Зарянка. След на снегу

Серафина Невильмор

Зарянка. След на снегу

Пролог. Дар и проклятье.

Моя первая смерть пришла незадолго до совершеннолетия. Не вняв запретам маменьки с папенькой, я пыталась ведать то, чего ведать не надлежало, за что и поплатилась вечным небытием. Но как могла я пребывать в покое, когда дар видения, доставшийся мне от матушки, сулил погибель всему народу нашему? Зреть смерть дорогих моему сердцу людей наяву — не было у меня на то ни сил, ни желания. Потому я и решила: раскрою правду, что сокрыта под вековой метелью, а затем найду способ всех спасти.

С младых лет любила я сказы да преданья. Нянечка моя частенько сказывала их мне на сон грядущий, поглаживая по головушке. И одним из самых любезных сердцу был сказ, почти что былина, о Первом Князе Велемире и Тёмном Чародее.

И была в ту пору, когда солнце ещё ласкало северные земли Вельска, сага о добром молодце Велемире. С юных лет отличался он силой богатырской да мудростью не по летам. И когда Чародей Тёмный, Деймос, пришедший из миров иных, возжелал пожрать светлые земли, именно Велемир, отрок шестнадцати зим, встал на его пути.

Семь дней и семь ночей длился их поединок у Чёрных скал. Молнии Деймоса рассекали небо, но щит чистый Велемира, выкованный из утренней зари, отражал чары тёмные. В конце концов, вонзил юноша в сердце чародея клинок серебряный, напоенный росой жизни. Поверженный, но не сокрушённый, Деймос прошипел: «Вернусь я, когда волосы твои поседеют, а сила станет памятью. И возьму своё тогда».

Прошли годы. Стал Велемир правителем мудрым, а сын его, Добромир, возмужал — сильным да благородным, как отец в юности. Земли Вельска под их дланью процветали. На площадях звучали песни, а в долгие вечера сказители слагали былины о подвигах.

Но однажды, в день солнцеворота зимнего, когда тени длиннее всего, вернулся Деймос. Явился он не как прежде, а воплотившись в саму тьму межзвёздную. Велемир, уже седовласый, но всё ещё могучий, взял щит свой старый да клинок. Рядом с ним встал Добромир с мечом, отцом выкованным.

— На сей раз пойду не один, и поражение твоё будет окончательным, — молвил Велемир.

Бой закипел у границ княжества. Обрушил Деймос на героев всю мощь тьмы, что копил десятилетиями. Отец и сын сражались как единое целое, чары светлые их сдерживали натиск. Но в миг решающий, когда клинок Велемира уже касался сердца чародея, применил Деймос заклятье коварнейшее — обратил силу любви их родственной против них же. Велемир, дабы сына уберечь, принял удар смертельный на себя. Добромир, видя отца падающего, на миг бдительность потерял — и второй удар поразил его.

С последним вздохом прошептал Велемир: «Прости, сын мой... Не уберёг я ни тебя, ни землю нашу...».

С гибелью воинов светлых, что Вельск защищали, победил Деймос. Но и сам был столь истощён, что насладиться победой не смог — сила его вырвалась из-под удержа и обратилась в Лес Вечный, а сам он затерялся в глубине его.

И установил Деймос закон последний, самый жестокий: отныне в Вельске запрещены песни. Ибо в песнях жила память, в напевах — надежда, а в словах — сила, могущая пробудить землю ото сна. Любая мелодия, кроме завывания ветра в ветвях, любая попытка спеть — даже дитю колыбельную — каралась мгновенно: голос замирал в горле, а сердце льдом сковывалось. С тех пор погрузился Вельск в молчание гробовое, нарушаемое лишь скрипом снега да стуком дерева о дерево.

С той ночи морозный купол накрыл земли северные. Лес бескрайний, леденящий душу, вырос за единочасье, отрезав Вельск от княжеств иных. Деревья здесь растут не как в лесах простых — ветви их сплетаются в завесу плотную, что свет солнечный не пропускает, а стволы стоят столь тесно, что и десятку молодцов не обхватить.

Прошли поколения. Жители Вельска позабыли, что есть за пределами мира их заснеженного. Лишь старейшины шёпотом, озираясь с боязнью, пересказывают сагу о Велемире и сыне его, добавляя в конце предостережение таинственное:

«Есть в глубине Леса Вечного грань невидимая, где пали воины светлые. Никто не ведает, как её распознать, но те, кто приближался, сказывали о внезапном холоде в сердце да шепоте, подобном предсмертному вздоху. Потщишься перейти — ждёт тебя кончина. Ибо длится там до сей поры тот бой последний, и тьма Деймоса стережёт своё давнее торжество».

