Развод в 58. Обманутая семья

Странно, но сейчас я все еще не плачу и не чувствую себя разбитой. Скорее, я ощущаю себя на каком-то перепутье. Будто сейчас мне надо решить в какую сторону двигаться, и чем та или иная сторона будет наполнена. Возможно, будь я моложе, я бы непременно громко отпраздновала развод и рассчитывала еще на то, что моя жизнь вполне еще получит второй шанс на любовь. Но в мои годы, я могу только развлекать себя и думать о себе. Дети взрослые, Лада, конечно, все равно периодически попадает под контроль, но уже не в такой степени.

Когда мысль останавливается на детях, то думаю о Камилле, которая явно тоже переживает, но не дергает, потому что знает, что пока бесполезно. Беру телефон и набираю дочь.

— Камилла, привет, дорогая, — стараюсь звучать не вяло, но от старшей дочери едва ли что-то скроешь.

— Что с голосом, мам, привет, — тут же без предисловий говорит она: — Слава! Перестань! Я кому сказала… — слышу как она воспитывает сына и усмехаюсь, мальчишки, конечно, у нас растут своенравные.

Надо бы съездить к ним на пару дней, или пусть мне привезут детей, сами ребята хоть отдохнут немного.

— Я поговорила с Ладой… — озвучиваю, а Камилла тем временем, видимо, уходит куда-то подальше от места боевых действий сыновей: — И с отцом.

— И? — в ее тоне уже скепсис, и я знаю, что ей будет очень сложно держать нейтралитет: — Он изменял, да? — говорит она тут же.

— Да, Лада видела его с женщиной дважды. — признаюсь я, а дочь на том проводе с ощутимой тяжестью замолкает.

— Так, что будем делать? — не выдавая эмоций, моя дочь включает собранность.

Это вызывает у меня улыбку. Потому что я снова убеждаюсь в своих словах. Обе дочери мне помогут, я не останусь одна, у меня невероятной силы поддержка.

— Ты его выгнала? — тут же следом спрашивает Камилла.

— Да, но он еще здесь. Еще…Я хочу пойти репетитором, — делюсь мыслью с дочерью.

Если признаться, она уже давно крутится в моей голове. Просто болезнь забрала много сил и времени, и вот уже как несколько месяцев, в целом, я могу вести несколько занятий в неделю. Дальше, если потребуется, уже можно увеличить нагрузку.

— Так, мам, давай с врачом посоветуемся, и от этого будем исходить, ладно?

— Ками, — мягко торможу своего ребенка, ее опека бывает уходит за черту.

— Ладно, — исправляется она, потому что разговор на эту тему у нас уже был: — Ладка может создать тебе страничку, и там посмотрите, как пойдет спрос. Только на старте хотя бы не бери по пятнадцать учеников, прошу.

Тихо смеюсь на ее слова, но обещаю, что не буду. Мне и самой нужно вернуться в строй после длительного перерыва.

— А что касается отца, я завтра к нему заеду в посольство, поговорю, — решительно заявляет дочь: — Уж простите, но промолчать на это я не смогу. Даже если вам хочется все мирно и тихо решить.

— Сомневаюсь, что тихо получится, твой отец так не сможет.

— Я просто не понимаю, почему, мам?! — сокрушается Камилла, а я смотрю будто сквозь себя в отражении.

— Захотелось остроты? Надоела вечно больная и слабая жена? Жизнь перестала играть красками… я не знаю, дочка. — выдыхаю, поджав губы.

— Ладно, ма, все, не переживай. Я завтра заеду, хорошо? — отвечаю дочери, что буду ее ждать, и откладываю телефон.

— Это действительно сложно, когда твоя жена постоянно на грани жизни и смерти, Вера, — как только я кладу телефон, слышу голос Глеба.

Оборачиваюсь — и замираю. Он стоит в дверном проеме спальни, засунув руки в карманы брюк. Его взгляд пристальный, тяжелый, будто он пытается прожечь во мне дыру. В полумраке комнаты тень ложится на его лицо, делая выражение еще более мрачным.

— Особенно, когда ты ее любишь, — добавляет он глухо, а я чуть выше приподнимаю подбородок, не позволяя себе ни дрогнуть, ни отвернуться.

— Любимым не лгут, Глеб. И не предают, — говорю ровным голосом, хотя внутри все бурлит.

Он молчит, сжимает губы в тонкую линию.

— Я уже сказал, — наконец бросает он, не собираясь уступать.

Я медленно качаю головой и, чуть склонив ее набок, смотрю на него уже без злости. Скорее с... презрительным сочувствием.

— Глеб, — тяну я, пристально изучая его лицо, — сколько еще ты будешь извращать факты? Если ты хоть немного уважаешь свою семью, перестань уже лгать. Наберись смелости признаться и принять последствия своих поступков. Никогда бы не подумала, что ты можешь быть настолько… жалким.

Он резко сжимает челюсти, его скулы ходят ходуном. Глаза вспыхивают чем-то неясным — злостью, уязвленной гордостью? На секунду мне кажется, что он что-то скажет. Но вместо этого он коротко кивает, разворачивается и молча идет в гардеробную.

