама ездишь? — спросила я осторожно.

Лада усмехнулась уже по-настоящему — широко, с искоркой в карих глазах.

— От пяти зим в седле. Отец сперва кручинился, рек: «Не княжье дело — по конюшням шататися». А потом рукой махнул, когда я на позорище двух его гридней обогнала. — Она чуть придвинулась, умалив глас до единого дуновения. — Тайна сия нехитра: конь чует, кто страшится его. Ты быть должна с ним вкупе, а не свыше. Аще постигнешь — полдела содеяно.

Я кивнула, стараясь запомнить каждое слово.

— А стрелять из лука? — спросила вдруг Лада, и в её взгляде промелькнуло что-то острое, оценивающее.

— Тоже не умею, — призналась я честно. — У нас в тех краях луки редко у кого водились, скорее были просто увлечением, не приносящим большую пользу, как здесь.

Княжна задумчиво провела пальцем по резной спинке кресла.

— Лук — он кажется проще меча с первого взгляду. Натянул тетиву, испустил стрелу. Но по правде — она вздохнула, подыскивая речи, — по правде лук — терпеливость. Меч прощает опрометчивость, всегда можно ударить сызнова, ежели не попала. А с луком у тебя лишь одно мгновение — вдохнуть, выдохнуть и отпустить тетиву как раз в тот час, как надо. Ни часом раньше, ни часом позже.

Она посмотрела на меня с неожиданной серьёзностью.

— Наставлю тебя, ежели пожелаешь. Без конной езды ещё как-то можно пробавиться, но без лучного дела — никоим образом. Настоящий ратник обязан уметь разить цель издали, покуда до меча не добрался.

Я не поверила своим ушам.

—Ты же княжна

— Княжна, что умеет сбить яблоко с темени холопа на тридцати стопах, — прервала Лада с малой насмешкой. — Отец, между прочим, до сего дня не рад. Но пререкаться со мною без толку. — Она вдруг поднялась, оправила летник и протянула ко мне руку. — По рукам, али как?

Я замешкалась лишь на миг. Потом встала и пожала её ладонь — твёрдую, с намётанными мозолями на пальцах.

— По рукам, — ответила я.

Лада улыбнулась — открыто, тепло, совсем не по-княжески.

— Добро. А теперь возвращаемся, а то батюшка, неровен час, решит, что я сбежала в конюшню. Он у меня, ведаешь, мнителен.

Мы вернулись в шумную горницу. Князь мельком глянул на дочь, чуть приподнял бровь, но Лада лишь беззаботно пожала плечами и снова села на своё место, подхватив кубок с мёдом. На меня князь больше не смотрел, и за это я была благодарна. А я опустила глаза в тарелку. Кажется, в этом княжестве у меня появилась ещё одна союзница.