Наложница для Кощея: Смерть на двоих

Я шагнула к нему.

– А бессмертным можно всё?

– Нет.

– Что же вам нельзя?

Он молчал так долго, что я решила, он не ответит.

Потом сказал:

– Умереть вовремя.

Слуги подошли ко мне с двух сторон. Не взяли под руки. Просто ждали, пока я пойду.

Я пошла.

На пороге тронного зала оглянулась.

Кощей стоял у чёрного трона. Один. Синий огонь рисовал на его лице свет, похожий на воду подо льдом. В руке он держал что-то маленькое.

Не сразу я поняла, что это выпавшая из моих волос серебряная нить.

Он намотал её на палец.

И посмотрел на меня так, будто выбор уже был сделан задолго до того, как я вошла в его замок.

Когда двери закрылись, одна из теней у стены склонилась к моему уху.

Голос был старый, женский, полный сухого смеха.

– Он давно так не смотрел.

Я повернула голову.

Тени уже не было.

Только лёд.

И моё отражение в нём: растрёпанные волосы, белое лицо, шпилька в руке.

Убийца, которую оставили живой.

Пока.

ГЛАВА 3. ПЕРВЫЙ ПРОМАХ

Северные покои оказались не темницей.

Первое оскорбление.

Темницу я могла понять. Камень, цепи, стража, сырая солома, миска воды, дверь с засовом. Всё честно. Всё на своих местах. Пленница знает, что она пленница. Враг знает, что он враг.

А здесь меня ждала комната с высоким потолком, серебряными лампами и широким ложем, на котором хватило бы места для трёх человек, если бы эти трое очень хотели лгать о случайности прикосновений. На полу лежали меха. В камине горел белый огонь. У окна стоял столик с горячей водой, мазями, гребнями и тонким ножом для срезания ниток.

Я взяла нож первой.

Служанка в сером платье не попыталась остановить.

– Острый? – спросила я.

– Достаточно, чтобы испортить платье, госпожа. Недостаточно, чтобы испортить государю настроение.

Она говорила ровно. Без насмешки. От этого слова били точнее.

– Как тебя зовут?

– Лисавка.

Я посмотрела на неё внимательнее.

Рыжие волосы. Узкое лицо. Зрачки вытянуты вертикально, как у кошки или лисы. На шее – тонкий ошейник из белых косточек. Не рабский. Скорее обережный. Или предупреждающий.

– Ты человек?

– По праздникам.

– Сегодня праздник?

– Для кого как.

Она подошла к шкафу и раскрыла створки. Внутри висели платья. Много. Чересчур много. Чёрные, белые, серые, тёмно-синие. Ни одного с удобными рукавами. Ни одного, в котором можно бегать. Ни одного, где легко спрятать два клинка, удавку и склянку.

– Это всё для меня?

– Для фавориток.

Я коснулась ближайшей ткани. Холодный шёлк. Тонкий, как вода.

– Их было много?

Лисавка достала платье цвета ночного льда.

– Достаточно, чтобы шкаф не пустовал.

– Они умерли?

– Все умирают.

– Ты отвечаешь как старая ведьма.

– Я старая ведьма и есть. Только выгляжу хорошо.

Я не хотела улыбаться.

Почти получилось.

Лисавка заметила и тоже едва улыбнулась. Клыки у неё были острые, совсем не служаночьи.

Она помогла мне снять дорожное платье. Я позволила.

Не из доверия.

После дороги спина занемела, пальцы плохо слушались от холода. Убийца без сил – просто девушка в чужой комнате.

Вода в тазу была горячей. Я опустила руки и едва не застонала, когда боль ожила в пальцах. Лисавка делала вид, что не слышит. Умная нечисть.

– Остальные девушки? – спросила я.

– В южном крыле.

– Живы?

– Пока да.

– Что значит пока?

– То же, что всегда. Пока стена стоит. Пока Мор не лезет. Пока кто-то не открывает дверь, которую лучше не трогать.

Я подняла глаза.

– Какую дверь?

Лисавка взяла гребень.

– Волосы.

– Сначала дверь.

– Сначала волосы. Если государь увидит этот вороньий разгром, он решит, что я плохо служу.

– Тебе страшно его гнева?

Она провела гребнем по пряди. Осторожно. На удивление мягко.

– Нет. Мне страшно его молчания. Гнев у живых быстрый. Молчание бессмертных копится веками.

Я запомнила.

