Наложница для Кощея: Смерть на двоих

Наложница для Кощея: Смерть на двоих

ЧАСТЬ I. ТАНЕЦ НА ОСТРИЕ НОЖА

ГЛАВА 1. МАСКА ПОКОРНОСТИ

Лёд под моими туфлями был прозрачным.

Под ним лежало лицо.

Женское, бледное, с открытым ртом, будто она всё ещё пыталась вдохнуть.

Я не вздрогнула.

Не потому, что не испугалась. Просто справа шла княжеская надсмотрщица, а слева – девять девушек, отобранных за красоту, мягкость кожи, длину кос и тонкость запястий. За всё то, что мужчины называют ценой, когда не хотят говорить «жертва».

Я была десятой.

И единственной, у кого в волосах пряталась смерть.

– Голову ниже, – прошипела надсмотрщица.

Я опустила подбородок.

Не из покорности. Так было удобнее считать шаги.

От главных ворот до первой арки – тридцать семь. От арки до внутреннего двора – ещё шестьдесят два. Стража стояла через каждые двенадцать шагов. Живыми были не все. Остальные не дышали, не моргали, не оставляли следов на снегу. Их лица скрывали железные маски с прорезями вместо глаз.

У одной маски прорезь была треснута.

Через неё смотрела тьма.

Девушка впереди меня тихо всхлипнула. Милана. Имя я запомнила не сразу: последние три дня мы ехали в одной карете, а она так часто плакала, что имя растворялось в этом звуке.

Стена замка ответила ей.

Сначала один голос. Потом второй. Потом сразу десяток, тонких, ледяных, похожих на детское передразнивание.

Милана зажала рот рукой.

Надсмотрщица ударила её по пальцам веером.

– Тише. Благодари богов, что тебя увидит сам великий Кощей.

Боги, если они ещё оставались где-то над этим северным адом, ничего не ответили.

Замок поднимался вокруг нас, как зверь, свернувшийся кольцами: башни из синего льда, стены с чёрными прожилками, крыши, острые как зубы. В окнах не было света. Только слабое белое мерцание, будто кто-то держал внутри не свечи, а куски луны, вырванные вместе с холодом.

Я вдохнула через нос.

Медь.

Соль.

И что-то старое, лежавшее под ними, как кость под тонким слоем земли.

Яд на заколке пах горьким миндалём, но только для того, кто знал, куда прислушиваться. Марена научила меня различать яды с завязанными глазами. Три капли на иглу, одна в паз у основания, чтобы не стекло. Не касаться кожи. Не чесать висок. Не позволять никому поправить волосы.

Последнее было труднее всего.

Мои волосы уложили высоко, в княжескую причёску, хотя княжной я не была. Тёмная коса обвивала голову, серебряные нити держали пряди, а над правым ухом сидела тонкая костяная шпилька. Если смотреть прямо, украшение. Если выдернуть и ударить под ребро – смерть.

Если у Кощея было сердце.

Я едва улыбнулась.

Надсмотрщица заметила.

– Весело тебе?

– Нет, госпожа.

– И правильно. Красивых он берёт ненадолго.

Сзади кто-то задохнулся новым всхлипом. Я не обернулась. Жалость – плохая спутница для убийцы. Она шумит, отвлекает, заставляет руку дрожать в ту секунду, когда дрожать нельзя.

Но я запомнила голос.

Тонкий. Испуганный. Очень молодой.

Ей было, может, шестнадцать.

Мне девятнадцать. Достаточно, чтобы умереть за княжество. Недостаточно, чтобы кто-то спросил, хочу ли я этого.

Нас провели через двор.

Снег там был утрамбован до блеска. Посреди двора стоял колодец без сруба, просто круглая дыра во льду. Оттуда шёл пар. Не тёплый – белый, густой, пахнущий могильной глиной. У колодца сидела девочка лет семи и плела венок из сухих белых трав.

Я замедлилась.

Девочка подняла голову.

Глаза у неё были чёрные, без белков.

– Не смотри, – бросила надсмотрщица.

Я посмотрела.

Девочка улыбнулась, приложила палец к губам и показала мне венок. В нём были вплетены крошечные косточки. Птичьи, наверное. Или детские.

Надсмотрщица дёрнула меня за рукав так резко, что шов на плече хрустнул.

– Ты что, глухая?

– Простите.

– Ещё раз ослушаешься – я скажу, что ты испорченная.

– Скажите.

Она остановилась.