Говорят, в ночи особо тихие да морозные, коль прислушаться, из чащи леса доносится звон мечей да голос тихий, вторит: «Берегите память... берегите...». Но кто дерзнёт поверить?

Но я поверила сему, и даже однажды, отроковицей малой будучи, сама услыхала. Хотя нянечка моя говаривала, что то — лишь байки старые, а Вечная Зима над нами — оттого, что стоим мы на самом краю Севера. И с той поры запала мне в душу дума об истории нашей. О том, как явилось княжество наше и как сплетено судьбой с иными, что по соседству. Ибо не едины мы в сей доле лесной. Есть ещё два — Шельмск да Морозовск, что делят с нами одну участь. Оттоле частенько наезжают женихи, за коих отдают девок не обручённых.

А ещё любо мне было ведать, что лежит там, за Лесом-то. Поговаривают, будто зима там не вовек, а сменяют её иные времена: и Весна-красна, и Лето тёплое, и Осень щедрая. Всякая по-своему хороша, славится красой своей. Люди же тамошние не вечно в тулупах тяжких ходят, а могут и в одном сарафане по полю пройтись, и в реке искупаться. И птицы там иные, поют так заливисто, не в пример нашим немым. И мечталось мне страстно ступить туда, где солнце светит да ласкою своею греет, где птичий гомон вещает приход Весны, где можно побежать по траве зелёной, да вдыхать воздух тёплый, что не режет, а ласкает лёгкие.

Искала я долго-долго способы одолеть Зиму Вечную, вернуть нам утраченные времена. Книг премножество перечитала, к ведуньям ходила, у старейшин легенды древние выспрашивала. И пришла я к мысли, что спасение наше — по ту сторону леса. Там, где времена чередуются по заведённому порядку. И вот, по прошествии многих лет, отыскался ответ, коим можно чары Деймоса низложить. Оставалось лишь дух собрать да в путь-дорогу снарядиться.

А когда до моего совершеннолетия оставались недели считанные, когда уж стали подыскивать мне жениха, я отважилась. Ибо было мне видение, что придёт опять Колдун Тёмный, и придётся чад в жертву приносить, дабы вымолить пощаду у него, и чтобы слуги его, кои любят меж простым людом таиться, не кошмарили народ. Не мешкая, собрала я узелок, положила в него хлеба, пирожков несколько да бурдюк с водой. Оделась в одеяние самое тёплое, накинула кафтан свой лучший. И двинула ночью в путь — сквозь сугробы по пояс, сквозь лес под вой ветра да волчий протяжный вой, при свете месяца, что дорогу мне освещал.

В лесу том были метки, кем-то давно оставленные — ленты цветные да кресты, на деревьях вырезанные, показывающие, до куда ходу нет запрету. Где кончались они — там, сказывали, близко уже Граница. И вот стою я ныне у последнего древа, на суку коего алая лента трепещет. Сердце забилось, как птица в клетке, а вокруг будто похолодало ещё, снег гуще повалил, и сама атмосфера стала гнетущей, полной ужаса. Долго я не решалась шаг ступить вперёд. Но вспомнилось мне то видение, и я, собрав всю волю воедино, двинулась. С каждым шагом будто глубже в снег проваливалась, а ветер так и норовил отбросить меня вспять. Но я не отступала — шла вперёд, упрямо.

Остановилась я, дабы перевести дух. Каждый шаг силу немалую отнимал, и пробираться сквозь снежную толщу становилось всё тягостней. Вдруг неподалёку раздалось рычание грозное — и сердце моё замерло. Я остолбенела, горло пересохло. Медленно повернула голову на звук... и ужаснулась: меж елей, невдалеке, стоял волк огромный, чёрный. Туловище его было непривычно долгим, а лапы впотьмах легко было бы счесть руками человечьими. И если б встал он на дыбы... От человека его лишь уши да очи отличали — светились в темноте они, как два белых уголька. И рост бы его превысил любого молодца в нашем княжестве.

