Зарянка. След на снегу

Думаете, мне всё так легко далось, и я стала подлинным мастером в этом деле? Как бы не так. Я взвыла глухим, тоскливым воем, как только добавлялись все эти новые, дьявольские упражнения. Тело болезненно ныло каждый раз после тренировок, даже горячая ванная не спасала от такой убийственной нагрузки. Поблажек мне не давали, да и я не просила. Стиснув зубы, двигалась вперёд, назло всему. С каждым разом был досадный провал, и я не дотягивала до нужной нормы, что меня очень сильно расстраивало. Благо хоть на лихие мысли перед сном не было даже сил — я буквально проваливалась в беспробудный сон, как только голова касалась прохладной подушки. При этом ещё и успевала ходить на занятия по грамоте и истории. Хоть там была небольшая передышка. И если по первости мне было скучно до зевоты, и я чуть ли не засыпала над берестяными грамотами, то сейчас мне очень нравилось, и седой учитель часто хвалил мои скромные, но верные достижения.

А потом я начала замечать, что Ярик стал появляться на площадке. Сначала я думала, что это случайность. Но на следующий день он стоял у частокола и молча наблюдал. На третий — подал мне мешок с песком, когда я возилась с подъёмом. «Держи так», — сказал он, поправляя мои пальцы на лямке. С тех пор он появлялся почти каждый день.

Он не только показывал упражнения, он начинал разговор. Сначала это были короткие, хриплые фразы, потом вдруг он спросил:

— Ты што, и впрямь хочешь сражаться?

— Правда, — ответила я, не сводя глаз с деревянного меча.

— Почему? — он наклонил голову, разглядывая меня с новым интересом.

Я не знала, что сказать. Как объяснить ему, что я и сама не до конца понимаю?

— Мне нужно научиться защищать себя, — сказала я наконец. — Иначе кто-то всегда будет решать за меня.

Он смотрел долго. Потом кивнул и протянул мне меч.

— Тогда не ужасайся. Я наставлю тебя, как не пасть в первой сече, как устоять, когда всё вокруг рушится, и как дышать, когда меч тяжелеет в руке.

С тех пор мы стали встречаться за конюшней, на пустыре, где никто не мешал. Он учил меня простым вещам: как держать меч, чтобы не выбило из рук, как ставить ноги, куда смотреть. Его голос становился спокойным, почти мягким, когда он объяснял. Это было так странно, потому что на людях он всё ещё подкалывал и язвил. Но здесь, в этом полумраке, между нами существовала совершенно иная тишина.

Однажды мы сидели у колодца, я пила воду, а он смотрел на меня, и вдруг я заметила в его глазах то же тепло, что и у Марьи. И в этот момент я поняла, что Вельск больше не кажется мне чужим. Потому что в нём есть люди, которые меня приняли.

Но кто же знал, что даже спустя несколько долгих, изнурительных месяцев должного результата не было и в помине. Да, я определённо выполняла больше упражнений, с трудом, но выполняла ту самую норму, только вот не для взрослого ратника — для малого несмышлёныша. И это лежало камнем на сердце. Я злилась на себя, на своё тело за то, что не могло превысить свой жалкий лимит, наконец-то добиться желанного результата. Не верила до последнего, что что-то выйдет. Неужели я и правда бездарность, ни на что не способная, пустое место? Нет. Точно нет, не бывать тому. Мне выпал такой редкий, судьбоносный шанс изменить свою убогую жизнь, чего-то достигнуть, а тут ничего не получается, хоть разрыдайся.

— Поздно уже тебе грамоте ратной учиться. Сперва бы стрельбе обучилась, али бы делами женскими занялась. Редко, когда из девиц кто воином достойным становился, да и те сызмальства ратному делу прилежали, дабы хоть малости достичь, — язвил Ярослав, пока я размахивала мечом да в стойки надлежащие вставала. — Куда тебе, неключимой, соваться? Столько трудов кладёшь, а проку нет. Оставь сие.