Девушки впереди тоже остановились. Воздух между нами стал тонким, как стекло перед трещиной.

Надсмотрщица развернулась ко мне. Она была низкой, сухой, с лицом женщины, которая давно забыла, как выглядит без злости.

– Что?

Я держала голову склонённой. Покорная. Тихая. Послушная.

– Скажите ему, что я испорченная, – повторила я мягко. – Может быть, тогда он выберет другую.

У неё побелели губы.

Хорошо.

Пусть злится. Пусть запомнит меня дерзкой и глупой. Главное – пусть не заметит, как я прижимаю локоть к боку, прикрывая движение пальцев.

Я проверила шпильку.

На месте.

Надсмотрщица подняла руку.

Лёд под её ногами почернел.

Не сразу. Сперва тонкая жилка, потом вторая, третья. Они расползлись вокруг её туфель, как чернила в воде. Она замерла с поднятой ладонью.

Из стены донёсся скрежет.

Низкий, долгий.

Будто замок рассмеялся.

Надсмотрщица медленно опустила руку.

– Веди себя тише, девка. Здесь стены любят голоса.

– Я заметила.

Она больше не ударила.

Мы вошли в замок.

Внутри было теплее, чем снаружи, и от этого становилось хуже. Чересчур много тел ожидало тепла. Чересчур много мёртвого камня притворялось домом. По обе стороны зала стояли колонны, в каждой застыло по человеку. Не целиком. Где лицо. Где рука. Где раскрытая ладонь, прижатая к ледяной поверхности изнутри.

Милана заплакала снова.

На этот раз тише.

Я хотела сказать ей, чтобы она перестала. Не из милости. Из расчёта. Чересчур много страха привлекает внимание. А внимание Кощея должно было быть на мне, когда я окажусь достаточно близко.

Но слова застряли.

В одной из колонн была ладонь мальчика. Маленькая. Узкая. С обломанным ногтем на среднем пальце.

Как у Ладана.

Я перестала идти.

Ладан вечно ломал ногти, лазая по заборам, по яблоням, по крыше старой конюшни. Я ругала его. Он смеялся и говорил, что если будет ходить по земле, как все нормальные люди, земля решит, что он ей принадлежит.

Мой брат всегда боялся принадлежать чему-то.

Теперь он спал подо льдом вместе со всем нашим городом.

Мне обещали, что если я убью Кощея, лёд растает.

Мне обещали, что отец откроет глаза.

Мне обещали, что Ладан побежит по двору босиком и снова разобьёт колено у колодца.

Люди много обещают тем, кого отправляют на смерть. Слова не весят ничего. Их удобно класть в чужие руки вместо оружия.

Но оружие у меня уже было.

– Идти, – сказала надсмотрщица.

Я пошла.

Коридор с колоннами вывел нас в зал ожидания. Там горели синие чаши. Пламя в них не шевелилось. У дальних дверей стояли двое слуг в белых масках. Их одежда была без единой складки. Пальцы – слишком длинные для человеческих.

Один из них наклонил голову.

– Дань княжества Волотского, – произнесла надсмотрщица. Голос её дрогнул. Совсем чуть-чуть. – Десять девиц, отобранных по приказу.

По приказу.

Так это называлось теперь.

Не продажа.

Не жертвоприношение.

Не трусливая попытка всучить чудовищу девушек вместо солдат, потому что солдат княжество больше не имело.

Приказ.

Слуга в белой маске повернул лицо к нам.

– Имена.

Девушки начали называть себя. Одна за другой. Голоса звенели, ломались, падали на пол, как бусины с порванной нити.

– Дарья.

– Милана.

– Весна.

– Любава.

– Олеся.

Я не слушала дальше. Я смотрела на двери.

Они были выше любой городской стены. На них не было резьбы, только один знак: тонкая игла, прошивающая круг. Знак казался простым, пока взгляд не начинал скользить по нему. Тогда круг становился глазом. Игла – зрачком. И всё вместе смотрело в ответ.

– Мирослава.

Я поняла, что сказала это чересчур ровно.

Слуга замер.

Надсмотрщица резко повернула ко мне голову.

Я должна была назвать другое имя. То, которое мне дали для этой дороги. Мирана. Подставная княжеская племянница, выдуманная советом. Девушка без прошлого, без врагов, без семьи, которую можно не искать, если она исчезнет.