Я провожаю его взглядом, прищуриваясь, недоумевая, в чем подвох.

— Что ты делаешь?! — встаю с пуфа, когда вижу, как он снимает пиджак на ходу, развязывает галстук.

Глеб оставляет дверь открытой, а сам уже неспешно расстегивает пуговицы рубашки. Его движения уверенные, будто и не было между нами только что этого разговора.

— Переодеваюсь. А что я обычно делаю по возвращении домой? — его голос спокоен, даже немного насмешлив.

Я смотрю на него, как на сумасшедшего.

— Я сказала тебе, что отпускаю тебя, — чеканю каждое слово, чувствуя, как внутри разрастается буря, как злость скручивается в плотный ком, грозящий разорваться в ураган.

Глеб спокойно стягивает рубашку, остается в майке, затем достает из шкафа домашний комплект.

— А я тебе говорю, что не уйду, Вера. Ты моя жена, и это неизменный факт.

Его голос звучит твердо, но не громко. Просто — как данность. Как что-то, что высечено в камне, что не подлежит обсуждению.

И от этого мне становится еще страшнее.

Глава 11. Вера

Глеб молча выходит из спальни, направляется на кухню. Его шаги тяжелые, уверенные, будто никакого разговора о предательстве не было. Он открывает шкафчик, достает бутылку коньяка, наливает себе полный бокал и с тихим стуком ставит его на стол. Затем берет пульт и включает телевизор, усаживаясь в кресло, как будто это обычный вечер.

Я стою в дверях, наблюдаю за ним. Он действительно собирается просто так продолжить свою жизнь? Без объяснений, без сожалений? В груди медленно закипает гнев. Я делаю шаг вперед.

— Кто она? — мой голос звучит ровно, но внутри все кипит.

Глеб не сразу реагирует. Он делает глоток, словно оттягивая момент, затем лениво поворачивает голову в мою сторону.

— Вера, зачем это тебе? — его голос звучит устало, но в нем нет ни капли раскаяния.

— Как ее зовут? Как давно ты с ней? — я делаю еще один шаг вглубь кухни.

Он моргает, как будто действительно считает эти вопросы ненужными. Как будто измена — это просто незначительный эпизод.

— Вера, эта информация не нужна.

— Кому не нужна?

— Тебе. — Он делает новый глоток коньяка. — Я поставлю точку в ближайшее время.

Я смотрю на него, пытаясь найти в его лице хоть тень сожаления. Но его выражение остается таким же спокойным. Спокойным до отвращения.

— То есть ты еще с ней, да? — голос мой дрожит, но не от слабости, а от ярости.

Глеб снова смотрит на экран телевизора, отмахивается:

— Перестань донимать меня глупыми расспросами. В шестьдесят лет семьи не рушат. Я остаюсь. Мне жаль, что ты так узнала. Жаль, что я не успел закончить до того, как ты узнала. Но разводиться, Верунь, мы не станем. Никому это не нужно.

Мои пальцы сжимаются в кулаки. Костяшки белеют.

Ему жаль, что я узнала… Как мерзко и болезненно эти слова режут по сердцу. Ему не жаль, что он предал. Жаль, что тайна стала явью.

Страшно.

— А если я уйду?

Глеб усмехается.

— Манипуляция не удалась, Вера. Ты никуда не уйдешь.

Он берет бокал, допивает оставшийся коньяк и выключает телевизор. Затем медленно встает и выходит из кухни, будто этот разговор его даже не затронул.

Я остаюсь стоять в темноте. Слышу его ровные шаги в спальне. Он спокоен. Он уверен, что мне некуда идти. Что я останусь. Приму это. Проглочу.

Но он ошибается.

Я медленно подхожу к шкафу, открываю дверцу и достаю дорожную сумку. Все движения четкие, выверенные. Я складываю в нее вещи — только самое необходимое. Несколько комплектов одежды, документы, телефон, кошелек. Сверху кладу теплый кардиган.

В комнате тихо. Только приглушенные звуки ночи за окном. Глеб даже не шевелится. Он не слышит, или делает вид, что не слышит.

Я беру ключи от машины, еще раз оглядываю комнату. В голове странная пустота. Я думала, что буду рыдать. Кричать. Бить посуду. Но нет. Я просто… ухожу.

Выходя в коридор, я ступаю осторожно, не задевая ничего. Спускаюсь вниз, прохожу мимо гостиной. Этот дом больше не мой. Он стал чужим в тот момент, когда в него вошла ложь.

Открываю входную дверь, выхожу в холодную ночь.

Вдох. Выдох.

Я завожу машину. Фары выхватывают из темноты аллею перед домом. Уезжая, я даже не оглядываюсь.

Пишу Ками, что еду к ней и извиняюсь, что так поздно. Дочь тут же отвечает, что ждет, и чтобы я была аккуратнее на дороге.