Я раздражённо выдохнула, остановилась и недовольно, исподлобья зыркнула в его нахальную сторону.

— И не подумаю! Если я за что-то взялась, то доведу это дело до конца. Мне, — я решительно сократила расстояние между нами и, смотря снизу-вверх на его высокую, статную фигуру, яростно, со звоном в голосе продолжила, — плевать, сколько попыток я предприму, прежде чем достигну результата. Провалюсь хоть тысячу раз, но добьюсь желаемого. И погоди, я утру тебе твой нахальный нос.

Уголки его пухлых губ коснулась ухмылка, он приподнял правую густую бровь. Насмехается. Но ничего против не сказал, ни единого словечка, а я под его тяжёлое молчание и пристальное, цепкое наблюдение просто продолжила дальше тренироваться, с ещё большим остервенением.

И тогда я психанула.

Сама не знаю, какой бес вселился. Накануне вечером я ворвалась к боярам, когда они ужинали, и выпалила всё, что накипело за эти месяцы. Что меня заел стыд. Что я не хуже других. Что дайте мне всего один бой — и я докажу. Боярин нахмурился, хотел что-то против сказать, но боярыня вдруг остановила его жестом.

— Пусть попробует, — сказала она спокойно. — Авось, гнев придаст крылья.

Она ошиблась.

Морозный пар клубился над тренировочной площадкой, где даже в полдень солнце не смело подниматься высоко — вечная зима княжества не отпускала своих. Под ногами хрустел утоптанный снег, перемешанный с опилками, а по краям тына стояли зрители. Боярин, закутавшись в медвежью шубу, о чём-то толковал с другими воинами. Рядом, чуть поодаль, застыла боярыня — в добротном стёганом поддоспешнике, с мечом у бедра и луком за спиной.

Я стояла напротив Доброслава, воина, который согласился проверить меня, и сердце колотилось где-то в горле. Ещё вчера никто не воспринимал меня всерьёз. Четыре месяца тренировок — и ни одного дня, когда бы меч слушался. Он то выскальзывал из вспотевших ладоней, то застревал в замахе, то шёл не туда, куда я велела. Дружинники давно махнули рукой, боярин лишь качал головой, а боярыня, та хоть и не насмехалась, но смотрела с холодным сожалением.

— По законам ратной чести, — молвил боярин, поднимая руку. — Сеча до той поры, доколе клинок из руки не испадет. Почните.

Доброслав не бросился. Он вообще редко нападал первым — позволял всегда это сделать другим. Я сделала выпад: рубящий в бок, потом ложный замах на плечо. Он уходил плавно, как позёмка, — переступал, наклонялся, и каждый раз его меч встречал мой ровно в той точке, где таилась моя ошибка.

— Шире шаг! — крикнула вдруг боярыня. В её голосе не было насмешки — только приказ.

Я послушалась, расширила стойку, попыталась достать Доброслава снизу. И почти получилось — кожа моего клинка чиркнула по его бедру, но он уже сместился, и удар пришёлся вскользь.

— Дыши, — бросил Доброслав. — Удерживаешь дух, оттого и руки каменеют.

Я попыталась выровнять дыхание. Ещё один выпад, потом круговой удар — он принял всё на свой меч, и дерево застонало под тяжестью двух сил.

— Не смотри на мой клинок, — продолжил он, отступая на полшага. — Глаза твои предают замысел. Смотри в грудь — оттуда все движения рождаются.

Я послушалась. И впервые за время боя действительно увидела его — как напряглось плечо перед выпадом, как пошла вперёд правая нога. Я успела перекрыться! Гул одобрения пронёсся среди дружинников.

А затем я замешкалась.