Мирослава – имя, которым меня звал отец, когда сердился. Имя, которое Ладан тянул нараспев, если хотел что-то выпросить. Имя, которое не должно было прозвучать в ледяном замке.

Слуга наклонился ближе.

Через прорези маски я увидела не глаза. Белый дым.

– Мирослава, – повторил он. – Какое смелое имя для покорной дани.

– Мне его не выбирать.

– Никому из живых не выбирать имён. Только судьбы.

Я улыбнулась краем губ.

– Тогда у меня сегодня много работы.

Слуга не ответил.

Но двери дрогнули.

Не открылись. Просто дрогнули, будто за ними кто-то приложил ладонь к другой стороне.

Девушки сбились ближе друг к другу. Надсмотрщица попятилась на полшага и тут же заставила себя остановиться. Белые маски развернулись к дверям. Синие чаши вспыхнули ярче.

Я почувствовала, как шпилька в волосах нагрелась.

Сначала я решила, что это от страха. Тело умеет врать не хуже людей: бросает жар в лицо, сушит язык, колотит сердце так, будто у него есть право голоса.

Но тепло было точным.

Одна точка над правым ухом.

Яд не должен был греться.

Двери открылись внутрь без звука.

За ними лежал тронный зал.

И оттуда вышел холод, который был живым.

Он коснулся моих щиколоток, поднялся под платье, скользнул по спине, остановился у основания шеи. Я не двинулась.

Слуга в белой маске отступил.

– Великий государь ждёт.

Надсмотрщица сглотнула.

Девушки пошли.

Я пошла последней.

Лёд под ногами больше не был прозрачным. В нём текли тёмные жилы, похожие на замёрзшую кровь. Трон стоял в конце зала, на возвышении из чёрного камня, но пока был пуст.

Пустой трон страшнее полного. Он заставляет ждать.

А ожидание – это нож, который враг держит не в руке, а у тебя под кожей.

Мы выстроились полукругом. Надсмотрщица опустилась на колени. Девушки поспешно повторили за ней. Я тоже встала на колени, потому что покорность – маска, а маски нужно носить без зазоров.

Плиты под коленями были такими холодными, что боль сразу стала чистой.

Хорошо.

Боль держит в теле. Боль не даёт думать о ладони мальчика в колонне. О брате подо льдом. Об отце, который, может быть, никогда не проснётся, даже если я сделаю всё правильно.

Слева тихо шепнули:

– Он убьёт нас?

Это была Милана.

Я не повернула головы.

– Не всех.

Она втянула воздух.

– Откуда ты знаешь?

Я смотрела на пустой трон.

– Чудовища любят выбирать.

За спиной раздался шаг.

Один.

Потом второй.

Неторопливый. Ровный. Никакого звона шпор, никакого скрипа кожи, никакой суеты живого человека, который занимает место в мире шумом.

Только шаги.

Я опустила взгляд ещё ниже. Увидела край чёрного плаща. Узкую ладонь без перчатки. Бледную кожу. На запястье – тёмные знаки, будто кто-то выжег руны и залил их чернилами.

Он прошёл мимо меня.

И остановился.

Не перед первой девушкой.

Не перед самой красивой.

Передо мной.

Я смотрела в пол и видела носки его сапог. Чёрная кожа, покрытая инеем. На правом сапоге – тонкая царапина. Свежая.

Он только что был где-то, где его можно было ранить.

Полезно.

Надо запомнить.

Молчание стало плотным.

Потом над моей головой прозвучал мужской голос:

– Подними лицо.

Он говорил негромко.

Такие голоса слушаются раньше, чем успеваешь возненавидеть приказ.

Я подняла лицо.

И впервые увидела Кощея.

ГЛАВА 2. ХОЛОДНЫЙ ТРОН

Я ожидала старика.

Так рассказывали няньки у печей, когда хотели, чтобы дети не бегали к реке после заката: Кощей Бессмертный, костяной царь, сухой и жадный, с руками, похожими на корни, с бородой из инея и зубами, которыми он грызёт сердца непослушных девок.

Передо мной стоял не старик.

Мужчина.

Высокий. Неподвижный. Бледный так, будто кровь давно ушла из его кожи и оставила вместо себя северный свет. Чёрные волосы стянуты на затылке кожаным шнуром. На виске – одна серебряная нить, резкая, как след клинка. Лицо спокойное до холода. Красивое так, что сразу хотелось искать подвох.

Но страшнее всего были глаза.

Не синие. Не серые.

Сталь, которую вынесли на мороз и забыли на ночь.

