Зарянка. След на снегу

Надеюсь, я не ошибаюсь.

Утром я встала с первыми петухами — в прямом смысле. Пернатый надрывался так, что мёртвого поднимет. Давненько я такого не слышала. Потёрла глаза, села и наконец смогла как следует осмотреться.

Комната была просторной, вся из дерева: полы, стены, потолок, мебель. У кровати — столик с кувшином воды и кресло. Напротив — печка, в которой огонь уже погас, отчего в воздухе висела лёгкая прохлада, заставившая меня поёжиться. Чуть левее стоял большой сундук с серебряной окантовкой и зеркало в тяжёлой раме. Посередине комнаты лежал узорчатый ковёр в красно-зелёных и золотистых тонах. Пространства было много — хоть ещё мебель ставь. Я уже начала мысленно его обставлять, как за дверью послышались шаги. В комнату вошла Марья, неся в руках сарафан и пару лёгких ботинок.

— С добрым утрецом, девица. Боярин с боярыней изволят видеть тебя за завтраком. Помогу тебе искупаться да переодеться.

Дальше всё произошло быстро и как-то непривычно: она купала и переодевала меня под мои тихие, но настойчивые причитания: «Я и сама могу!»

Перед выходом я взглянула в зеркало и едва узнала себя.

Мои тёмные кудри были убраны в тугую, аккуратную косу. А сарафан... Он был простым, но в этой простоте сквозила благородная, не деревенская стать. Сшитый из мягкого льна, он переходил от белого к нежному светло-голубому, словно летние облака на рассвете. По подолу, вырезу и лямкам бежал сияющий белый орнамент — строгие ромбы и стилизованные ветви.

Но самое удивительное было не в ткани, а в том, как наряд сидел. Он не стеснял движений, мягко ниспадая от груди. А широкий пояс-тесьма, завязанный сложным, особым узлом, подчёркивал талию, делая силуэт удивительно стройным и завершённым. Казалось, этот наряд был сшит именно для меня, храня в своих складках память о древних лесах и чистых реках.

Поверх Марья надела на меня короткий кафтан — так она его называла. Он был лёгким, до бёдер, и сшит из тонкой ткани, отливавшей, как иней на утреннем солнце. Узкие рукава собирались у запястья изящной сборкой. А по краям — по подолу, вороту и обшлагам — бежала вышивка: не жемчугом, а шёлковыми нитями, серебристо-голубыми, как акварель. Узор здесь был иным: тончайшие ветви папоротника и колокольчики ландышей, будто эхо строгой геометрии сарафана, ожившее и дышащее. Когда я двигалась, полы кафтана слегка разлетались, и в этом движении мелькали серебристые всплески, точно отблески неба на лесной воде.

А потом мы направились в покои, где господа принимали пищу. И чем ближе была дверь в зал, тем сильнее сжималось сердце. Вдруг они не такие добрые, как Марья? Зачем вообще разрешили чужой девушке остаться? Не заставят ли делать что-то неприятное? А если я скажу что-то не так? Марья, заметив мою тревогу, ласково погладила по голове прямо перед входом.

— Не боись, милая. Всё будет хорошо.

Я ей поверила. Но где-то глубоко внутри маленький холодный комок тревоги так и остался.

Мы вошли в зал.

За длинным дубовым столом уже восседали хозяева. Боярин, как и полагается главе семьи, — на одном конце, его супруга — на другом. Их взгляды, тяжёлые и оценивающие, упали на меня. По спине пробежал холодок, я невольно прикусила губу, а взгляд забегал по помещению, ища точку опоры. Марья поклонилась в почтительном молчании и вышла, оставив меня наедине с этой тишиной. Она была густой, давящей. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в каждом углу зала.

— Присаживайся, чево стоишь, дитя? — раздался низкий, основательный мужской голос, от которого я вздрогнула. На ватных ногах я подошла к скамье и опустилась на указанное место. Стол ломился от яств — здесь было столько незнакомых блюд, что глаза разбегались. — Хорошо ли себя чувствуешь? — продолжил боярин. — Хоть мы и успели доставить тебя в усадьбу до полного замерзания, но метель — не шутка. Беспокоюсь, не подорвало ли это твоё здравие. Если тебе что потребуется...

— Ты даже не даёшь ей ответить, — спокойно, но твёрдо прервала его женщина, слегка хмуря брови. Меж них легла морщинка, которая не портила, а лишь подчёркивала её характер.