Всего на миг. На один короткий, проклятый вдох. Я поймала себя на мысли: «получается! наконец-то получается!» — и этот дурной, никчёмный восторг сковал руки быстрее любого мороза. Я не успела вернуть меч в защиту. Доброслав, заметив мою заминку, качнул головой — то ли с сожалением, то ли с укором — и вдруг пошёл вперёд по-настоящему.

Удар. Ещё удар. Ложный заход справа, и мой меч, не выдержав скручивающего движения, вылетел из онемевших пальцев. Я видела, как он кувыркается в морозном воздухе, как снег взметается под ним, и как он падает наземь с глухим, обидным стуком.

Я стояла с пустыми руками. Горячая кровь стучала в висках, а ладони, только что сжимавшие оружие, вдруг показались чужими, ненужными.

И тогда из-за спины донеслось:

— А говорили, есть в ней искра... — сиплый шёпот одного дружинника.

— Четыре месяца — и тако? Мой племянник за две седмицы больше смыслил, — ответил ему другой, не скрывая усмешки.

— Тише вы, — осадил их третий, но в голосе его не было строгости — скорее, усталая насмешка.

Я не обернулась. Мне и не нужно было смотреть на них — я и так слышала всё, что они думают. И, главное, я знала: они правы. Потому что я корила себя в десять раз сильнее, чем они. «Дура, — стучало в голове. — Сама напросилась. Сама выклянчила этот бой. Угрожала, спорила, доказывала, что ты чего-то стоишь. А в итоге? Меч в снегу. И эти взгляды за спиной. Правильно тебе, правильно. Не лезь, не позорься. Никчёмная. Бездарная».

Снег под ногами больше не хрустел — он жёг, как угли. Я ненавидела себя в этот миг так сильно, что к горлу подкатил горький ком, но слёз я не дала. Не заслужила.

Доброслав опустил своё оружие. Он шагнул ко мне, поднял мой меч, стряхнул с него снег и протянул рукоятью вперёд. Молча. Без единого слова. И в этой тишине было что-то похуже насмешки — спокойная уверенность человека, который давно знал, чем всё кончится.

Дружинники притихли. Боярин кивнул — не мне, Доброславу.

А боярыня... она чуть склонила голову набок, встретилась со мной глазами, и в её взгляде не было ни злорадства, ни презрения. Только тихая грусть — и тепло, которое почему-то ранило сильнее любого окрика.

— Ярость твоя сильна, дитя, — произнесла она негромко, но так, что я услышала сквозь морозную тишину. — Да только ярость без навыка — что пламя без хвороста: вспыхнет светло и тотчас погаснет. Сама ведаешь сие.

Она помолчала, поправила лук за спиной и добавила уже мягче, почти по-матерински, но с той строгостью, какая бывает у тех, кто сам прошёл через падения:

— Что ж, супротив не пойдёшь, голуба. Четыре седмицы лунные против шестнадцати зим — не диво же ты дивное.

Она не утешала. Просто назвала то, что есть — и в этой простоте было больше теплоты ко мне, чем в любых сладких речах. Потому что она не сказала «всё пропало». Она сказала «ты сама знаешь».

И я действительно знала.

Я молча поклонилась — сначала боярыне и боярину, потом Доброславу. Взяла свой меч, сжала рукоять до хруста в пальцах. Не поднимая глаз, развернулась и пошла прочь с площадки, чувствуя на спине десяток взглядов.

Снег искрился под ногами. В горле стоял ком, и слова Доброслава, сказанные мне уже в спину, настигли, когда я отошла на несколько шагов:

— Завтра — в тот же час. Не опаздывай.

Я не ответила, но всё-таки решила, что приду.

***

Я не сразу пошла в дом. Вместо этого я свернула за конюшню, к старому колодцу, где обычно пряталась от всех, когда становилось слишком тяжело. Я опустилась на мёрзлое бревно и уронила голову в ладони. Пальцы ещё дрожали от напряжения, и в голове всё ещё крутился тот проклятый миг. Как меч выскальзывает из рук, снег взлетает под ним, все молчат, а потом смеются.