Он смотрел на меня не как на девушку на коленях. Скорее как на письмо, которое уже читал и теперь проверял: не изменились ли буквы.

Я заставила себя дышать ровно.

Раз.

Два.

Три.

Его взгляд опустился к моим волосам.

Шпилька снова стала тёплой.

– Имя, – сказал он.

Слуги в белых масках у дверей стали ещё неподвижнее. Надсмотрщица едва не коснулась лбом пола.

Я могла солгать.

Должна была.

– Мирослава.

Его глаза вернулись к моим.

– Это имя тебе дали для дороги?

– Для жизни.

– Жизнь редко спрашивает разрешения.

– Смерть тоже.

У надсмотрщицы вырвался тихий звук. Кто-то из девушек всхлипнул. Я видела только Кощея.

Он не улыбнулся.

Но тень от его ресниц дрогнула.

– Смелая?

– Нет.

– Лжёшь плохо. Даже для бессмертного.

– Учусь у лучших.

Теперь в зале стало совсем тихо.

Я поняла, что перегнула, когда одна из чаш с синим пламенем погасла сама собой.

Кощей поднял руку.

Не на меня. К чаше.

Пламя вспыхнуло вновь, высокое и белое. Воздух пахнул озоном. У меня пересохло во рту. На его пальцах тоже были руны, тонкие, почти скрытые под кожей. Они шевельнулись, когда огонь подчинился.

Он перешёл к следующей девушке.

Милана смотрела в пол так упорно, будто могла провалиться в него, если очень попросить. Кощей остановился перед ней.

– Ты боишься темноты.

Она задрожала.

– Н-нет, государь.

– Боишься. В детстве тебя запирали в погребе.

Милана издала короткий звук, как раненая птица.

Кощей не тронул её. Только пошёл дальше.

Перед Дарьей он сказал:

– Ты мечтала, что тебя выберут. Теперь жалеешь.

Дарья побледнела.

Перед Весной:

– Ты беременна.

Надсмотрщица резко подняла голову.

– Этого не может быть, великий государь, её проверяли…

Кощей не посмотрел на неё.

– Проверяли руки. Не судьбу.

Весна закрыла лицо ладонями.

– Я не знала, – выдохнула она. – Клянусь, я не знала.

– Знаешь теперь.

Он щёлкнул пальцами. От стены отделилась женщина в сером платье. До этого я принимала её за тень.

– Отведите её в южное крыло. Тёплая комната. Молоко. Никаких лестниц.

Весну подняли осторожно. Не как дань. Как человека, который может упасть.

Первая трещина появилась не в стене.

Во мне.

Кощей не убил её. Не бросил в подземелье. Не рассмеялся. Просто отдал приказ так, будто беременную девушку из княжеской жертвы следовало оберегать.

Я заставила трещину закрыться.

Чудовища тоже умеют выбирать удобную доброту.

Он осмотрел остальных. Быстро. Точно. Каждой говорил то, чего она не хотела слышать. Одна боялась остаться некрасивой. Вторая украла у матери серьги перед отъездом. Третья молилась не богам, а тому, чтобы выбрали соседку.

Он не унижал. Не повышал голоса.

Просто вытаскивал правду, как тонкую кость из горла.

Когда вернулся ко мне, я уже стояла.

Не помню, когда поднялась. Наверное, после Весны. Наверное, мне надоело смотреть снизу вверх.

Надсмотрщица прошипела:

– На колени!

Я не двинулась.

Кощей посмотрел на неё.

– Молчать.

Одно слово.

Надсмотрщица закрыла рот так быстро, что зубы щёлкнули.

Он подошёл ближе.

Теперь я видела руны на его горле. Они уходили под высокий ворот чёрной одежды. Древние знаки, не похожие на княжеские обереги. В них было что-то острое. Неправильное. Как буквы, которыми писали не люди, а голод.

– Ты держишь правую руку свободно, – сказал он.

Я не ответила.

– Пальцы не сжаты. Локоть чуть отведён. Левая стопа отставлена назад. Если бы ты сейчас била, удар шёл бы снизу.

Я позволила себе моргнуть.

Только один раз.

– Вы хорошо смотрите на девушек, государь.

– На оружие.

Сердце ударило в рёбра.

Он наклонился чуть ближе. Между нами всё ещё оставалось расстояние. Неприлично малое для тронного зала. Смертельно большое для шпильки.

– Ты оружие, Мирослава?