Она собирала мои волосы заново. Я следила за её руками в зеркале, хотя зеркалом это назвать было трудно: пластина чёрного льда в серебряной раме. Отражение запаздывало на долю вдоха. Когда я поднимала руку, отражение поднимало позже. Когда моргала, оно ещё мгновение смотрело на меня открытыми глазами.

Я отвернулась.

– Не любишь зеркала? – спросила Лисавка.

– Не люблю, когда они думают дольше меня.

– Тогда тебе здесь будет тяжело.

Она закрепила волосы серебряной сеткой. Моя шпилька лежала на столе рядом. Чистая. Яд исчез. Бесполезная косточка.

Нет. Не бесполезная.

Острие осталось острым.

– Это платье не подходит, – сказала я, когда она подала мне тёмный шёлк.

– Государь велел.

– Государь выбрал плохо.

Лисавка прищурилась.

– Обычно те, кто так говорят, живут недолго.

– Обычно я не ношу платья, в которых нельзя поднять руку.

– А зачем тебе поднимать руку в спальне Кощея?

Я взяла платье.

– Молиться.

Лисавка тихо фыркнула.

Платье было хуже, чем казалось. Оно не открывало чересчур много. Так было бы проще. Оно открывало ровно столько, чтобы любой взгляд стал прикосновением: линию ключиц, запястья, шею, узкую полоску спины между лопатками. Ткань ложилась по телу без лишней складки.

Я посмотрела на себя в чёрный лёд.

Отражение улыбнулось раньше меня.

Я ударила ладонью по поверхности.

Лёд не треснул.

– Не советую ссориться с зеркалами, – сказала Лисавка. – Они сплетничают.

– Пусть.

Я спрятала шпильку обратно в волосы, но уже иначе. Не как украшение. Как последнюю мысль перед смертью.

Лисавка заметила.

Конечно заметила.

– Если собираешься снова попробовать, бей не в сердце.

– Почему?

– Его там мало.

Я повернулась к ней.

– Ты хочешь мне помочь?

– Я хочу посмотреть, что будет.

– Это не одно и то же.

– Здесь почти всё не то, чем кажется.

В дверь постучали.

Один раз.

Лисавка сразу отступила. Её лицо изменилось. Не испуг. Дисциплина. Как у зверя, который услышал шаг охотника и вспомнил, что сам когда-то был добычей.

Дверь открылась.

Кощей вошёл без свиты.

На нём уже не было плаща. Только чёрная рубаха с высоким воротом, тёмные брюки, сапоги. На запястьях – широкие браслеты из матового серебра с рунами. Волосы оставались стянутыми, но несколько прядей выбились у виска. От этого он казался живее.

Хуже.

Лисавка поклонилась.

– Выйди, – сказал он.

Она вышла.

Дверь закрылась.

Я осталась стоять у окна. Между нами – стол, два кресла, огонь, шесть шагов и одна шпилька.

– Удобно? – спросил он.

– Как на жертвенном камне.

– На жертвенных камнях редко бывает горячая вода.

– Значит, вы заботливый палач.

Он снял один браслет и положил на стол. Серебро ударило о дерево глухо, как кость.

– Я не палач.

– Конечно. Палачи работают по чужим приказам.

Он поднял глаза.

– Осторожнее, Мирослава.

– Зачем? Вы же хотите, чтобы я пыталась.

– Пыталась убить. Не утомить.

Я сжала пальцы.

Он заметил.

Он замечал всё. Расстояние. Дыхание. Взгляд. То, как я держу плечи. То, как не смотрю на его горло невыносимо долго.

Он подошёл к столу и начал снимать кольца. Одно за другим. Чёрный камень. Белая кость. Серебро с трещиной. Каждое кольцо ложилось на дерево со звуком маленького приговора.

Я считала.

Семь колец.

Два браслета.

Нож у пояса.

Тонкая цепь на шее.

Ещё один клинок в правом сапоге, если судить по тому, как он ставил ногу. Или это была ложь для тех, кто судит по ногам. С ним следовало считать и ложь.

– Ты всегда так смотришь? – спросил он.

– Как?

– Будто разбираешь человека на места, куда можно ударить.

– Людей – нет.

Он снял нож и положил рядом с кольцами.

– А меня?

– Вас да.

– И что видишь?

Горло. Подреберье. Внутреннюю сторону бедра, если удастся подойти достаточно близко. Глаз, если жертвовать собственной рукой. Руну за ухом – она темнела сильнее остальных. Возможно, важная. Возможно, приманка.

