Наложница для Кощея: Смерть на двоих

– Удвоить стражу у нижних проходов, – сказал он в пустоту. – Неждану убрать от колодца до заката. Соль пусть проверит все зеркала северного крыла.

За дверью сухо щёлкнуло.

Я стояла посреди кабинета и чувствовала, как злость уступает место чему-то более неприятному.

– Это был мой брат?

– Нет.

Ответ слишком быстрый.

– Вы даже не спросили, как он выглядит.

– Мор часто говорит голосами тех, кого нам больнее слышать.

– Мор?

– То, что ждёт за льдом.

– За вашим льдом.

Его взгляд вернулся ко мне.

– Да.

Я подошла к окну. Равнина под ним была не равниной. Это был город. Мой город.

Волотск.

Я узнала башню собора. Кривую крышу старого амбара у восточной стены. Княжеский двор, где весной пахло мокрой корой и конским потом. Всё лежало подо льдом, словно кто-то накрыл жизнь стеклянной ладонью.

У меня перехватило горло.

– Это настоящее?

– Да.

– Где мы?

– Над тем, что осталось в памяти.

– Не говорите загадками.

– Это не окно. Это рана в пространстве. Через неё можно смотреть на то, что я не могу оставить без присмотра.

Я коснулась стекла.

Оно было тёплым.

Внизу, подо льдом, крошечная фигурка стояла на площади. Не двигалась. Просто стояла, подняв лицо вверх.

Слишком далеко, чтобы узнать.

Достаточно близко, чтобы сердце сделало глупое.

– Отец? – прошептала я.

Кощей оказался рядом.

– Не трогай стекло.

Я отдёрнула руку.

На кончиках пальцев выступил иней.

– Что вы с ними сделали?

– Остановил.

– Убили.

– Если бы убил, тебе было бы легче?

Я развернулась к нему.

– Не смейте.

– Тогда спрашивай точнее.

– Они живы?

– Да.

Слово ударило сильнее, чем пощёчина.

Я не поверила.

Не позволила себе.

– Ложь.

– Нет.

– Тогда разбудите их.

– Нельзя.

– Потому что вам выгодно держать город во льду?

– Потому что половина проснётся с Мором в крови, а вторая половина умрёт от первой.

Я схватила со стола нож для бумаги и приставила к его горлу.

Всё произошло быстрее мысли.

Он позволил.

Лезвие коснулось кожи. Не разрезало, но я видела, как под бледной поверхностью дрогнула руна. Его глаза не изменились. Он даже не поднял рук.

– Объясняйте, – сказала я.

– Наконец-то точный приказ.

– Я не шучу.

– И я.

Я надавила. Появилась тонкая тёмная линия.

Он не моргнул.

– Семь лет назад Волотск открыл южные ворота купцам из Светлых земель, – сказал он. – Вместе с тканями они привезли икону мёртвого бога. Никто не знал, что это. Три дня спустя дети начали говорить во сне на языке, которого не знали. Через неделю скот шёл к реке и топился. Через две княжеский совет решил скрыть первые смерти, чтобы не остановить торг.

– Нет.

– Это удобный ответ. Но не полезный.

Я надавила сильнее. На его коже проступила ещё одна тёмная капля.

– Откуда вы знаете?

– Видел первые тела.

– Волотск не пустил бы вас.

– Волотск впустил то, что выглядело священным. После этого впустить чудовище было уже не самым худшим решением.

Я ударила его.

Не ножом. Ладонью.

Звук вышел резким. Обычным. Человеческим.

Кощей принял удар без движения.

– Не смейте говорить о моём доме так, будто он сам виноват.

– Дома редко виноваты. Люди внутри – чаще.

Я ударила снова.

На этот раз он поймал мою руку. Не сжал. Просто удержал.

– Через месяц пришло письмо с печатью твоего отца, – сказал он. – В нём просили закрыть город.

– С печатью?

– Да.

– Не с рукой.

Впервые он не ответил сразу.

Вот.

Маленькая щель в его ледяной правде.

– Я не видел, как он писал, – сказал Кощей. – Я видел только кровь на воске, след его перстня и людей, которые стояли за его спиной, пока он выбирал.

– Значит, вы не знаете.

– Знаю достаточно, чтобы не назвать это простой ложью.

– Покажите.

Он отпустил меня.

Подошёл к шкафу, открыл нижний ящик и достал железную шкатулку. На крышке был вырезан знак нашего дома: сокол с переломанной стрелой в когтях.