– Сегодня все мы то, чем нас назвали мужчины.

Он посмотрел на надсмотрщицу.

Та снова склонилась до пола.

– Кто её назвал?

– Княжеский совет, великий государь, – быстро ответила она. – Девушка из доброго рода. Тихая. Послушная. Подходящая для…

Кощей повернул к ней голову.

– Для чего?

Надсмотрщица сглотнула.

– Для службы.

Я почти пожалела её.

Кощей не стал повторять вопрос. Он просто ждал.

Тишина давила.

Надсмотрщица начала дрожать.

– Для вашей милости, великий государь.

– Милость не требует дани.

– Мы… мы лишь исполнили старый договор.

– Старые договоры любят трусливые люди. На них удобно класть свежую кровь.

Милана тихо всхлипнула. На этот раз никто не ударил её.

Кощей выпрямился.

– Остальных – в южное крыло.

Девушки не сразу поняли.

Надсмотрщица подняла голову.

– Великий государь?

– Их накормят. Обогреют. Проверят на болезни. Каждой дадут комнату.

– Но дань…

– Дань стоит передо мной.

Холод прошёл по моей спине так медленно, будто у него были пальцы.

Девушек начали уводить. Милана посмотрела на меня. В её глазах был ужас, благодарность и что-то ещё, хуже первого и второго. Надежда.

Я отвернулась.

Надежда делает людей жестокими. Они начинают верить, что кто-то другой должен умереть правильно, чтобы они жили.

Весну уже увели. Дарья цеплялась за рукав соседки. Любава шептала молитву. Одна за другой они исчезли за боковой дверью, где серые слуги держали меховые накидки.

Меховые.

Для дани.

Я осталась одна перед троном.

Надсмотрщица тоже попыталась отступить, но Кощей поднял два пальца.

– Не ты.

Она замерла.

– Кто дал ей имя Мирана?

Вот теперь мне стало холодно по-настоящему.

Надсмотрщица молчала.

Кощей сделал шаг к ней.

– Отвечай.

– Совет, – выдохнула она. – Велели… велели сказать, что она племянница князя. Дальняя. Без наследства.

– А она?

– Дочь воеводы Радомира.

Моё тело не дрогнуло.

Внутри что-то повернулось острым краем.

Она знала. Эта сухая женщина знала, кто я. Знала, что везёт не безымянную девку, а дочь человека, который семь лет лежит под льдом.

Кощей посмотрел на меня.

– Тебе сказали, что отец жив?

– Мне сказали достаточно.

– Нет. Тебе сказали удобное.

– А вы скажете правду?

– Не здесь.

– Боишься стен?

Он едва улыбнулся.

Недоулыбка хуже улыбки: в ней всегда прячется обещание.

– Стены боятся меня.

Замок тихо скрипнул.

Я не знала, было ли это согласием.

Надсмотрщица стояла на коленях, сгорбившись так, будто её старые кости уже чувствовали приговор. Кощей повернулся к ней.

– Передашь княжескому совету: договор исполнен. Все девушки живы. Дань принята.

Надсмотрщица подняла голову резко.

– Вы отпускаете меня?

– Нет.

Она побелела.

– Но…

– Совет послал десять девушек в мой замок, зная, что дороги заражены. Ты сопровождала их и трижды ударила младшую за плач. Дважды отказала им в воде, чтобы не останавливать сани. Один раз подумала, что если волки заберут слабую, будет легче вести остальных.

Надсмотрщица раскрыла рот.

Я тоже не сразу вдохнула.

Кощей говорил спокойно. Скупо. Как человек, читающий список покупок.

– Я не люблю расточительность, – сказал он. – Даже в жестокости.

Из пола поднялись две тени. Они взяли надсмотрщицу под руки.

Та закричала.

Не громко. Воздуха не хватило.

– В кухню, – сказал Кощей. – Пусть чистит котлы семь лет. Если выживет – отдайте ей тёплые сапоги и дорогу домой.

Тени увели её.

Я смотрела им вслед, пока крик не растворился за дверью.

– Это должно было меня впечатлить?

– Нет.

– Тогда зачем?

– Ты считала меня чудовищем. Я не хотел, чтобы ты разочаровалась резко.

Я встретила его взгляд.

– Не волнуйтесь. До разочарования далеко.

– Хорошо.

Он спустился с последней ступени возвышения. Теперь мы стояли почти на одном уровне.

Почти.