– Чересчур много украшений, – сказала я.

Он посмотрел на стол.

– Доспехи бывают разными.

– Боишься?

– Всегда.

Ложь.

Нет.

Не ложь. Я увидела это безнадёжно поздно. Слово было настоящим. Не всё целиком, но сердцевина в нём была живая.

Кощей повернулся к камину. Белый огонь стал ниже.

– Ты должна поесть.

– Не голодна.

– Ты не ела с рассвета.

– Следил?

– Считал ошибки твоих сопровождающих.

– И что теперь? Накормишь меня, чтобы убить сытой?

Он взял с подноса серебряную тарелку. Я не слышала, когда её принесли. На ней лежал хлеб, сыр, тонкие ломти мяса, яблоко, разрезанное на четыре части. Слишком обычная еда для ледяного замка.

– Чтобы ты не упала в обморок посреди попытки, – сказал он. – Это будет неловко для нас обоих.

– Переживёте.

– Я – да.

Он поставил тарелку на край стола и отступил.

Не заставил. Не поднёс к губам. Не сделал ни одного движения, которого я могла бы ждать от хозяина, купившего себе девушку.

Это злило.

Я взяла кусок хлеба. Откусила. Прожевала, не чувствуя вкуса.

Он смотрел.

– Что? – спросила я.

– Ты ешь так, будто еда тоже враг.

– В этом замке у меня мало друзей.

– Уже считаешь?

– Всегда.

– Назови одного.

– Лисавка.

– Она продала бы твой секрет за тёплую курицу.

– Значит, у нас с ней много общего. Я бы тоже продала чужой секрет за тёплую курицу.

На этот раз он действительно улыбнулся.

Не широко. Не мягко.

На мгновение чудовище из сказок исчезло. Передо мной остался мужчина, который давно не слышал обычной дерзости за ужином.

Это пугало сильнее рун.

Я положила хлеб обратно.

– Не делайте так.

– Как?

– Не становитесь похожим на человека.

Улыбка ушла.

– Позднее предупреждение.

Он подошёл к окну.

За стеклом не было ночи. Там висел белый туман, плотный, как занавесь. Иногда в нём проходили тени: волчья спина, птичье крыло, тонкая рука с длинными пальцами. Замок жил и за своими стенами.

Кощей стоял ко мне спиной.

Ни один умный враг так не делает.

Значит, он или не считал меня угрозой, или хотел, чтобы я решила именно так.

Я коснулась шпильки.

Один вдох.

Второй.

Третий.

Он сказал:

– Не сейчас.

Я замерла.

– Почему?

– Ты стоишь далеко. Сделаешь три шага – я услышу. Два – не достанешь. Один – поймёшь, что опоздала.

– Вы самоуверенны.

– Я точен.

– Точность ломается.

– Проверь.

Он всё ещё не оборачивался.

Я выдернула шпильку.

Тело решило раньше мысли. Шаг. Ещё. Поворот плеча. Удар снизу, не в сердце, как сказала Лисавка. В шею. Там, где руна за ухом пряталась под волосами.

Он развернулся.

Не быстро.

Нет.

Быстрота хотя бы дала бы мне утешение: не успела. Он двигался иначе, будто время вокруг него было густым, а вокруг меня – жидким. Его рука поднялась, пальцы сомкнулись на моём запястье за один миг до касания.

Острие остановилось у его кожи.

Так близко, что я увидела, как руна под ухом дрогнула.

Его пальцы были холодными.

Не ледяными. Лёд мёртв. Этот холод жил, давил на кожу, проникал глубже, в суставы, в кости.

Я ударила второй рукой.

Он поймал и её.

Теперь мы стояли лицом к лицу. Мои руки в его руках. Шпилька между нами. Его глаза – опасно близко. Я впервые увидела в них сталь и тёмную глубину, похожую на воду под тонким льдом.

– Лучше, – сказал он.

Я попыталась ударить коленом.

Он шагнул ближе.

Движение было небольшим. Последствия – огромными. Моё колено упёрлось в его бедро, потеряло силу. Я оказалась прижата к краю стола. За спиной – дерево. Передо мной – он.

Кольца на столе звякнули.

Шпилька выпала из моих пальцев.

Я дёрнулась за ней.

Он перехватил мою талию.

Не сжал. Не сделал больно. Просто удержал.

Моё тело это заметило.

Предательское, живое, глупое тело.