Колени стали пустыми.

Я знала эту шкатулку.

Отец хранил в ней письма матери.

Кощей поставил её на стол, но не отодвинул ко мне.

– Откройте, – сказала я.

– Нет.

– Вы боитесь, что я увижу правду?

– Я боюсь, что ты увидишь половину и примешь её за целое. Это опаснее лжи.

– Удобно.

– Да.

Он вынул не письмо, а обгоревший обрывок. Края почернели, середина вздулась от старой влаги. На нём осталось всего несколько строк.

Почерк был похож на отцовский.

Похож.

Недостаточно.

«…если не успею вывести детей…»

Дальше дыра от огня.

«…закрой…»

Ещё провал.

«…дочь далеко. Пусть далеко и остаётся…»

Я перестала видеть строку.

Не от слёз.

От злости.

– Это мог написать кто угодно.

– Да.

Честность оказалась хуже защиты.

– Тогда зачем показываете?

– Чтобы ты поняла: тебе дали сказку без рваных краёв. В настоящей истории края всегда обожжены.

Я сжала нож для бумаги так крепко, что пальцы заболели.

– Почему меня вывезли?

– Тебя не вывезли. Ты была при дворе заложницей после пограничного спора. Радомир не смог забрать тебя до закрытия.

– Он мог написать.

– Письма перехватывали.

– Кто?

– Те, кто потом отправил тебя сюда.

Княжеский совет.

Люди в тёплых залах. Люди, которые говорили мне о долге. Которые клали передо мной карту замка, рассказывали о чудовище, учили, куда втыкать иглу.

Но теперь в этой истории появилась ещё одна щель.

Письмо могло быть отца.

Могло быть подделкой.

Кощей мог быть тюремщиком.

Или человеком, который выбрал лёд, потому что всё остальное уже горело.

– До Волотска был Озёрный Посад, – сказал он вдруг.

Я подняла глаза.

– Что?

– Малый город у северной воды. Тридцать два дома. Две пристани. Хорошие сапожники. Мор вошёл через детскую игрушку, привезённую с юга. Я поверил, что смогу вывести здоровых до льда.

Он смотрел не на меня.

На закрытую шкатулку.

– Вывели?

– Семерых. А вместе с ними – одну девочку, которая уже слышала дверь, но молчала, потому что боялась оставить мать. Через три дня она открыла рот в монастырской спальне. Проснулись все мёртвые под кладбищем.

Я молчала.

– Я закрыл Посад целиком. Поздно. После этого не вывожу тех, кого не могу проверить до последней трещины.

– Сколько погибло?

– Достаточно, чтобы твой нож оставался у моего горла.

Вот оно.

Не оправдание.

Вина.

Живая, тёмная, старая.

Он не был чудовищем из сказки.

Это не делало его невиновным.

Я посмотрела на Кощея.

– Почему вы мне это показываете?

– Потому что ты всё равно нашла бы.

– Не поэтому.

Ответа не последовало.

Я взяла нож для бумаги со стола. На нём осталась тонкая линия его крови. Чёрная. Густая. Она не стекала.

– Вы хотите, чтобы я перестала пытаться.

– Нет.

– Нет?

– Ненависть будет держать тебя на ногах ещё несколько дней. Не выбрасывай её опасно рано.

– Вы чудовище.

– Да.

– Но не то, о котором мне сказали.

– Это уже ближе к правде.

Я рассмеялась.

Звук вышел плохим. Ломаным.

– И что теперь? Я должна упасть на колени и благодарить вас за то, что вы заморозили мой дом?

– Нет.

– Тогда что?

Он подошёл к столу. Между нами лежали обрывок отцовского почерка, нож, шкатулка и семь лет лжи.

– Правила, – сказал он.

– Какие ещё правила?

– Ты остаёшься в замке. Как моя фаворитка.

Я вскинула голову.

– Нет.

– Слушай до конца.

– Я уже услышала достаточно.

– Нет. Ты услышала слово, которое больнее остальных, и решила, что можно не слушать смысл. Это детская привычка.

Я снова хотела ударить его.

Он видел.

– Ты будешь жить под моей защитой. Остальные девушки тоже. Никто из них не станет платой за чужой страх. Ты получишь доступ к замку, к людям, к ответам. Ты можешь пытаться убить меня, когда захочешь.

Я замерла.

– Что?

– Я сказал ясно.

– Вы сошли с ума.

– Давно. Это не мешает мне быть последовательным.

– И в чём подвох?