Это слово будто держало его целиком: не совсем человек, не вполне живой, недостаточно близко.

Я могла бы ударить.

Расстояние было неподходящим, но возможным. Шпилька в волосах. Правая рука. Шея открыта на толщину пальца между воротом и линией челюсти.

Он видел это.

Конечно видел.

– Попробуешь сейчас? – спросил он.

Я не потянулась к шпильке.

– Не люблю плохие попытки.

– Разумно.

– Вы говорите так, будто хотите, чтобы я попыталась.

– Хочу.

Синий огонь в чашах шевельнулся.

Я не знала, что ответить. Это злило больше, чем его власть. Больше, чем его спокойствие. Больше, чем то, как он произносил моё имя, будто оно давно лежало у него на языке.

– Почему?

Он подошёл ещё ближе.

Теперь между нами оставался один вдох.

Я почувствовала холод его тела. Не запах. Не тепло кожи, как у живого мужчины. Холод – чистый, тонкий, с металлической горечью. Он не касался меня. И всё равно моё тело заметило каждую линию его присутствия.

Он поднял руку.

Я напряглась.

Пальцы остановились у моего виска. Не тронули кожу. Только коснулись шпильки.

Яд на ней вспыхнул жаром.

– Потому что, Мирослава, – сказал он тихо, – ты принесла в мой дом смерть и спрятала её так небрежно, будто я не узнаю старую знакомую.

Он вынул шпильку из моих волос.

Мир сузился до костяной иглы между его пальцами.

Я бросилась вперёд.

Поздно.

Его вторая рука поймала моё запястье. Не больно. Хуже. Точно. Большой палец лёг на жилу, и вся сила моей руки исчезла, как будто он выдернул из неё нить.

Я ударила коленом.

Он развернул меня на полшага. Не бросил. Не скрутил. Просто переместил, словно я была частью танца, который он уже знал.

Моя спина едва коснулась его груди.

Между нами оставалась тонкая полоска воздуха.

В ней было больше угрозы, чем в ножах у горла.

– Левая рука, – напомнил он возле моего уха. – Ты зря ею не пользуешься.

Я рванулась.

Он отпустил.

Я отступила так резко, что край платья скользнул по льду. Волосы рассыпались по плечам. Без шпильки причёска потеряла форму. Без оружия я вдруг почувствовала себя почти голой.

Он смотрел не на волосы.

На меня.

– Выберите другую, – сказала я.

– Я уже выбрал.

– Тогда убейте.

– Тебе очень хочется, чтобы всё было просто.

– Мне хочется, чтобы вы перестали говорить загадками.

– Нет. Тебе хочется умереть с чистой ненавистью. Это легче, чем жить с сомнением.

Я усмехнулась.

– Вы плохо знаете живых, если думаете, что сомнение страшнее смерти.

– Я знаю живых лучше, чем они сами.

– Потому что убили много?

– Потому что спас больше, чем заслуживали.

Эти слова ударили не силой. Неправильностью.

Я ждала хвастовства. Угроз. Легенды. Он дал мне что-то другое, и я не успела понять, где в этом ловушка.

Кощей повернул шпильку между пальцами. Костяное острие блеснуло. Яд должен был оставлять едва заметную зеленоватую плёнку. На его коже он стал чёрным.

Он провёл иглой по своей ладони.

– Нет! – вырвалось у меня.

Я не успела остановить слово.

Он поднял глаза.

Разрез был неглубоким. Чёрная капля выступила на бледной коже, задержалась, втянулась обратно. Яд вспыхнул тонким дымком и исчез.

– Слабый, – сказал он.

Я сжала пальцы.

– Для следующего попрошу сильнее.

– Не проси. Укради.

Он протянул мне шпильку.

Я не взяла.

– Боишься?

– Думаю, где подвох.

– Везде.

– Честно.

– Иногда.

Я выхватила шпильку.

Его пальцы не дрогнули, когда острие прошло рядом с ними. Глупо с его стороны. Или рассчитано. Я уже понимала, что в нём трудно отличить одно от другого.

Он развернулся к трону.

– Мирославу проводят в северные покои.

У стен шевельнулись слуги.

Я подняла подбородок.

– Я не ваша.

Он остановился.

Обернулся не полностью. Только голова, линия плеча, край взгляда.

– Пока нет.

Этого хватило, чтобы злость выжгла во мне страх.

– Никогда.

Теперь он посмотрел прямо.

– Никогда – слово для тех, кто мало прожил.