— Сидишь, яко мокрая курица на насесте. А баяла — нос утру. Я и не мыслил, что станется сие так вскорости.

Я не подняла головы. Просто сжала челюсти, чтобы не огрызнуться, и сказала в ладони:

— Отвали, Ярик. Не до тебя.

Он не отвалил. Он подошёл, постоял, потом сел рядом на ту же холодную колоду.

— Доброслав — парень крепкий, яко старый дуб. Его с первого разу никто не берёт, ибо сила в нём медвежья, а упорство — железное. Даже я, когда только меч в руки взял, три луны от него по снегу катился, яко колода. Никак не мог устоять, всё носом в сугроб, — сказал он, и я услышала, как он усмехнулся, но в этот раз не надо мной. — А ты, гляжу, дольше продержалась, чем я чаял.

Я подняла голову и зыркнула на него исподлобья.

— Ты это сейчас утешаешь меня, что ли?

— Я? Утешаю? — он скривился, как от лимона. — Просто тебе выкладываю, как есть, без прикрас и без жалости. Ничего личного, токмо чистая правда.

И вдруг он протянул мне что-то, завёрнутое в грязную тряпицу. Я развернула, а там лежал кусок ржаного хлеба с солью и кусочек сала.

— Ешь, — сказал он, глядя в сторону. —Ты с утра не вкушала, и то видно невооружённым глазом. Иначе бы не махалась, яко мешок с овсом на ветру.

Я хотела огрызнуться, но не смогла. В груди вдруг стало тепло. Я откусила, и он кивнул, поднимаясь.

— Приходи наутрие пораньше. покажу тебе, како делать тот уход влево, дабы не валиться лицом в снег. — Он уже пошёл прочь, но обернулся через плечо. — Токмо не сказывай никому, что я тебе помогал. Я ведь должен для тебя злодеем остаться, а не добрым молодцем.

Он улыбнулся впервые по-настоящему, и исчез за углом конюшни.

***

Лампада догорала. Масла в ней осталось на пару жалких вздохов — огонёк трепетал, бросал пляшущие тени на резные перегородки, на тяжёлый полог кровати, на высокое, почти до потолка, зеркало в тёмном дереве. Я сидела на краю постели, сжимая пальцами край одеяла, и смотрела в пустоту.

Снаружи выл ветер. По-зимнему, по-северному — протяжно, злобно, будто кто-то огромный водил ладонью по струнам перевёрнутой арфы. В оконце, затянутом пузырём, едва мерцал холодный свет луны, и снег на подоконнике намело так, что он белой шапкой лежал с внутренней стороны — значит, щели старые, и княжеская зима пробирается даже в боярские покои.

В комнате пахло деревом, высушенными травами и чем-то чужим, давним. Не моим. Здесь всё было не моим. Меня оставили в этих покоях с самого появления. Лучше бы я спала в другом месте, на жёстких досках, среди чужого храпа и запаха щей. Тогда, может, и не было бы так стыдно.

Я легла, отвернулась к стене, подтянула колени к груди. Печь урчала, пересыпала жар из углей в тепло, и этот монотонный звук напоминал чей-то тяжёлый, усталый вздох. Мой собственный, наверное.

В голове крутилось, наматывалось на невидимое веретено: сегодняшний бой. Как замешкалась, как выпал меч. Как тихо засмеялись за спиной, как я чувствовала каждый кривой усмех, каждое покачивание головой. «Шире шаг!» — кричала боярыня. А я и шаг-то свой не умею поставить, куда уж шире.

Закрыла глаза — и тут же увидела свой клинок, кувыркающийся в морозном воздухе; удар о землю; снег, взметнувшийся белым облаком; и пустые ладони, которые ещё мгновение назад сжимали дерево и кожу, а теперь висели, как чужие, как ненужные придатки.

«Бездарность, — шепнуло что-то внутри. — Сама напросилась. Сама выклянчила. Наобещала с три короба — и в грязь лицом».