– Если я поймаю тебя на попытке, ты проведёшь ночь в моих покоях.

Кровь бросилась в лицо так резко, что я едва не задохнулась.

– Как пленница?

Его взгляд стал холоднее.

– Нет.

– Как игрушка?

– Нет.

– Тогда как кто?

Он подошёл на один шаг.

– Как женщина, которая сама решила играть с чудовищем и не может делать вид, что цена её не касается.

Я подняла нож.

– Я скорее перережу себе горло.

Он посмотрел на лезвие.

Потом достал из-за пояса другой нож. Настоящий. Боевой. Острый так, что край почти исчезал в свете.

Он положил его на стол рукоятью ко мне.

– Тогда бери.

Тишина.

Мой взгляд упал на нож.

Он не двигался.

Я тоже.

Белый огонь в камине не трещал. Где-то за стеной прошёл страж без головы. Внизу, под тёплым стеклом, спал мой город. На столе лежала закрытая шкатулка отца, и от неё было больнее, чем от любого открытого письма.

Я не взяла нож.

Кощей не улыбнулся. Не сказал ни слова. Милосердие это было или жестокость – я не знала. Я уже не умела отличать.

– Ночь в ваших покоях, – повторила я. – Подозрительно удобно сказано.

Он подошёл к двери и открыл её шире.

Коридор за ней был пуст.

– Вот дверь, – сказал он. – Запомни, где она.

– Красивый жест.

– Ненавижу жесты.

– Тогда что это?

– Условие, которое видно глазами. Если в моих покоях ты скажешь «не касайся», я не коснусь. Если скажешь «уйди», уйду. Если скажешь «молчи», постараюсь не умереть от трудности. Но если промахнёшься, я не позволю тебе спрятаться за дверью раньше, чем ты услышишь то, от чего промахнулась.

– То есть тело не цена.

Он посмотрел на меня так, будто я ударила точнее ножом.

– Тело не берут ценой. Его либо дают, либо нет.

– А если я решу убить вас во сне?

– Тогда я плохо выбрал спальню.

– Вы делаете из угрозы шутку.

– Нет. Я оставляю ей зубы, но убираю грязь.

Я посмотрела на открытую дверь.

Это было хуже длинных клятв.

Клятвам можно не верить.

Двери либо открыты, либо нет.

Легче было бы, если бы он оказался грязнее. Проще. Ближе к сказке, где чудовище всегда хочет одного, а девушка всегда страдает правильно.

– Почему сразу не сказали? – спросила я.

– Потому что я жесток.

Честность снова ударила.

– И потому что хотел посмотреть, что ты сделаешь с самым грязным смыслом, который сама вложила в мои слова.

– И что я сделала?

Он посмотрел на нож, который я не взяла.

– Потребовала уточнить.

Я усмехнулась.

– Разочарованы?

– Нет. Опасно доволен.

– Это хуже.

– Да.

– Но хотите, чтобы я отдала.

– Да.

Честность снова ударила.

– Почему?

Он смотрел на меня долго.

– Потому что ты пришла убить меня и не отвела глаз. Потому что, когда Весну увели, ты первой заметила, что я не чудовище в той сказке, которую тебе дали. Потому что твоя рука дрожала только один раз – когда ты увидела город. Не когда увидела меня.

– Это не причина.

– Для живых – нет.

– А для вас?

– Для меня причины давно стали роскошью.

Я отошла к окну.

Волотск лежал внизу, неподвижный, светлый, страшно красивый в своей остановленной смерти. Где-то там Ладан. Отец. Люди, которых я должна была спасти. Или убить, если Кощей прав.

Если.

Это слово было иглой под ногтем.

– Я не ваша, – сказала я.

– И всё же ты здесь.

– Не буду.

– Посмотрим.

– Я вас убью.

– Вероятно.

Я обернулась.

Он стоял у стола и выглядел так, будто это не угроза, а пункт договора.

– Вы правда не боитесь?

– Боюсь.

– Чего?

– Что ты промахнёшься, когда понадобится попасть.

Я не поняла.

И ненавидела его за то, что это стало привычным.

Он закрыл шкатулку с письмами.

– Сегодня Лисавка покажет тебе южное крыло. Завтра – верхние галереи. Нижние проходы закрыты.

– Потому что там дверь?

– Потому что ты ещё жива.

– Это связанные вещи?

– Слишком.

Он подошёл к двери.

Я остановила его:

– Кощей.

Он замер.