Мужчина умолк.

Боярыня была одета без вычурности, но с достоинством: платье-рубаха из плотного льна цвета крепкого чая, поверх — распашной кафтан из мягкой шерсти оттенка древесного угля. Светлые волосы убраны в тугую, безупречную косу. В этой целесообразной простоте, в каждом шве чувствовалась особая, суровая красота, перед которой меркли любые самоцветы. От неё веяло спокойной силой, порядком и несокрушимой волей. Теперь же она смотрела на меня, и в уголках её глаз затеплилась теплота, а на устах мягкая, почти материнская улыбка. Какой же она была красивой..

— Со мной всё в порядке, — прозвучал мой собственный голос, ровнее, чем я ожидала. — Только голова немного побаливает и руки дрожат. Спасибо за вашу заботу.

Главное — не запнуться, не опозориться с первого слова.

— Радостно мне на душе от твоих слов, — кивнул боярин, и его голос потеплел. — Но слышится, будто не из наших ты краёв. И одёжка на тебе была... не под стать нашим зимам. Расскажи, девица, как тебя зовут и откуда к нам пожаловала, не утеплившись?

Я нервно сглотнула, уставившись в пустую деревянную тарелку перед собой. Что сказать? Правду? Что я лежала у себя дома в постели, а очнулась в их лесу? Сочтут за сумасшедшую или, что хуже, за лазутчицу. Нужно было что-то придумать. Но не врать... не до конца.

Я выпрямила спину и подняла глаза на боярина.

— Зовут меня Варвара. Варя. А помнить... я почти ничего не помню. Из-за того, что случилось, в голове — туман. Не помню, откуда я и как сюда попала. Помню только холод, метель и то, что очень хотелось домой. Сколько шла — одному Богу известно. Я бесконечно благодарна, что вы нашли меня, отогрели и приютили. Мне... мне всё ещё немного страшно. Но я чувствую, что вы — добрые люди, и вам можно доверять.

Я выпалила это на одном дыхании, почти не думая. Поверят или нет — теперь дело за ними.

Боярин нахмурился, задумчиво потирая подбородок, и вопросительно взглянул на жену.

— Што ж... Время покажет, — размеренно произнесла боярыня, и её слово прозвучало как окончательный вердикт. — Оружия при тебе не было. Одёжка — хоть и странная, но не вражеская. К нам давно никто не приходил со стороны Леса, да и не так-то просто это сделать. Оставайся пока у нас. А там — видно будет.

После её слов атмосфера в зале смягчилась. Мы приступили к трапезе, хотя я ещё долго не решалась прикоснуться к еде, пока боярыня не сказала мягко, но властно:

— Ешь, дитя. Здесь никто не будет на тебя гневаться.

***

После завтрака боярин пригласил меня в свой кабинет. Или, точнее, в их общий: в комнате стояло два стола, расположенных недалеко друг от друга, и оба были завалены свитками, письмами и тяжёлыми книгами. Видимо, в этом доме главенствовали оба супруга. По ситуации в столовой это было заметно, но теперь я убедилась окончательно. Значит, боярин не только уважает свою жену — по тому, как он на неё смотрел, сквозила безмерная любовь и доверие. Интересно, такое равноправие только в их семье или здесь, в этом странном месте, это в порядке вещей?

Всё здесь, как и в остальных покоях, было из дерева — тёмного, благородного, украшенного искусной, почти живой резьбой, которая цепляла взгляд и заставляла разглядывать каждую завитушку. У дальней стены, неподалёку от двери, пылал камин, чьё тепло мягко расходилось по залу, отгоняя вечный холод за окнами. Справа от столов высились массивные шкафы. Их полки ломились от книг в тяжёлых кожаных переплётах и загадочных предметов, назначение которых мне пока было непонятно: то ли астрономические инструменты, то ли ритуальные сосуды. От самой двери до столов стелился длинный ковёр цвета лесного мха, узор на нём напоминал переплетение корней. На стенах, в резных рамах, смотрели суровыми взглядами предки нынешних хозяев — картины, хранящие память о прошлых хозяевах усадьбы. Где-то меж ними, как трофей и напоминание о законах этого мира, висела голова оленя с величественными рогами. А над самым камином, в месте почётном и самом заметном, был укреплён фамильный герб Державиных — щит с грозным символом, вычеканенный из темнёной стали.