Я закусила губу. На глаза навернулись слёзы, но я не дала им волю — боялась, что если начну, то уже не остановлюсь. А плакать в чужой постели, в чужой комнате, где каждая половица помнит чьи-то чужие шаги, было почему-то страшнее, чем проиграть на площадке.

Я перевернулась на спину. Потолок тонул во мраке — только слабо поблёскивала позолота на паникадиле. Днём я не замечала этих излишеств, а по ночам они лезли в глаза, напоминали: ты здесь чужая. Твой удел — другой мир и четыре привычные стены. Тебя терпят. Пока терпят.

Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Когти впились в ладони, оставив следы. Я проиграла Доброславу — это было ожидаемо. Но дело даже не в нём. Я проиграла себе. Потому что в тот миг, когда замешкалась, я не просто ошиблась — я доказала всем, кто сомневался, что они были правы.

«Не лезь, не позорься. Женские дела — вот твоя стезя».

Сердце заколотилось быстрее, и в груди разлился тот самый гнев, о котором говорила боярыня. Горячий, бесполезный. Как огонь без дров.

— Ты не права, — прошептала я в темноту. — Ты не права, слышишь?

Но комната молчала. Только ветер за окном завыл протяжнее, будто соглашаясь с моими сомнениями. Печь постепенно затихала. Угли догорали, потрескивали в последний раз и превращались в седой пепел. Мороз подбирался к оконцу, рисовал причудливые узоры — ледяные папоротники, диковинные цветы, которых не бывает в этом княжестве с вечной зимой.

Я закрыла глаза. Сон не шёл — вместо него перед внутренним взором всё стояла сегодняшняя площадка. Снег. Меч, летящий вниз. Едкая усмешка Ярика, которую я невольно заметила.

— Завтра, — сказала я себе так тихо, что сама едва услышала. — Завтра снова

Но в голосе не было уверенности. Только усталость — та самая, что копилась несколько месяцев и никак не находила выхода.

Луна за облако спряталась, и в комнате стало совсем темно. Да и лампада, кажется, окончательно догорела — огонёк дрогнул, метнулся в последний раз и погас. Я осталась одна в чёрной, чужой тишине, и в этой тишине собственные мысли казались громче, чем когда-либо.

«Что, если они правы? Что, если я и правда ни на что не гожусь?»

Ответа не было. И, наверное, не будет. По крайней мере, самого утра, когда придётся снова взять меч и выйти на площадку, зная, что, скорее всего, повторится то же самое. Я натянула одеяло до подбородка.

— Завтра, — повторила я уже беззвучно, одними губами. И провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, где всё та же рука выпускала меч снова и снова, а снег под ногами был чёрным, как пепел.

***

Мгновение, и я стою на поляне, каких никогда не видела наяву. Границы её были очерчены туманом — не плотной стеной, а скорее дымчатой, переливчатой кисеей, за которой скрывалось что-то огромное и незнакомое. Трава под ногами оказалась не зелёной, а серебристо-белой, и каждый мой шаг рождал в воздухе тихий, как выдох, звон. Воздух здесь был густым и сладковатым — пахло талой водой, первой листвой и чем-то неуловимым, отчего в груди разливалось странное, щемящее спокойствие.

Я не боялась. Хотя должна была, потому что не понимала, где нахожусь и как сюда попала. И тогда из тумана выступила девушка.

Она появилась бесшумно, будто соткалась из утреннего пара. На ней было длинное платье цвета молодой листвы. Такое живое, что казалось, по ткани бегут золотистые прожилки, как по листу на просвет. Волосы — длинные, русые с зеленоватым отливом, спадали на плечи и шевелились без ветра, словно сами по себе. Но самое необычное — её глаза. Цвета весеннего неба после дождя, очень светлые и глубокие, они смотрели на меня с мягким, чуть насмешливым любопытством. От неё исходила аура чего-то волшебного, но совсем не пугающего — тёплая, живая, как первое апрельское солнце на лице.