Первый раз я назвала его не титулом. Не чудовищем. И имя оказалось странным во рту. Тяжёлым. Старым. Как ключ.

– Что такое Мор?

Он не повернулся сразу.

– Голод мёртвых богов, – сказал он наконец. – И самая ласковая ложь, которую ты когда-либо услышишь.

– Почему ласковая?

Он открыл дверь.

– Потому что она всегда говорит голосом тех, кого ты любишь.

Он ушёл.

Я осталась с письмами, ножами, городом под стеклом и правилами, которые были хуже цепей.

Цепи можно сломать.

С выбором труднее.

Когда Лисавка вернулась, я всё ещё стояла у окна.

– Жива? – спросила она.

– К сожалению для некоторых.

– Хорошо. Южное крыло любит живых. Они там шумнее.

Я взяла со стола нож Кощея.

Лисавка подняла бровь.

– Он разрешил?

– Он оставил.

– Это не одно и то же.

– Здесь почти всё не то, чем кажется.

Она хмыкнула.

Я спрятала нож под пояс.

И пошла смотреть, какие ещё живые души держит ледяной замок чудовища, которое, возможно, спасло мой дом.

Или просто научилось лгать красивее всех.

ГЛАВА 5. ЮЖНОЕ КРЫЛО

Южное крыло пахло хлебом.

Я остановилась на пороге и подумала, что это ловушка.

Не ножи в стенах. Не ядовитый дым. Не заклятие, которое вывернет память наизнанку. Просто запах свежего хлеба, тёплый, плотный, наглый. В ледяном замке Кощея он звучал как непристойность.

Лисавка заметила моё лицо.

– Что?

– Здесь пекут.

– Ужасно, да? Мы иногда ещё дышим, спим и ругаемся из-за соли. Не говори никому, а то легенда испортится.

За аркой начинался другой замок.

Не тот, по которому меня вели вчера. Здесь ледяные стены были закрыты коврами, грубыми, пёстрыми, местами прожжёнными у нижнего края. На подоконниках стояли глиняные горшки с травами. Над дверями висели связки чеснока, сухих ягод, перьев, маленьких колокольчиков. Где-то смеялись.

Смеялись.

Я сжала рукоять ножа под поясом.

– Расслабь пальцы, – сказала Лисавка. – А то все поймут, что ты собираешься выжить.

– Разве это секрет?

– Здесь – нет. При дворе живых – обычно да.

Мы прошли по длинной галерее. Девушки, прибывшие со мной, сидели в общей комнате у огня. Не все. Весны не было. Милана была. Она держала кружку двумя руками и смотрела на пламя так, будто оно могло передумать и наброситься.

Дарья смеялась.

Я не сразу поняла, что звук исходит от неё. Вчера она плакала молча, с лицом, застывшим в ужасе. Сегодня на ней было простое шерстяное платье, волосы заплетены в две косы, на коленях лежала тарелка с пирогом.

Она увидела меня и смех оборвался.

Остальные тоже замолчали.

Вот она, настоящая власть Кощея: он выбрал меня, и теперь люди не знали, жалеть меня или бояться.

Милана вскочила первой. Кружка едва не выпала.

– Ты жива.

– Пока, – сказала я.

Не лучший ответ. Но правдивый.

Она шагнула ко мне, потом остановилась, будто невидимая нить дёрнула её назад.

– Он… он тебя…

– Нет.

Слово получилось жёстким. Слишком жёстким. Милана покраснела, опустила глаза.

Я вдохнула.

Медленно.

– Он меня не тронул против воли, – сказала я тише. – Если ты об этом.

В общей комнате кто-то выдохнул. Не одна девушка. Сразу несколько.

Лисавка прошла к столу и взяла пирог.

– Видите? Я говорила. Государь ест людей только по большим праздникам.

– Лисавка, – сказала женщина у печи.

Голос был такой, что даже огонь стал ниже.

Женщина повернулась к нам. Большая, широкоплечая, с седой косой толщиной с мою руку. На её фартуке были следы муки, крови и чего-то зелёного. Лицо круглое, доброе, если не смотреть в глаза. А в глаза лучше было не смотреть: там сидела зима, пережившая всех царей.

– Старуха Соль, – шепнула Лисавка.

– Сама скажу.

Старуха подошла ко мне и оглядела с головы до ног.

– Худая.

– Могу уйти и прийти толще.

– Язык острый. Это хорошо. У тупых языков мясо пресное.

Милана пискнула.

Старуха Соль фыркнула.

