Наложница для Кощея: Смерть на двоих

– Южные погреба, – сказал он.

– У вас есть юг?

– У всех есть то, что они потеряли.

Я поставила чашу.

– Не надо.

– Что?

– Говорить так, будто каждое слово должно оставить шрам.

– У тебя их уже достаточно?

– Не ваших.

Он медленно кивнул.

– Садись.

Я села.

Не в кресло, на край стола.

Нарочно.

Мелкое неповиновение. Но сегодня я нуждалась в мелочах. Большие вещи подозрительно легко рушились.

Кощей посмотрел на стол, потом на меня.

– Упрямство у тебя занимает много места.

– Потеснитесь.

Он взял ткань и мазь. Подошёл.

Я протянула руку.

Он не коснулся сразу.

– Мирослава.

– Что?

– Если скажешь нет, я отойду.

– Вы это уже говорили.

– Повторю столько раз, сколько потребуется.

– Чтобы казаться благородным?

– Чтобы ты не спутала страх с согласием.

Я хотела ответить резко.

Не смогла.

Потому что это было не то, чему меня учили. При дворе мужчины говорили о чести, пока закрывали двери. Княжеские сыновья смеялись, если девушка отступала. Старые бояре называли покорность добродетелью. Совет отправил меня как дань и назвал это служением княжеству.

А чудовище в ледяном замке стояло в трёх шагах и ждало слова, которое дало бы ему право коснуться моего запястья.

Мир был плохо устроен.

– Я не боюсь, – сказала я.

Ложь.

Кощей услышал.

– Боишься.

– Не вас.

– Себя?

Я выдернула руку.

– Не лезьте туда, где не умеете ходить.

– Я редко хожу только там, где умею.

– Поэтому бессмертны?

– Поэтому часто жалею.

Он ждал.

Я снова протянула руку.

На этот раз он взял её. Осторожно. Его пальцы были холодными, мазь – тёплой. Странное сочетание. Он нанёс её на красную полосу, и боль сначала стала острой, потом отступила.

Я смотрела не на руку.

На его лицо.

С близкого расстояния он казался менее безупречным. Усталость у глаз. Тонкий шрам у нижней губы. Ещё один, едва заметный, под ухом, где пряталась тёмная руна. На виске серебряная прядь начиналась не у корней, а от старого рубца.

– Откуда? – спросила я.

Он не поднял глаз.

– Что?

Я коснулась своего виска, показывая.

Его рука на миг остановилась.

– Подарок.

– От кого?

– Женщины, которая умела бить левой.

Ревность – глупое чувство. Особенно когда оно приходит к женщине, которая пришла платить цену за попытку убийства. Я не должна была чувствовать ничего. Тем более этого – острую, мелочную досаду.

Я убрала руку.

– Фаворитка?

– Нет.

– Любовница?

Взгляд снова нашёл меня.

– Учительница.

Я сама не знала, стало ли легче.

– Она жива?

– Нет.

– Вы убили?

– Она попросила.

Я замолчала.

Он закончил обрабатывать запястье и перевязал тонкой полоской ткани. Узел сделал аккуратно. Слишком аккуратно для человека, чьи руки могли ломать двери между мирами.

– Где твоё оружие? – спросил он.

– Какое именно?

– Всё.

Я улыбнулась.

Теперь уже не почти.

– Найдите.

Воздух изменился.

Не сильно. Просто белый огонь в камине стал ниже, а тени за его спиной – длиннее.

Кощей положил мазь на стол.

– Ты уверена?

– Нет.

– Хорошо.

Он шагнул ближе.

Я осталась сидеть на столе.

Первым он вынул шпильку из моих волос. Медленно, не задевая кожу. Волосы рассыпались по плечам. Он положил шпильку рядом с чашей вина.

– Один.

Его пальцы скользнули к вороту моего платья. Не внутрь. По ткани. Он нажал на маленький шов у ключицы, и оттуда выпала тонкая игла.

– Два.

– Просто.

– Ты хотела, чтобы я начал с простого.

Он опустился на одно колено.

Я втянула воздух.

Он остановился.

Поднял глаза.

– Нет?

Слово стояло между нами открытой дверью.

Я могла выйти.

Я не вышла.

– Продолжайте.

Из голенища моего сапога он достал маленький нож. Из подола – проволоку. Из левого рукава – булавку. Из пояса – плоский пузырёк без запаха.

– Яд?

– Сонная настойка.

– Для меня?

– Для себя. На случай, если вы окажетесь скучны.

Он поднял бровь.

– Я постараюсь.

Легче, чем следовало.

И от этой лёгкости стало опаснее.

Он встал. На столе между нами лежала маленькая коллекция моих попыток выжить.

– Ещё одно.

Я не моргнула.

– Нет.

– Это видно по твоим плечам.

– Тогда не смотрите так внимательно.

Последнее лезвие было в корсете, под нижней костью, ближе к ребру. Достать его можно было только изнутри. Я оставила его не потому, что рассчитывала ударить. Потому что без последнего оружия чувствовала бы себя голой.

Кощей понял.

Конечно понял.

– Сама, – сказал он.

Хуже любого прикосновения.

Я могла отказаться. Отшутиться. Назвать его трусом. Вытащить лезвие и попытаться ударить. Вместо этого медленно подняла руки к застёжкам у спины.

Пальцы вдруг стали неуклюжими.

Я ненавидела это.

Кощей не помог.