Леденящий ужас сковал всё тело моё, и я не могла и дрогнуть. А тварь меж тем приближалась. Оскалила пасть, и с клыков её стекала слюна, смешанная... с чьей-то кровью. Что же делать? Бежать — не бежишь, ноги в снегу по самую пазуху вязнут, с первого же шага рухнешь. Но и оставаться на месте — верная погибель. Пока я металась в сих думах, волк уже прыгнул, сбил меня с ног и навис сверху. Морда его, зловещая, оказалась в пяди от моего лица, и я уже простилась с жизнью. Зверь завыл, запрокинув голову, и меня внезапно, неодолимо потянуло в сон. Веки отяжелели сами собою, и через миг сознание покинуло меня. Последнею мыслью было лишь: «Не хочу умирать»

Не ведаю, сколь долго пробыла я в сем забытьи, но очнулась от прикосновения чужого к моей плоти. Прикосновения прямо к коже. Я резко раскрыла очи и дернулась, но руки мои были пристяжены к изголовью ложа, равно как и ноги. А надо мной склонился мужской облик, в коем взгляд первым делом выхватывал шрам, что бежал от угла уст с правой стороны. А очи его не серые, а цвета стали. Стали темной, закалённой. И в них — лишь холод, насмешка, немая угроза и безумие. Ни искры сострадания или благородства. Походил он на тех слуг Тёмного Колдуна из моего видения, что пугали народ и навещали женщин, дабы творить над ними бесчинства

Ладонь его принялась обводить грудь мою, и я поняла, что лежу перед ним почти нагая, с порванной одеждой, которая едва ли прикрывала сокровенное. Он усмехнулся, облизнул губы и продолжил своими цепкими, чужими руками исследывать мое тело.

— Отпусти — вымолила я, и по щекам моим, предательски, потекли слезы. Пыталась вырваться — тщетно. Связана была накрепко. А он все продолжал, забавляясь моей трепетной дрожью. Руки его скользнули ниже, к стегнам. — Проклятый выродок! Престань сию же минуту! Ведаешь ли ты, кто я есмь?!

— Ведаю, — проговорил он, и голос его был подобен скрипу льда. — Давно уже за тобой пригляд был. Ты та самая девица, что пыталася разузнать про господина нашего, и дерзнула идти в Лес, дабы сыскать его погибель. И какого дерзновения достало, чтобы помыслить, будто тебе то под силу?

Он склонился к самому уху моему, дыхание его жгло кожу. Все тело мое сжалось в комок. Страшно. До костей страшно.

— Теперь ждет тебя кара, как и всех, кто правила преступает и Границу перейти жаждет. Советую отринуть стыд и насладиться, пока можешь, ибо после сего ждет тебя неминуемая кончина.

После сего он и вправду свершил то, о чем говорил. Через пару дней я уже почти забыла, кто есмь и зачем пришла. Еще через пару — умерла от клыков того же волка, что меня сюда и принес.

Так и оборвалась нить жизни моей. Не сподобилась я познать радостей ее, погнавшись за тем, что не во власти моей было.

Горько каюсь, что покинула любимых маменьку с папенькой. И уповаю, что не столь тяжко переживут они потерю мою, смогут жить дальше. Когда-нибудь, у Реки Забвения, свидимся мы вновь, и у них будет время побранить меня за безрассудство мое, а у меня — вновь молвить, как же крепко люблю я их.

Глава первая. Сон или явь.

Новый Год — это всегда про ожидание. Про мечты, что вот-вот сбудутся, и про детский смех за окном, про то самое, почти осязаемое ощущение счастья в кругу родных. Это суета на кухне, где целый день пахнет готовящимся ужином, и родительские споры о том, как лучше накрыть на стол. Это мороз, узором вьющийся на стекле, и истории бабушек и дедушек о том, «как встречали раньше». Кто-то в эту ночь начинает жизнь с чистого листа, кто-то молится, чтобы всё осталось как есть. Кто-то ждёт любви и свадьбы, а кто-то —душевного покоя, уже не веря в чудеса, как верят дети. Я стала из числа последних.

Это был первый наступающий год, когда я отчётливо чувствовала — то ли я уже выросла, то ли безвозвратно потеряла праздничное настроение ещё в подростковом возрасте. Восторга не было. На улице ни единой снежинки, дома — никакой возможности накрывать стол. Да и у людей вокруг лица были не счастливые, а усталые. И праздновать было не с кем. Или же я сама не хотела снова окунаться в атмосферу торжества. В довершение всего я умудрилась заболеть за несколько дней до Нового года. Не жизнь, а сказка. Правда, не волшебная, а горькая, как американо, который я так не люблю, но пью, чтобы взбодриться.