– Шучу я. Наполовину. Садись.

– Я не голодна.

– Все так говорят перед второй тарелкой.

Она поставила передо мной миску супа. Не спросила. Просто поставила, как ставят факт.

Я хотела отказаться.

Потом вспомнила дрожь в руках утром и села.

Суп был густой, с грибами, крупой и кусками мяса. Я не спросила, какого. В замке Кощея некоторые вопросы могли испортить аппетит навсегда.

Милана осторожно села рядом.

– Они сказали, мы можем остаться здесь, – прошептала она. – Или работать. Или учиться. Дарья хочет в швеи. Любава говорит, что уйдёт домой, как только дороги откроют.

– Дороги закрыты.

– Нам сказали, временно.

Лисавка кашлянула.

Старуха Соль резко посмотрела на неё.

Я отложила ложку.

– Как давно они закрыты?

Милана побледнела.

– Что?

– Дороги из замка. Как давно они закрыты?

Никто не ответил.

В углу тихо щёлкнули спицы. Там сидела женщина без лица, вязала длинный белый шарф. Вместо лица – гладкая кожа. И всё равно я знала, что она слушает.

Старуха Соль поставила на стол хлеб.

– Семь лет.

Милана медленно опустила кружку.

– Но… нас же привезли.

– Привезли по северному тракту, – сказала Лисавка. – Он открывается для дани. Для гонцов. Для тех, кого замок сам впустит. Назад живыми по нему ходят редко.

– Почему? – спросила Дарья.

Старуха Соль посмотрела на неё так, что та сжала плечи.

– Потому что снаружи есть вещи, которые умеют притворяться дорогой.

Милана заплакала без звука.

Дарья побледнела так, что веснушки на носу стали резче.

– Тогда мы пленницы, – сказала она.

Старуха Соль бросила на стол полотенце.

– Нет. Пленниц держат, чтобы сломать. Вас держат, чтобы вы не умерли по дороге домой с чужим голосом в горле.

– Красиво звучит, – сказала я. – Почти как оправдание.

Старуха посмотрела на меня.

– А ты думала, дани придумал он?

Я замолчала.

Лисавка вдруг перестала грызть пирог.

– Дань старше нынешних князей, – сказала Старуха. – Когда Мор впервые пошёл по дорогам, люди начали отдавать Северу тех, кого боялись потерять и боялись оставить. Девушек с сильной кровью. Детей, слышащих мёртвых. Невест, которых уже отметили сны. Сначала это называли убежищем. Потом договором. Потом князья решили, что слово «дань» звучит удобнее: если девушка не вернулась, виноват Кощей. Если выжила – княжество проявило покорность. Если умерла по дороге – северные дороги жестоки. Все чистые. Все плачут красиво.

Милана прижала ладони ко рту.

– Нас выбрали не за красоту?

– За красоту тоже, – сказала Лисавка. – Живые любят украшать плохие решения, чтобы они лучше смотрелись в процессии.

Старуха Соль ткнула пальцем в сторону двери.

– Каждую из вас проверяли до отправки. Не лекарь. Не жрица. Канцелярия. У кого сны повторяются. У кого в доме мёртвые говорят. У кого кровь после пореза чернеет. У кого жених внезапно утонул в сухом колодце. Красота – вывеска. Причина – страх.

Я вспомнила десять девушек в белом.

Тонкие запястья.

Косы.

Молчание.

И поняла: нас везли как цветы на жертвенник, потому что так людям легче не видеть клейма на лепестках.

– Кощей знает? – спросила я.

Старуха Соль усмехнулась.

– Он знает больше, чем говорит. И меньше, чем думает. У каждого свои пороки.

– Почему не прекратит?

– Чем? Приказом? Письмом? Угрозой? Он прекращал. Трижды. В первый год князья спрятали отмеченных в подвалах. Мор вышел через младенца. Во второй год сожгли пять девушек «для очищения». В третий год Светлый совет предложил забрать их к себе. Через месяц одна открыла колодезную дверь в монастыре. С тех пор государь принимает дани и делает вид, что это его жестокость. Так людям легче ненавидеть одного, чем признать, что они сами принесли детей к воротам.

Я сжала ложку так, что серебро согнулось.

– Значит, южное крыло – не клетка.

– Клетка, – сказала Старуха. – Просто снаружи зубы крупнее.

Утешением это не было.

В этом пряталась правда.

Я стиснула зубы.

Кощей не убил их. Он просто посадил в красивую клетку и назвал это милостью.