Смотрел.

Нет. Не просто смотрел.

Ждал, пока я решу, сколько отдать. Где остановиться. Как назвать этот миг: уступкой, расчётом, желанием, новым способом держать нож.

Я расстегнула верхние крючки. Ткань ослабла. Воздух коснулся кожи между лопатками.

– Достаточно, – сказал он.

– Вы же искали оружие.

– Я нашёл.

– Где?

Его взгляд не опустился.

– В том, что ты хочешь заставить меня смотреть и ненавидишь, что хочешь этого.

Удар.

Точный.

Я спрыгнула со стола.

Он не отступил. Мы оказались опасно близко. Так близко, что ткань моего платья едва касалась его рубахи. Я чувствовала холод, исходящий от него, и собственный жар под кожей. Они встречались между нами, спорили беззвучно.

– Вы чересчур много о себе думаете, – сказала я.

– Да.

– Это не признание.

– Это предупреждение.

Я подняла подбородок.

– Тогда я тоже предупрежу. Если вы сейчас прикоснётесь ко мне так, что я не захочу, я скажу нет.

– Хорошо.

– И вы отойдёте.

– Да.

– Даже если я буду лгать?

– Особенно если ты будешь лгать.

Гнев пришёл быстро. Спасительный.

– Ненавижу вас.

– Знаю.

– Нет. Не знаете. Я ненавижу, что вы делаете вид, будто даёте мне выбор, хотя всё вокруг уже ваше. Замок ваш. Дороги ваши. Мой город под вашим льдом. Мой брат за вашей дверью или в вашем сне. Даже моя попытка убить вас стала вашей игрой.

Он слушал.

Это бесило ещё сильнее.

– Скажите что-нибудь.

– Ты права.

Я замолчала.

– Это всё? – спросила я.

– Нет. Ты права не во всём. Но достаточно, чтобы я не стал спорить ради победы.

– А ради чего спорите?

– Ради тех редких случаев, когда победа что-то меняет.

Он протянул руку и коснулся края расстёгнутого воротника. Не кожи. Ткани.

Я не двигалась.

Его пальцы остановились.

– Нет?

Я спрятала взгляд.

Одно слово.

Простое.

Я видела дверь. Видела, как могу пройти через неё. Видела себя в коридоре, злую, живую, целую. Видела, как завтра снова буду держать нож и ненавидеть его без этой странной дрожи под рёбрами.

Потом открыла глаза.

– Не останавливайтесь каждый раз так, будто я стеклянная.

– Ты не стеклянная.

– Тогда?

– Ты треснула в местах, где сама ещё не знаешь.

Я ударила его кулаком в грудь.

Несильно.

Достаточно, чтобы он замолчал.

– Не надо.

– Хорошо.

– И не будьте нежным.

Его взгляд потемнел.

– Это был приказ?

– Просьба.

– Ложь.

Я схватила его за ворот рубахи и потянула вниз.

Поцелуй не был мягким.

Я не позволила бы.

Он замер на один удар сердца, и в этом мгновении было всё: его обещание отступить, мой выбор, моя злость на собственную руку, которая держала его крепче, чем нужно. Потом он ответил.

Холод его рта должен был оттолкнуть.

Не оттолкнул.

Он целовал так, будто не забывал ничего. Ни моего ножа у горла, ни плевка, ни мёртвого леса, ни того, что я пришла к нему как враг. Не стирал это. Вплетал.

Я почувствовала край стола за спиной. Он не прижал. Я сама шагнула назад. Сама позволила. Сама ненавидела это слово, потому что оно отнимало у меня последнее оправдание.

Его ладонь легла на стол рядом с моим бедром.

Не на меня.

Близость без касания.

Хуже.

Я оторвалась от его рта.

– Вы всегда так контролируете себя?

– Нет.

– Со мной?

– Пока да.

– Почему?

Он смотрел на меня, и впервые в этом взгляде было усилие.

– Потому что если я забуду, кто ты, ты не простишь мне. А если ты забудешь, кто я, я не прощу себе.

Тишина.

Моё дыхание.

Его руны под воротом, темнее обычного.

Я медленно взяла его руку и положила себе на талию.

Пальцы сомкнулись не сразу.

Когда сомкнулись, я поняла, что память из мёртвого леса была слабой тенью. Настоящее прикосновение оказалось точным, тяжёлым, не про владение – про удержание на краю, где я сама решила стоять.

– Сегодня я не забуду, – сказала я.

Он наклонился.

– Тогда скажи, зачем пришла.

Я должна была сказать: заплатить цену.

Или: убить вас позже.

Или: узнать, сколько власти вы оставите мне в комнате, где всё ваше.

Вместо этого сказала правду:

– Чтобы перестать думать, что было бы, если бы я не отступила.

Его рука на моей талии сжалась.

Один раз.

Слишком человечески.

– И?

– И я всё ещё могу уйти.

– Да.

– Скажите ещё раз.

– Ты можешь уйти.

Я взяла его лицо в ладони. Кожа холодная. Шрам у губы под большим пальцем. Он не закрывал глаз. Ни на миг. Будто боялся пропустить моё решение.

– Закрой дверь на засов, – сказала я.

Он не двинулся.

– Мирослава.

– Я сказала – закрой дверь.

– Это не ответ. И вы это знаете.

– Нет. Это выбор.

Он смотрел на меня ещё один вдох.

Потом подошёл к двери и опустил засов.

З