Она чуть склонила голову набок, улыбнулась краешком губ и произнесла тихо, но с такой интонацией, будто мы знали друг друга сотню лет:

— Интересная девица ко мне пожаловала, однако, — голос у неё оказался как ручей. Звонкий, текучий, с едва уловимым переливом.

— Не по своей воле, — ответила я и почему-то голос показался каким-то чужим.

Неизвестная девушка улыбнулась. Она сделала шаг ко мне, и трава под её босыми ступнями словно ожила — распустились крошечные белые цветочки, которые тут же сворачивались обратно.

— Давненько я не видывала кого-то из княжества Вельска, — начала она, неторопливо и с негромкой грустью разглядывая меня. — Столько зим минуло с тех пор, как на их землях навечно отпечаталась лютая, беспроглядная Зима. Детский смех там давно угас, и песни больше не звучат, не славят другие Времена Года. Совсем позабыли те деньки, когда не нужно было бояться, а можно было просто жить — по-честному и счастливо.

Я приподняла правую бровь. В груди, у самого сердца, кольнуло — болезненно, но коротко, словно укол тонкой сосновой иглой. Я не стала заострять на этом внимания. Почему-то казалось: сейчас не время для вопросов. Сейчас нужно просто слушать.

— Раньше там царило счастье, — тихо продолжила девушка, и в голосе её зазвучала тягучая, как мёд, неспешность. — Ты бы видела, как они встречали меня. Как только таял снег, оголяя проталины, все выходили в поле — и стар, и млад. С песнями, с алыми лентами в косах, с первыми подснежниками на ладонях. Пекли жаворонков из теста — румяных, быстрых, будто вот-вот вспорхнут. Дети бегали по тёплым проталинам босиком и звонко звали меня: Весну-Красну. А потом провожали до следующего года. И лето встречали с размахом, и осень — с тихой благодарностью. Водили хороводы до самого первого снега. Я любила наблюдать за ними из-за кромки леса: как горят костры, как пляшут девушки в венках, как парни соревнуются в удали и силе. А теперь — тишина И только завывание метели.

На её лице я отчётливо заметила тоску по чему-то давнему, почти забытому. По тому, что безвозвратно утеряно, но всё ещё отзывается в душе теплом, как уголёк, тлеющий под пеплом.

За всё время, что я провела в Вельске, я успела узнать их историю. И мне было непонятно: почему былина о Велемире и Деймосе считается у них всего лишь детской сказкой? Ведь это и есть их настоящая история — то самое начало, от которого тянутся нити ко всему, что происходит сейчас. Я так привыкла встречать в книгах, что подобные сказки всегда оборачиваются правдой. Чаще всего — в самом конце, когда главный злодей уже повержен. Или в середине, когда герой отчаянно пытается докопаться до истины.

Девушка неожиданно оказалась совсем близко. Я даже не заметила, как она шагнула ко мне. Её пальцы, прохладные, но не ледяные, словно первый ручей после оттепели, коснулись моей щеки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, как осенняя паутинка. Я не отпрянула. Совсем не хотелось.

— Знаю, дитя Финиста, что ты не из наших краёв, — выдохнула она, и глаза её засветились изнутри мягким, весенним светом. — Но есть в тебе отголосок вельского народа. Тонкий, как далёкий звон. Тебе предстоит трудный путь в жизни — путь, полный тернистых дорог, потерь и обретения чего-то поистине важного. Ты всё поймёшь, когда придёт время. Но не позволь обмануть себя всяким Воронам, что беду на крыльях носят. Я чувствую в тебе силу. Ту самую, что нужна княжеству.

Я моргнула — один раз, другой. Но девушка уже исчезла. Растворилась в молочной пелене тумана так же бесшумно, как и появилась, оставив меня одну на звонкой поляне — наедине с новой, непривычной тяжестью в груди. С новой тайной, которую почему-то отчаянно захотелось раскрыть.