Температура зашкаливала под тридцать девять и пять, не желая спадать ни от таблеток, ни от чая с малиной и мёдом. Кашель душил так, что в приступах я почти задыхалась. О каком новогоднем настроении могла идти речь? Я расклеилась настолько, что в квартире воцарился хаос: разбросанные вещи, гора немытой посуды. Смотреть на это было тяжело, но сил прибраться — ноль. Лишь полумрак да призрачное сияние светодиодной ленты как-то скрывали это безобразие.

Телефон завибрировал, зазванивая прямо у изголовья. Благо, лежал рядом, нужно было лишь дотянуться. Я сначала посмотрела на экран. Сердце ёкнуло и тут же глухо забилось. Отвечать не хотелось. Ни капли. Но выбора не было — отказ только усугубил бы всё потом. Я поднесла трубку к уху, и в нём прозвучал тот же осточертевший голос, на этот раз заплетающийся от алкоголя. Я почти не вслушивалась. Поздравляли, кажется. Желали всего хорошего. Как же одновременно мерзко и нелепо. Я уставилась в потолок, в какую-то невидимую трещину между панелями, изредка роняя в трубку «угу», «хорошо», «поняла». Больше сказать было нечего. Любое моё слово тут же оборачивалось упрёком. И даже такие нейтральные слова спровоцировали обиду. Меня назвали ужасным человеком, который ничего не ценит. Я лишь тихо согласилась с этим, кое-как пробормотав ответное поздравление. С той стороны трубки что-то рявкнули — и связь прервалась. В ухе ещё несколько секунд тягостно гудело, пока я не опустила руку с телефоном на одеяло.

Скоро должны были прозвенеть куранты, возвещая о новом годе, а моё тело изнывало от жара. В горле пересыхало, не было сил даже встать и налить воды. Сдавшись, я тяжело вздохнула и прикрыла глаза. Отчаянно хотелось, чтобы всё это прекратилось — и не только болезнь. Вся жизнь шла наперекосяк. На работе не клеилось с коллективом, общение с друзьями и роднёй сошло до самых стандартных тем, а о романтике и речи быть не могло. Последние отношения оказались самыми тяжёлыми, оставив после себя глухое недоверие ко всякому, кто посмеет проявить симпатию. Или это я разучилась чувствовать? Или просто цепляюсь за прошлые страдания, не пуская в жизнь ничего нового? Да и к чёрту — проблем и без этого хватало, и все они требовали какого-то решения.

Так хотелось вернуться в детство. В то время, когда не надо было думать ни о чём, кроме подарка от Деда Мороза под ёлкой; когда мама рассказывала на ночь сказку о зимнем волшебстве, а папа утром первым вставал, чтобы согреть чайник для семейного чаепития с конфетами. Когда во дворе лежали сугробы, и можно было играть в снегу до тех пор, пока не продрогнешь до костей. И даже тогда не хотелось идти домой, так что маме приходилось затаскивать меня внутрь почти силой и отогревать в тепле. Она ругалась за промокшую одежду — боялась, что я заболею. И тогда всё было простым, наивным, сказочным... Взрослая жизнь со всеми её проблемами казалась чем-то очень далёким.

Вспоминая это, я даже не понимала, как дошла до того, чтобы чувствовать себя абсолютно ненужной, вечно загонять себя в угол плохими мыслями, видеть только дурное в каждом жесте окружающих. Может, виной всему детские травмы — ведь, несмотря на светлые моменты, плохого тоже хватало. А может, я просто возвела себя в роль жертвы, и пора бы уже прекратить это и взяться за ум.

Не знаю. Я очень давно ощущаю себя одинокой.

Но я так сильно хочу, чтобы все страдания

просто

в один миг

исчезли.

Хочу быть любимой и нужной.

Даже если виной всему я сама.

Пусть тогда исчезну я.

Прозвучал короткий, будто ледяной, звон колокольчика. И в тот же миг стало невыносимо холодно: щёки болезненно защипало, сверху начало падать что-то мокрое и холодное. Я резко распахнула глаза и поняла, что лежу в снегу, а вокруг — незнакомый лес. От неожиданности перехватило дыхание, и несколько секунд я только бессмысленно водила взглядом по заснеженным елям. Неужели температура так бьёт по голове, что начался бред? Да ещё такой явственный, будто и впрямь не в постели, а где-то на морозе. Я ущипнула себя за руку. Резкая боль заставила поморщиться. Значит, не бред. И не сон.