Кстати, я до сих пор не знала, где нахожусь. Уловила лишь, что говор здесь — с отзвуком старославянского, общество делится на сословия, а зима не просто суровая — она вечная. Удивительно, как я отделалась без обморожений, бродя по такому лесу в одной футболке. Повезло невероятно. Меня также смущала странная, почти предупредительная доброжелательность хозяев. Я была желанным гостем, а не случайной незнакомкой, появившейся из ниоткуда. И моей сомнительной истории о потере памяти они поверили с подозрительной лёгкостью. Я, впрочем, ответила им тем же — доверилась почти без сопротивления.

— Присаживайся, — мягкий голос боярыни выдернул меня из водоворота мыслей. Она указала на скамью у стены, рядом с низким столиком. Напротив стояла такая же скамья. Я поняла, что всё это время бессознательно смотрела в окно, за которым бушевала всё та же метель.

Я послушно присела. Пока обстановка располагала, нужно было осторожно задать вопросы.

— Возможно, вопрос покажется глупым, — начала я, нервно прикусывая губу, — но не могли бы вы рассказать... где я нахожусь?

Хозяева уселись напротив.

— Ты, дитя, находишься в княжестве Вельске, — начал боярин. — Правит им князь Юлиан с супругой Цветаной. Мы — род Державиных, бояре и верховные воеводы этого княжества. Я — и моя жёнушка. — Он кивнул в сторону супруги, и в его взгляде промелькнула гордость. — Как ты уже, верно, заметила, зима у нас — не гостья, а постоянная хозяйка. Мы рождены при ней и, думается, под её свист и умрём.

Я слушала, и каждое слово лишь усиливало внутреннее смятение. Княжество Вельск? Где это? Где-то за Уралом? В параллельной Сибири? Как меня, жительницу центральной России, занесло сюда? Может, это всё-таки бред? Или я окончательно сошла с ума?

— Сегодня на заре я с людьми отправился на промысел в лес, — продолжил боярин. — Там мы и нашли тебя, совсем замёрзшую и уже терявшую сознание. Дивом показалось — юная девица без должной одежды в нашем лесу, да ещё в такую пургу. Не по-христиански было оставить. Вот и принял решение привезти тебя сюда, с благословения моей женщины. Сперва думали, не из княжеств ли ты Шельмска или Морозовска. Но ты на их жителей не похожа. Черты лица скорее наши, вельские... но и отличия есть. Волосы, к примеру, у нас все прямые, а твои — кудрявые, как у жителей Морозовска. Стало нам любопытно, кто ты и откуда. Но коли не помнишь — не страшно. Время всё расставит.

— И ты, дитя, не думай, что мы каждого странника в дом пускаем, — мягко, но весомо вмешалась боярыня, когда муж закончил. — Обладаю я даром внутреннего зрения. Задолго до твоего появления было мне знамение: придёт, мол, дева из дальних краёв, зла не принесёт, и лучше её приютить да обогреть. Облик той девицы... был схож с твоим.

Брови мои сами собой поползли вверх. Понятно, что ничего не понятно. Я опустила голову, сверля взглядом узоры на столешнице, а потом потёрла переносицу, пытаясь собрать рассыпающиеся паззлы воедино. Я в непонятном месте, попала сюда непонятным образом, и меня приютили люди, которые видели меня во сне. Если судить по фантастическим книгам, меня магическим образом перенесло в другой мир. Зачем — неизвестно.

Переварить это было, с одной стороны, невыносимо тяжело. С другой — в самой глубине души, в той её потаённой части, что верила в чудеса, всегда теплилась мечта о таком повороте. Получается, в эту Новогоднюю ночь моё желание всё-таки исполнилось? Интересный, надо сказать, подарочек.

Передо мной стоял выбор: поддаться панике и метаться в попытках осмыслить необъяснимое или принять всё как есть и попытаться разобраться. Первый путь был бесплоден — он лишь усугубил бы моё положение и испортил впечатление, которое я, против всех ожиданий, сумела произвести. Поэтому я выбрала второй.

Хотя на душе скребли кошки. Осознание всей ситуации ещё не обрушилось на меня всей тяжестью, но я чувствовала, как оно подбирается, холодное и неумолимое. Ладно. Я ведь тысячу раз представляла себе нечто подобное. Значит, буду действовать так, как всегда мечтала в своих фантазиях.