От холода его ладони дыхание оборвалось где-то под рёбрами. Я почувствовала не один страх. Что-то хуже, потому что в нём не было чистоты. Злость. Жар. Стыд. Желание вырваться. Желание понять, что будет, если не вырываться один лишний вдох.

Я ударила его лбом в подбородок.

Получилось плохо.

Он даже не отступил. Только чуть повернул голову.

– Упрямая.

– Живая.

– Пока.

– Угроза?

– Факт.

Он поднял шпильку со стола, не отпуская меня. Острие оказалось у моего горла. Не коснулось. Замерло у кожи.

– Вот так держат смерть, Мирослава. Без злости. Злость шумит.

Я плюнула ему в лицо.

Тишина.

Плевок попал на скулу, скользнул к углу губ.

Я ждала удара.

Он медленно закрыл глаза.

Открыл.

И рассмеялся.

Тихо. Один раз. Почти беззвучно.

Это было так неожиданно, что я перестала тянуться к свободе.

Он отпустил мою талию. Потом руки. Потом положил шпильку мне на ладонь и загнул мои пальцы вокруг неё.

Каждый палец отдельно.

Медленно.

Как будто учил держать не оружие, а выбор.

– Почему не убили? – спросила я.

Голос вышел хриплым.

– За плевок?

– За попытку.

– Если бы я убивал всех, кто хочет моей смерти, замок стоял бы пустым. А я не люблю пустые залы.

– Ложь.

– Да.

Он не отошёл.

Я тоже.

Это была глупость. Мне надо было отступить, поднять нож, кричать, звать кого угодно, делать что угодно, лишь бы разорвать тонкую нить между его рукой, моей ладонью и шпилькой, которую он вернул.

Вместо этого я спросила:

– Тогда почему?

Он посмотрел на мой рот.

Не долго.

На секунду дольше, чем следовало.

Потом снова в глаза.

– Потому что ты ещё не знаешь, кого пришла убивать.

– Я знаю достаточно.

– Нет. Ты знаешь сказку, написанную людьми, которым выгодно, чтобы ты умерла вместо них.

Мне стало легче вернуться к злости.

– И, конечно, правду знаете только вы.

– Нет. Правду знают мёртвые. Но они плохо говорят.

За окном что-то ударилось в стекло.

Я вздрогнула.

Кощей нет.

На стекле распласталась чёрная птица. Не ворон. Слишком длинный клюв, слишком человеческие пальцы на концах крыльев. Она скреблась, оставляя на стекле белые царапины.

Кощей повернул голову.

Птица замерла.

Он произнёс слово на языке, от которого у меня заболели зубы.

Птица вспыхнула синим пламенем и исчезла.

Запахло палёными перьями.

Я смотрела на стекло.

– Что это было?

– Голод.

– У голода есть крылья?

– У этого – да.

Он отошёл наконец. Воздух между нами вернулся, но не стал прежним. Я всё ещё чувствовала холод его ладони на талии, хотя ткани там было достаточно. Чересчур много. Недостаточно.

Он взял кольца со стола и начал надевать обратно.

– Завтра ты покинешь эти покои.

– Щедро.

– Под присмотром.

– Не сомневалась.

– Будешь жить в северном крыле. Есть в моём зале. Ходить по замку, куда позволено. В южное крыло – с Лисавкой. В нижние чертоги – никогда.

– Там лежит правда?

– Там лежит то, что ест правду первым.

– Вы всё говорите так, будто мне должно стать страшно.

Он застегнул браслет.

Руны на его запястье погасли.

– Мне не нужно, чтобы ты боялась, Мирослава.

– А что нужно?

Он подошёл к двери.

У самого порога остановился.

– Чтобы в следующий раз ты била левой рукой.

Дверь открылась.

В коридоре стояла Лисавка с видом существа, которое слушало всё и не собиралось краснеть из-за приличий.

Кощей вышел.

Перед тем как дверь закрылась, он сказал:

– И не целься в сердце. Я к нему привык.

Щёлкнул замок.

Я осталась одна.

Шпилька лежала в моей ладони.

Чистая. Сухая. Острая.

Я должна была думать о провале. О новом плане. О том, как найти другой яд, другой путь, другую слабость.

Но я стояла у стола, сжимала бесполезную костяную иглу и чувствовала на талии место, где его рука удержала меня от падения.

Не от удара.

От падения.

От этого становилось труднее дышать.