Тогда что это? Как я здесь оказалась?

Я моргнула ещё несколько раз, пытаясь стряхнуть снежинки с ресниц. Картина перед глазами не менялась: тот же заснеженный лес, ни души вокруг, ни единого звука. Казалось, даже звери попрятались или вовсе отсутствовали.

Собрав все оставшиеся силы, я попыталась встать. Первая попытка, вторая — провал. Лишь на третью мне удалось кое-как подняться. И тут же накрыло новой волной холода — пронизывающего, до костей, будто на дворе все минус тридцать. Может, так оно и есть: даже руки стали покрываться тонкой коркой инея. Воздух был таким морозным, что обжигал лёгкие, превращая каждый вдох в испытание. В одной лёгкой кофте на футболке, домашних штанах и носках — тут далеко не уйдёшь.

Нужно было найти укрытие. С каждой минутой снег, казалось, усиливался, а холод наступал, сжимая ледяными тисками. Меня била дрожь, пробирая до самых костей. Еле перебирая онемевшими ногами, я поплелась через сугробы, не зная даже направления. Главное — не останавливаться. Остановиться — значит замёрзнуть навеки.

Господи, что это за место...

Я шла, проваливаясь в снег всё глубже. Одежда промокла насквозь и тянула вниз ледяной тяжестью, но я не сдавалась. Нужно было найти хоть какое-то укрытие от этой разыгравшейся метели, попытаться развести костёр, иначе обморожение и потеря конечностей станут не пустой угрозой, а суровой реальностью.

Не знаю, сколько я так брела. Несколько минут или, быть может, час. Время растянулось, превратившись в ледяную вечность. Дико хотелось укутаться в десяток пледов, выпить горячего чаю и прижаться к батарее. И спать. Спать больше всего. Но этого делать было нельзя — нужно держать себя в руках. Только как держать, когда уже не чувствуешь ни рук, ни ног, а ветер бьёт с такой силой, что вот-вот сметёт?

И он сметает.

Я резко падаю в снег лицом вниз. Пытаюсь подняться — тщетно. Тело больше не слушается, стало чужим, тяжёлым грузом. Веки наливаются свинцом и неумолимо смыкаются, а сон окутывает тёплым, обманчивым покрывалом, не оставляя шансов на сопротивление. Уже нет сил бороться.

Но перед тем, как окончательно провалиться в небытие, я замечаю вдали смутный силуэт и слышу приглушённый, будто сквозь вату, чей-то крик.

И вот я оказалась где-то в полной, беспросветной тьме, паря в невесомости. Идеальное место, чтобы наконец вспомнить свою жизнь и кануть в небытие.

Если подумать, моя жизнь всё это время не имела никакого смысла. Да и я ничего не делала, чтобы что-то изменить, лишь плакалась о том, как всё плохо.

Или...

Нет. Так обычно говорят те, кто смотрит со стороны и не знает о внутренней борьбе. Я пыталась. Я перепробовала столько способов изменить свою жизнь, что давно сбилась со счёта. Каждый раз судьба будто насмехалась надо мной, выхватывая почву из-под ног. Я сама загоняла себя в клетку сожалений и ненависти, где негативных мыслей становилось всё больше, а желания жить — всё меньше. С каждым годом, нет, с каждым месяцем мне становилось хуже. Я перестала делиться с близкими, боясь стать обузой. Выстраивать новые связи казалось невозможным — мешало недоверие. К людям? Или к себе?

Я ходила на терапию. Мы с психологом разбирали по камешкам всё, что творилось в моей голове, прорабатывали старые раны. Мне прописывали лекарства, чтобы дать передышку от собственных мыслей. Но ничего не помогало по-настоящему.

Я пыталась отвлечься: искала хобби, находила временных спутников, смотрела фильмы, играла в игры. А потом бросала всё с чувством глубочайшего отвращения и усталости.

Даже простейшие вещи, такие как: встать с постели, перекусить, умыться — давались с невероятным трудом. Бытовуха стала неподъёмным грузом. Сон перестал приносить отдых, он лишь высасывал остатки сил. Часто хотелось просто заснуть и не проснуться.