— Позволите ли вы, милостивые хозяева, остаться у вас ещё на какое-то время? — голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Сейчас только вы — те, кому я могу хоть как-то доверять. Я ничего не знаю ни о Вельске, ни о соседних княжествах, ваши обычаи для меня — тёмный лес. Так и беду на себя накликаю, ненароком нарушив какой запрет. Не обучите ли вы меня тому, что знаете сами? Обещаю быть прилежной и слушаться во всём!

С этими словами я встала со скамьи и, по какому-то древнему, полузабытому импульсу, приложила правую руку к сердцу. Для меня это был не просто вопрос — это был шанс. Шанс начать жизнь с чистого листа. Если в старом мире ничего не получилось, нужно цепляться за новую возможность здесь, изо всех сил.

Боярин с боярыней обменялись быстрым, понимающим взглядом, и на их лицах расцвели улыбки — не снисходительные, а одобрительные, полные своеобразной гордости.

И ещё до того, как день склонился к вечеру, было решено: я остаюсь в доме Державиных. Не как гостья, не как приживалка, а на правах ученицы.

Глава третья. Не диво же ты.

Первые дни в Вельске слились для меня в один сплошной, тягучий ком. Ни начала, ни конца, только удивление, смешанное с глухим страхом. Всё здесь было чужим: даже воздух пах иначе — не так, как в моём мире, где пахло асфальтом после дождя и выхлопными газами, а холодно, остро, с привкусом хвои и старого железа. Я просыпалась по утрам и несколько мгновений не понимала, где нахожусь: низкий потолок с тяжёлыми балками, стены из грубо тёсаных брёвен, окно, затянутое бычьим пузырём вместо стекла, сквозь который пробивался мутный, серый свет. И только когда я слышала за стеной чужие голоса, незнакомую речь, мне приходило осознание: я больше не дома. Я не в своей квартире с пластиковыми окнами и центральным отоплением. Я в другом мире, в княжестве, где вечная зима, где даже летом, говорят, снег не тает до конца, а люди здесь живут так, как жили столетия назад.

Я помню, как в первое утро я долго сидела на краю постели, не решаясь встать. Половицы под ногами были холодными, даже сквозь толстые шерстяные носки, которые дала мне Марья. Я смотрела на свои бледные, непривычно пустые руки, без смартфона, и не знала, что мне с ними делать. Дома я просыпалась и сразу знала, чем займусь: проверить телефон, налить кофе, сесть за компьютер или пойти на работу. Здесь же всё делали слуги, и от этого безделья мне становилось стыдно. Я чувствовала себя лишней.

Одежда тоже была странной. Дома я носила штаны и футболки, иногда платья, но простые, лёгкие. Здесь же Марья подавала мне мягкие, тяжёлые ткани, расшитые по вороту и подолу, и я не знала, как к ним прикасаться. Сарафан оказался неудобным: он путался в ногах, когда я делала резкие движения, и я то и дело ловила себя на том, что одёргиваю подол, чтобы не споткнуться. В первый день я чуть не упала на лестнице, просто потому, что не привыкла к такой длине. Боярыня Деяна, заметив это, не сказала ни слова, лишь чуть приподняла бровь, но я всё равно вспыхнула, чувствуя себя неловкой, неуклюжей, как телёнок, впервые вставший на ноги.

И волосы. Длинные, кудрявые, которые я с детства не любила за то, что они всегда путались и требовали особого ухода. В своём мире я могла собрать в высокий хвост, и дело с концом. Здесь же я понятия не имела, что с ними делать. Марья, увидев мои мучения, принесла деревянный гребень с редкими зубьями и начала распутывать локоны с таким терпением, какого у меня никогда не было. Я сидела, чувствуя её пальцы на своих волосах, и поражалась, как она умудряется не выдирать их, не тянуть, а расплетать. Впервые я подумала, что мои волосы, которые я всегда считала проблемой, здесь могли бы выглядеть красиво. Когда Марья закончила и заплела мне тугую косу, я увидела своё отражение в тёмном полированном металле и не узнала себя.

Марья стала моим первым якорем в этом чужом мире. Она появлялась каждое утро с кувшином горячей воды и тихой улыбкой, которая не требовала ответа. Я привыкла к её всегда тёплым и шершавым рукам, пахнущим тестом и сосновой золой. Она не задавала вопросов, не лезла в душу, но при этом умудрялась знать, когда мне плохо. Однажды я сидела на подоконнике и смотрела на метель, чувствуя, как внутри всё сжимается от тоски. Марья подошла, молча положила мне на плечи шаль и села рядом. Мы сидели так долго, глядя на снег. Она ни разу не коснулась меня словами, но её присутствие было единственным, что не давало мне развалиться на части.