Я подошла к окну. На стекле осталась одна царапина от мёртвой птицы. Она напоминала тонкую линию на ладони.

За окном белый туман шевелился.

И из него, очень далеко, будто через слой воды, донёсся детский голос:

– Мира…

Я прижалась к стеклу.

– Ладан?

Туман замер.

Потом тихо, тихо, ответил:

– Найди дверь.

Я ударила ладонью по стеклу.

– Ладан!

Ничего.

Только холод.

Только моё отражение.

И в нём, за моим плечом, на долю вдоха – лицо мальчика подо льдом.

Я обернулась.

Комната была пуста.

Но шпилька в моей руке снова стала тёплой.

ГЛАВА 4. ПРАВИЛА ИГРЫ

Утром дверь открылась сама.

Второе оскорбление.

Я не спала.

Сидела в кресле у камина, закутавшись в мех, который пах снегом и дымом, и смотрела, как белый огонь ест поленья без треска.

На столе лежали нож для ниток, шпилька, серебряная ложка, три булавки из подола платья и тонкая косточка из воротника меха.

Всё, чем можно убить человека, если он окажется очень терпеливым и очень глупым.

Кощей не был ни тем ни другим.

Дверь щёлкнула на рассвете. Я подняла нож.

На пороге стояла Лисавка с подносом.

– Если ударишь, завтрак прольётся, – сказала она. – А каша ни в чём не виновата.

– Спорное утверждение.

Она вошла, толкнув дверь бедром.

На подносе были каша с мёдом, горячий травяной взвар, хлеб и маленькая миска с солью. Соль была чёрная.

– Это что?

– Соль.

– Я вижу.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Почему чёрная?

Лисавка поставила поднос на стол и подняла миску к свету.

– Потому что белую здесь едят мёртвые.

Я отодвинула миску.

– Я не мертва.

– Вот потому тебе и чёрная.

Она говорила так уверенно, что спорить с кашей стало унизительно. Я взяла ложку. Серебро в пальцах было холодным. Каша пахла орехами и дымом.

Лисавка смотрела на нож в моей руке.

– Не спала?

– Спала стоя, с открытыми глазами.

– Удобно?

– Привыкаю к местным обычаям.

Она поджала губы. Снова едва улыбка. У этой нечисти была отвратительная привычка нравиться мне против моей воли.

– Государь велел проводить тебя после завтрака.

– Куда?

– К себе.

Ложка остановилась.

– Зачем?

– Если бы он хотел, чтобы я знала, сказал бы. Если бы хотел, чтобы ты знала, пришёл бы сам. Значит, хочет посмотреть, как ты будешь злиться по дороге.

– Он просчитался. Я не буду злиться.

Лисавка посмотрела на нож, на булавки, на косточку.

– Конечно.

Я поела.

Не потому, что он велел. Потому что после ночи без сна руки дрожали, а гордость плохо держит клинок, когда тело голодно. Каша оказалась хорошей. Это тоже злило.

Лисавка принесла другое платье. Тёмно-зелёное, плотнее вчерашнего, с длинными рукавами и высоким поясом. В нём можно было спрятать нож. Маленький. Плоский. Если очень постараться.

– Он разрешил?

– Он выбрал.

– Заботливо.

– Практично. Если ты будешь всё время думать о голых плечах, ты хуже слушаешь.

Я замерла.

Лисавка стянула ленту на моей спине.

– Не я сказала.

– Он?

– Он умеет замечать неудобные вещи.

Я смотрела в чёрное ледяное зеркало. Отражение снова запаздывало. На шее виднелся слабый след от моей же шпильки – там, где Кощей остановил острие. Не рана. Память кожи.

Я закрыла ворот выше.

Лисавка вплела шпильку в волосы. На этот раз не стала делать вид, что не знает, зачем она там.

– Яд нужен новый, – сказала она.

Я повернула голову.

– У тебя есть?

– У меня есть здравый смысл. Это сильнее яда, но реже используется.

– Не морочь.

– В замке есть аптекарская. Есть кладовая костяной пыли. Есть старая башня, где сушат травы, которые лучше не трогать голыми руками. Есть кухня Старухи Соли. Там можно найти всё, если готова потерять палец.

– Почему ты мне говоришь?

Лисавка закрепила последнюю прядь.

– Потому что он велел показать тебе замок.

– Он велел показать мне места, где можно взять яд?

– Он сказал: «Пусть видит достаточно, чтобы не скучать». Я поняла широко.

– Ты не боишься наказания?