Я почувствовала, как проваливаюсь в мягкую, сонную темноту. И последнее, что я услышала перед тем, как мир окончательно растаял, — это далёкий звон колокольчика и невесть откуда взявшийся шелест молодой листвы.

***

Занятий сегодня не было, поэтому до назначенной встречи на тренировочной площадке было достаточно, чтобы я ещё успела потренироваться. Хотела найти Ярослава, но не застала его ни в конюшне, ни на кухне и даже не в библиотеке. Как будто сквозь землю провалился, только чтобы со мной не пересекаться. Что ж, тогда придётся одной. Марья помогла мне с подготовкой, и я поспешила на задний двор за усадьбой, за ворота.

Начала с выпадов.

Правая нога вперёд — меч колет воображаемого противника. Левая — блок. Ещё шаг, ещё. Дыхание сбивалось уже на третьем повторении. Мышцы горели, особенно плечи — там, где вчера Доброслав легко, почти лениво, отвёл мою атаку в сторону, и я пролетела мимо, едва не упав лицом в грязь.

— Да что ж ты за воин такой, — прошептала я сквозь зубы и сделала новый выпад злее, резче.

Меч рассек холодный воздух. Я представила перед собой его — Доброслава. Широкоплечего, уверенного, с этой его усмешкой на лице. Он даже не запыхался вчера. А я... я рассыпалась, как прошлогодний снег.

Ещё выпад. Ещё.

Ладони горели от трения о деревянную рукоять. В какой-то момент я заметила на правой ладони красную полосу — начинающуюся мозоль. И почему-то это обрадовало. Зло обрадовало. Пусть болит. Значит, есть за что.

Я закрыла глаза на мгновение — и передо мной встала не тренировочная площадка, а поляна из сна. Серебристая трава, туман по краям, и девушка с глазами цвета весеннего неба. Её голос: «Я чувствую в тебе силу. Ту самую, что нужна княжеству».

— Какая сила, — выдохнула я и сделала новый выпад, с таким остервенением, что меч выписал в воздухе глупую дугу. — Сила не в том, чтобы проигрывать на первой же минуте.

Может, она не о том говорила. Может, сила — это не про меч. Но как иначе защитить княжество, которое даже не моё родное? Или — моё? Отголосок народа Вельска. Что это значит? Почему она сказала про Воронов, которые несут беду?

Я ускорилась. Выпады слились в один сплошной ритм: удар, шаг, удар, удар. Пот стекал по вискам, щипал глаза. Я перестала считать повторения. Тело жило само — тянулось, рвалось вперёд, падало и снова вставало.

В какой-то момент я поскользнулась на льду — и рухнула на колено. Меч вылетел из руки в снег, и отскочил в сторону.

Я замерла, тяжело дыша. Смотрела на свои трясущиеся пальцы, на сбитые костяшки, на эту глупую красную мозоль. И вдруг захотелось плакать — от усталости, от того, что всё непонятно, от того, что какая-то девушка из сна сказала больше, чем все живые люди за последние месяцы. И от того, что я правда слабая. Но очень хочу не быть.

— Встать, — сказала я себе вслух. Голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем вчера. — Встать и взять меч.

Я поднялась. Подошла к оружию, нагнулась, сжала рукоять. Ладонь заныла, но я не разжала пальцев. Встала в стойку. Сделала выдох — и первый, самый правильный выпад сегодня. Теперь медленнее. Спокойнее. Без злости — только движение, только внимание. Я чувствовала, как работает спина, как напрягается живот, как земля под ногами даёт упор. Я представила не Доброслава. Я представила ту девушку из тумана. Её плавность. Как она двигалась — будто не касалась земли. И вдруг поняла: сила не в том, чтобы бить сильнее. Сила в том, чтобы не рассыпаться после удара.