Лошадей здесь было много, и они были другими — крупнее, мохнатее, с длинными гривами В моём мире я видела их только в кино или издалека. Здесь же кони фыркали и косили глазом, и я каждый раз вздрагивала, когда они проходили мимо. Слуги в конюшне переглядывались, глядя на меня, и я слышала их усмешки. Однажды я попыталась погладить одну из них, кобылу с белым пятном на лбу. Она повернула голову и так громко выдохнула мне в лицо, что я отшатнулась и чуть не упала. Это было смешно, но мне было так стыдно.

Постепенно я начала узнавать и других слуг. Дородная Агафья, вечно ворчащая на всех в кухне, но при этом тайком подкладывавшая мне самые румяные пирожки. Её лицо краснело, когда я благодарила, и она отмахивалась: «Иди уж, иди, не мешайся». Молчаливый Богомил — конюх, который заговорил со мной только на третий день, протянув яблоко и сказав: «Держи, с лошадьми лучше ладить будешь». Он оказался прав: яблоко действительно помогло. Я перестала бояться гнедой кобылы, когда поняла, что она любит сладкое. Богомил после этого стал бросать на меня одобрительные короткие взгляды, и это, пожалуй, было больше, чем похвала. Была и молоденькая Дуняша, которая постоянно роняла посуду и заливалась краской, но при этом умудрялась шепнуть мне на ухо сплетню о том, как Ярик вчера упал с лестницы, пытаясь изобразить воина. Я смеялась в первый раз за долгое время, и мы вместе хохотали, прижимая руки к лицам. В эти моменты я чувствовала, что становлюсь частью этого мира, пусть пока и на краю, но всё же частью.

Язык здесь был близок к моему, но с такими оборотами, что я то и дело теряла нить. Я слышала многие слова, но они ускользали от меня, как вода сквозь пальцы. Я боялась сказать что-то не то, ошибиться в ударении или в слове, и потому чаще молча кивала, и все вокруг, наверное, думали, что я немая или глупая. Боярыня Деяна, заметив мою робость, иногда специально замедляла речь, когда говорила со мной, и я была ей за это благодарна, хотя и не могла выразить словами.

Но самый удивительный поворот случился с Яриком.

Сначала я видела в нём только нахального обалдуя. Он появлялся на моём пути, когда я меньше всего этого хотела: в коридоре, на лестнице, у колодца, и всегда находил повод задеть. «А чего это ты, воительница, сапоги не чистишь?», «Слышал, ты вчера десять выпадов сделала. Это прямо подвиг». Его насмешки были похожи на уколы, но, когда я стала огрызаться, он вдруг перестал быть колючим. Он только приподнимал бровь, прятал усмешку в бороде и смотрел на меня с каким-то новым, почти заинтересованным любопытством.

Я и сама заметила, что ищу его взглядом. Иногда он появлялся на окраине площадки, когда я тренировалась, и я понимала, что слышу его шаги до того, как оборачиваюсь. Но упражнения он показывал мне без усмешки. Его руки были сильными, но движения осторожными; он никогда не касался меня дольше, чем нужно было поправить стойку, но в те секунды я чувствовала его дыхание на своём плече.

Однажды вечером мы сидели на бревне у конюшни, глядя, как метель утихает, и он вдруг сказал:

— А ты не така, яко я мнил.

— А какой ты меня представлял? — спросила я, пряча улыбку.

— Не ведаю. Бледной, немощной, прирученной к дому, поди... — Он помолчал. — А ты вон сражаешься, яко воин. И гневом пылаешь, и не изнемогаешь. Будто пламень в тебе огненный, кой ни снег, ни ветер, ни лихая стужа утолить не могут. И оттого боязно к тебе подступить, и неодолимо влечет, яко к светилу в ночи. Чудна ты, Варя, не такова, как иные жены.

Он произнёс моё имя так, будто пробовал его на вкус. И я вдруг поняла, что это первый раз, когда он назвал меня по имени, а не «девица» или «ты». Я задержала дыхание и почувствовала, как что-то хрустнуло в груди.