Или снаружи правда было хуже.

Я ненавидела это «или». Оно лезло в каждую мысль, как дым.

– Весна где? – спросила я.

– Спит, – ответила Старуха. – Ребёнок живой. Она тоже. Если никто не будет таскать её по лестницам и пугать разговорами о дорогах.

Эти слова услышали все.

Но смотрела она на меня.

Я доела суп.

Гордость гордостью, а умирать от голода при миске горячего – глупость.

После еды Лисавка повела меня дальше. Девушки провожали взглядами. Милана хотела что-то сказать, но не решилась. Я сама остановилась у двери.

– Если кто-то обидит вас, скажите мне.

Дарья подняла брови.

– Тебе?

– Да.

– А ты что сделаешь?

Хороший вопрос.

Я коснулась ножа под поясом.

– Начну с малого.

Лисавка хмыкнула.

Я уже собиралась выйти, когда Милана вдруг поднялась. Медленно. С чашкой в руках, будто это был щит.

– А если обидят тебя?

В комнате стало тихо. Даже Старуха Соль перестала громыхать крышкой у печи.

Я посмотрела на Милану. Вчера она боялась собственного дыхания. Сегодня всё ещё боялась, но стояла. Это было важнее храбрости.

– Тогда вы не полезете геройствовать, – сказала я. – Вы позовёте Лисавку. Старуху. Сома. Любого, кто сильнее вас и не хочет видеть кровь на полу.

– А если они не успеют? – спросила Дарья.

Не насмешливо. Практично.

Я взяла со стола хлебный нож. Обычный. Короткий. С туповатым кончиком. Положила его Дарье на ладонь рукоятью вперёд.

– Тогда бей не туда, где красиво. Туда, где больно. Глаза, пальцы, горло, колено. И кричи не «помогите». Кричи имя. Люди быстрее бегут на имя, чем на беду.

Дарья сглотнула.

– Учишь?

– Предупреждаю.

– Это одно и то же, если повторить дважды.

Я почти улыбнулась.

Старуха Соль подошла и забрала у Дарьи нож.

– На кухне учатся после завтрака, – сказала она. – Не в общей комнате и не хлебным ножом. Раз уж княжеский совет отправляет девок умирать, пусть хоть одна научит их не делать это покорно.

Милана села обратно, но уже иначе. Не сложилась в себя, а удержалась на краю стула. Любава посмотрела на дверь. Олеся, которую я до сих пор почти не слышала, тихо спросила:

– А если мы не хотим учиться убивать?

– Тогда учитесь уходить, – сказала я. – Запоминать коридоры. Узнавать ложь. Держаться по двое. Прятать соль в рукаве. Не все должны становиться клинками. Но никто больше не обязан быть жертвой только потому, что её красиво одели.

В этих словах было больше обещания, чем я собиралась дать.

Хуже: я хотела его сдержать.

Лисавка смотрела на меня с таким выражением, будто я только что совершила глупость, которая ей понравилась.

– Поздравляю, – сказала она. – Ты только что завела себе не поклонниц, а свидетелей.

– Свидетели полезнее. Они лучше запоминают, кто виноват.

Старуха Соль фыркнула.

– И громче дают показания.

Мы вышли в коридор.

– Ты только что предложила защиту людям, которые видят в тебе любимую игрушку Кощея.

– Я не игрушка.

– Знаю. Игрушки редко носят нож под платьем так плохо.

– Он виден?

– Всем, у кого есть глаза. У Воронца и без них виден.

Я поправила пояс.

– Покажи, где аптекарская.

– Нет.

– Ты утром говорила…

– Утром я была в безопасной части дня.

– Лисавка.

Она остановилась возле окна.

За стеклом южного крыла было не белое безмолвие, а двор. Там Неждана бросала белому волку кости. Волк ловил их на лету и хрустел так, что звук доходил через стекло.

– Здесь всё слышит кто-то, – сказала Лисавка. – Стены, тени, он, Мор, иногда я. Если хочешь украсть яд, не проси показать аптекарскую после того, как сказала это вслух в трёх коридорах.

– Значит, покажешь позже.

– Возможно.

– За что?

– За историю.

– Какую?

Она посмотрела на меня. Лисьи зрачки сузились.

– Как дочь воеводы стала девочкой с ядом в волосах.

Я отвернулась к окну.

Неждана подняла голову и помахала мне рукой. Волк тоже посмотрел. У него были человеческие глаза. Старые, усталые, серые.