И вот, кажется, это желание наконец исполняется. Не придётся снова открывать глаза с тяжёлым сердцем. От этой мысли что-то кольнуло внутри, и вдруг вспомнились маленькие племянники. Я больше не увижу, как они растут. Не услышу их смех, не смогу обнять... Как они там без меня?

«Пора просыпаться».

Незнакомый голос выдёргивает меня из небытия. Я с трудом разлепляю веки. В ноздри бьёт терпкий запах травяных благовоний, смешанный с ароматом древесины и... кажется, свежей выпечки. В полумраке сложно разглядеть помещение. У стены тлеет огонёк в небольшой печурке или камине.

Пытаюсь пошевелиться — тело отвечает тупой, разлитой болью. Но руку поднять, ноги согнуть — могу. Значит, не всё потеряно. Я выжила. Осталось понять, где я и как сюда попала. И не только в эту комнату, а вообще в это место.

Пересилив себя, я кое-как села на кровати. Одеяло, шурша, соскользнуло на пол. Босые ноги коснулись прохладных досок, и я вздрогнула, поспешно втянув их обратно.

Рядом кто-то удивлённо ахнул. Я резко обернулась на звук. Глаза постепенно привыкали к темноте, и я смогла разглядеть фигуру женщины в кресле. Та вскочила и почти подбежала ко мне, осторожно протянув руку, чтобы прикоснуться к моей щеке. Я инстинктивно отстранилась, приподняв бровь. Женщина тут же всё поняла, убрала ладонь и, кивнув, зажгла свечу, поставив её на ближайший столик.

Минуту царило молчание. И мы выпалили одновременно:

— Вы кто?

— Как ты себя чувствуешь?

Мы уставились друг на друга, застыв в немой сценке. Довольно забавно.

— Уж прости, девица, что сразу не представилась, — заговорила женщина, и в её голосе зазвучали мягкие, певучие нотки. — Я Марья, прислуга да главная нянечка у боярского рода Державиных. Велено мне присматривать за тобой, а коли какая перемена в здравии приключится — немедля доложить господину. Рада я, что ты наконец очнулася, столько дён без памяти пребывавши. Может, чево изволишь? Водицы испить? — Она улыбнулась, и в её глазах отразилась неподдельная теплота.

Я опешила. Она говорила странно, непривычно: слова вроде бы русские, но звучали иначе — будто старинные, певучие, с отзвуком старославянского. В какое же глухое место я попала, если здесь до сих пор так разговаривают?

Но пить хотелось невыносимо — горло пересохло и саднило. Я кивнула, наблюдая, как Марья подходит к столику у кровати, наливает из глиняного кувшина в чашку и подносит её мне. Сделала несколько жадных глотков, пролив немного на себя — руки ещё не слушались и дрожали. Тонкая ткань ночной сорочки тут же прилипла к коже, вызывая мурашки. И только сейчас осознала, что на мне уже не было привычной футболки и штанов, а какая-то длинная белая сорочка из мягкой, простой ткани. Кто-то успел меня переодеть. Ладно, сама понимаю — иначе в мокром, заледеневшем белье было не выжить. Но на краешке сознания шевельнулась неприятная, щемящая мысль: значит, кто-то уже видел моё тело. Стало неловко и немного стыдно. Напившись, я облизнула губы, вытерла подбородок и протянула чашку обратно.

— Спасибо, — хрипло выдавила я. Женщина меж тем подбросила в камин дров, чтобы огонь не угас, потом вернулась, мягко уложила меня на подушку и укутала одеялом.

— Спи, милая, до утра ещё далече. Я буду рядышком. А коли заснуть не можешь, сказоньку расскажу, хочешь?

И, к своему удивлению, я действительно захотела. Прямо как в детстве. Бабушка с нами не жила, и видела я её редко, зато мама каждый вечер читала мне сказки. Я кивнула, уютно устроившись, и смотрела на Марью в ожидании. Та улыбнулась той же материнской улыбкой, и я стала слушать. Сон подкрадывался медленно и нежно, пока наконец не накрыл с головой. А за толстым стеклом окна, в кромешной тьме, неистовствовала метель, яростно раскачивая ветви старых елей.

Я сама не понимала, почему отнеслась ко всему так спокойно. Я в незнакомом месте, в чужом доме, рядом — совершенно незнакомый человек. Но почему-то пила из её рук и засыпала под её присмотром. Бесстрашие? Или безрассудство? Но мне было комфортно. Безопасно. Словно этой женщине и, может быть, другим в этом месте можно доверять безоглядно.