Еда была другой. Дома я могла купить что угодно в супермаркете или приготовить то, к чему привыкла. Здесь же на столе всегда стояло множество блюд: соленья, копчёности, заливное, какие-то пряные похлёбки, от которых у меня поначалу кружилась голова. Я боялась пробовать незнакомое, потому что не знала, как это есть, чем положено брать и в каком порядке. Однажды я взяла ложку не той рукой, и один из слуг за моей спиной усмехнулся. Я не обернулась, но услышала, и с тех пор всегда смотрела, как едят другие, прежде чем начать самой. Это было унизительно — следить и копировать, будто я дитя малое, но я не знала, как иначе.

А ещё — запахи. В доме пахло иначе, чем я привыкла: деревом, воском, сушёными травами и чем-то сладким, пряным, что витало от горячих печей. Дома у меня пахло ароматическими диффузорами. Здесь же только запах кожи, дыма, и конского пота, смешанного с хвоей и какими-то травами. И, знаете, когда я впервые уловила запах навоза, смешанный с парным молоком, я чуть не задохнулась. Но через пару дней я перестала это замечать. Тело привыкало быстрее, чем сознание. Иногда мне казалось, что я задыхаюсь от этой чужой атмосферы, и я выбегала на улицу в холод, чтобы глотнуть того воздуха, который был похож на мой. Снег тоже был другим: сухим и колючим, как песок, и скрипел под ногами так громко, что казалось, я ступаю по стеклу.

Я помню, как в первый вечер меня позвали к столу вместе с боярами. Я не знала, как себя вести: кланяться ли, садиться ли сразу, говорить ли что-то. В моём мире я могла просто войти в какое-то кафе и сесть. Здесь же присутствует своя иерархия и строгость. Я села на самый край лавки, почти не касаясь её, и смотрела в тарелку, боясь поднять глаза. Боярыня что-то говорила, боярин отвечал, но я не слышала их, только своё сердце, колотящееся где-то в горле. Я чувствовала себя маленькой, недостойной сидеть за этим столом. В моём мире я была просто девушкой, которая ходила на работу, занималась своими делами дома. Но здесь я была никем.

Спустя время я поняла, что они не ждали от меня ничего особенного. Просто того, чтобы я была, ела, привыкала к местным обычаям. Однажды я попыталась встать из-за стола, чтобы уйти, и чуть не опрокинула кубок с квасом. Слуга усмехнулся, и почувствовала, как лицо заливается краской, и решила, что больше никогда не выйду из своей комнаты.

Но постепенно, день за днём, что-то начало меняться.

А потом начались тренировки.

***

Тяжёлый вздох. Я на мгновение прикрыла отяжелевшие веки, собираясь с усталым, но решительным духом. И шагнула вперёд к господам. Завидев меня, они сдержанно кивнули, тем самым приветствуя. Я сделала то же самое в ответ. Началась неторопливая, вдумчивая тренировка с объяснения основ, которые я внимательно, словно жадная губка, старалась впитывать. Теоретическая часть была более-менее понятна, но, когда дело дошло до суровой практики — было тяжело, до ломоты в костях. Сначала нужно было подкачать выносливость и силу, чтобы ненароком не проиграть в бою из-за нехватки этого всего. Так как я раньше ничем подобным не занималась, нужно было многое, почти всё, наверстать. Тем не менее, многие упражнения хорошо давались, за что я получила тёплую похвалу от Радомира и Деяны. Это придавало сил и хрупкой, но такой желанной уверенности. Нетерпеливо хотелось взяться за меч, но мне строго-настрого запретили к нему прикасаться, пока не будут достигнуты нужные результаты. Я сначала даже немного огорчилась, искренне и по-детски, но всё-таки приняла такое мудрое решение. Всё-таки они истинные профессионалы своего дела, а потому стоит прислушаться и делать так, как они говорят.

Потом начался изнурительный бег и долгий марш с переменной нагрузкой по промозглым утрам. Бегать нужно было по три чёртовых километра по лесным заснеженным тропам. Раз в седмицу — ускоренный марш-бросок на десять-двенадцать километров с тяжёлой сумкой, чтобы приноровиться носить снаряжение. Потом лазание по шершавой верёвке на высокое, вековое дерево и работа с весом собственного тела. Без этого, как сказали хозяева, не удержать стремительный темп боя. Туда же были добавлены резкие выпады, глубокие приседания, упорные подтягивания и отжимания. Постепенно начали добавляться тягучие подъёмы камня с земли до груди, утомительный перенос мешка на плече.