– Боюсь. Но скучающая фаворитка страшнее наказания.

Слово снова резануло.

Фаворитка.

Не пленница. Не гостья. Не убийца.

Чужое слово, положенное на моё тело без спроса.

– Не называй меня так.

– Как?

– Фавориткой.

Лисавка посмотрела на меня в зеркале.

– Тогда перестань вести себя так, будто это слово уже укусило.

Я встала.

– Веди.

Коридоры северного крыла отличались от тех, по которым меня вели вчера. Здесь стены были не прозрачные, а матовые, с вмерзшими в них травами, монетами, костями, маленькими письмами, свёрнутыми в трубочки. В каждом письме, наверное, была просьба. Или проклятие. Иногда это одно и то же.

На повороте стоял страж без лица. Под шлемом не было головы. Только серый дым.

Я остановилась.

Страж повернул пустой шлем ко мне.

– Не пугайся, – сказала Лисавка. – Это Сом.

– Он мёртв?

– По настроению.

– У него нет головы.

– Зато он хорошо слушает.

Сом поднял руку втяжёлой перчатке и указал на мою шпильку.

Я коснулась волос.

– Что?

Лисавка перевела:

– Говорит, держишь плохо. Выпадет.

– Он это сказал?

– Он молчал осуждающе.

Страж опустил руку.

Мы пошли дальше. Лестница вывела нас к галерее, откуда был виден внутренний двор. Девочка с чёрными глазами снова сидела у колодца. Теперь она кормила белого волка чем-то из ладони.

Волк был размером с пони.

Его пасть раскрывалась слишком широко.

– Кто она?

– Неждана.

– Человек?

– Когда родилась – была.

– А теперь?

Лисавка пожала плечом.

– Здесь никто не остаётся тем, кем вошёл.

Я не стала спрашивать, кем стану сама.

Некоторые вопросы лучше не открывать.

У дверей в западную башню нас ждал Воронец.

Я поняла, что это он, потому что он был похож на человека, которого нарисовали углём и забыли раскрасить. Чёрные волосы, чёрная одежда, чёрные глаза без блеска. Кожа серая. В руках – связка ключей, но все ключи были без зубцов.

– Княжна, – сказал он.

Голос у него был сухим, как крыло мёртвой птицы.

– Я не княжна.

– Здесь титулы решает не кровь.

– А что?

– То, кто за вами охотится.

Лисавка фыркнула.

– Воронец любит быть мрачным до обеда. Не обращай внимания.

Он не посмотрел на неё.

– Государь ждёт.

– Где?

Воронец указал на лестницу вниз.

Лисавка остановилась.

– Мне туда нельзя.

– Почему?

– Потому что я слишком умная.

Воронец протянул мне руку.

Я не взяла.

Он не обиделся. Просто повернулся и пошёл первым.

Лестница вниз была узкой. Стены покрывали те же знаки иглы и круга. Чем ниже мы спускались, тем теплее становился воздух. Неправильно. В ледяном замке подземелья должны быть холоднее. Здесь же пахло воском, старой бумагой и железом.

Воронец остановился перед дверью из тёмного дерева.

Дерева.

Живого когда-то. Дорогого. В этом месте оно выглядело страннее золота.

– Входи, – сказал он.

– А ты?

– Я не люблю, когда меня разбирают на пепел.

Дверь открылась.

За ней был кабинет.

Большой. Тихий. С полками от пола до потолка, картами на стенах, письменным столом у камина и окном, за которым не было двора. Там лежала равнина, белая до края мира. На равнине, под слоем льда, темнели крыши.

Я сделала шаг.

Дверь закрылась за спиной.

Кощей стоял у карты.

Сегодня он был в сером. Это не смягчало его. Серый на нём выглядел как пепел после пожара, который никто не видел, но все ещё чувствовали запах.

– Выспалась? – спросил он.

– Превосходно. Ваш замок кричал только дважды, стекло показывало мёртвого мальчика, а дверь открылась без моего разрешения. Почти как дома.

Он повернулся.

– Мёртвого мальчика?

Я прикусила язык.

Поздно.

Его взгляд стал резче.

– Где?

– В окне.

– Что он сказал?

– Ничего.

– Мирослава.

Мне не понравилось, как он произнёс имя. Не властно. Тревожно.

– Он сказал найти дверь.

Кощей молчал.

Потом подошёл к столу и коснулся маленького колокольчика. Звука не было, но за дверью что-то шевельнулось.