Улыбаюсь заботе старшей дочери, но горечь от холода мужа никуда не уходит. Это не мой Глеб. Я этого мужчину не знаю.

Мой Глеб тоже не самый эмоциональный человек, но он заботливый и добрый. А этот… Урод. Либо та женщина так на него действует, что смешно. Либо я жила в иллюзиях, что страшно.

Глава 12. Глеб

Когда ночью она ушла, я был готов. Дать время, немного позволить ей остыть, и самому подумать. К тому же, Вере некуда идти, кроме как к нашей старшей дочери и внукам.

Но свою позицию я озвучил четко, мы не разведемся. Я не допущу. Несмотря на то, что ощущаю груз вины от того, как это все вскрылось, все еще думаю, что Лада поступила неправильно. Во-первых, она не должна была лезть. Во-вторых, я бы урегулировал, черт возьми.

— Глеб Петрович, — слышу секретаря в громкоговорителе: — Просили напомнить, у вас через двадцать минут встреча.

— Спасибо, Полина.

Отвечаю, собирая нужные бумаги со стола, и складываю в папку. Семейный раздрай вносит свои коррективы, и снова я пробегаюсь по повестке дня. Надо взять несколько дней, а то толку никакого от такой работы.

Однако, когда я уже собираюсь выдвинуться в сторону нашего конференц-зала, то слышу какую-то ругань.

— Пропустите! — узнаю голос Камиллы и глубоко вдыхаю: — Он знает, что я приду!

Двери распахиваются и в них останавливаются явно не спокойная дочь и растерянная Полина.

— Камилла, что за скандал? — многозначительно глядя на нее, озвучиваю: — Спасибо, Полиночка, предложите нашему гостю кофе, пока я подойду.

Она все еще находясь в замешательстве, кивает, но скрывается, закрывая дверь.

А вот Камилла тем временем скрещивает руки на груди и качает головой.

— С Полиночкой тоже спишь? — кивает она в сторону двери с ощутимой издевкой.

— Камилла! — повышаю голос, ставя кулак на стол: — Прекрати!

— А почему? Тебе значит можно вести себя как последний подлец, отец, а мы должны слушаться? Если ты забыл, я давно от тебя не завишу и не собираюсь даже делать вид. — прямо и грубо озвучивает она.

И в этом вся Камилла. Часть тех черт, которые она забрала от меня и Веры, а вторая часть, которые привила себе сама.

— Как давно? — спрашивает она резко, с вызовом глядя на меня.

— Тебя это все не касается, и Лады тоже. — жестко отрезаю.

— А-а-а, то есть тот факт, что сестра видела, тебя совершенно не останавливает от лжи, так?! — дочка усмехается, и я вижу в ее глазах даже не разочарование, нет, а неверие.

Прикрываю глаза, не представляя, как эту ситуацию исправить. Что сделать,чтобы вернуться в тот день, и все изменить.

Черт.

— Камилла, я считаю, что сейчас нам всем стоит снизить градус, чтобы не допустить ухудшения маминого здоровья, — замечаю, как глаза дочери буквально вспыхивают, и она делает шаг ближе.

— Когда ты ходил налево, ты думал о ее здоровье?!

— Да! — взрываюсь рыком в ответ, оставляя удар на дереве стола: — Думал, мать вашу! Всегда! Каждую чертову секунду! — выдыхаю, швыряя папку с документами подальше.

Но дочь не понимает меня. Я вижу в ее глазах уверенное осуждение и боль. И да, согласен. Но есть но, потому что есть еще моя сторона. Только никто не хочет видеть ее.

— Так, — спустя паузу озвучиваю, приводя хотя бы дыхание в норму: — У меня сейчас встреча, мне нужно идти. С мамой все в порядке?

— Да, — кивает она с нежеланием отвечать.

— Мы поговорим, но для начала надо успокоить эмоции.

— Ответь на один вопрос, — вдруг говорит она, со скепсисом глядя на меня: — Ты был готов оставить маму?

Всматриваюсь в лицо дочки, потирая щетину на подбородке, а потом глухо отвечаю.

— Нет, Камилла. Не был и не буду.

Она никак не реагирует, принимая мой ответ, и жесткости ее взгляд не теряет.

— Я помогла ей подать электронное заявление на развод, просто, чтобы ты знал, — говорит она будто между делом, а затем, медленными шагами выходит из кабинета, оставляя меня одного.

Глава 13. Вера

Я остаюсь одна в доме Камиллы. Тишина тягучая, наполненная чем-то неопределённым, но мне в ней спокойно. Ее муж уехал на работу, дочь повезла детей на кружки, и теперь я предоставлена самой себе.

Решаю приготовить обед. Так проще не думать. Достаю из холодильника продукты, привычно нарезаю овощи. Вода в кастрюле закипает, пар поднимается к потолку. Кухня уютная, наполненная запахами, но я ощущаю внутри пустоту.

Звонок в дверь звучит слишком неожиданно, от испуга я роняю ножик на пол. Опускаюсь аккуратно вниз, поднимаю его с пола.

Ввытираю руки о полотенце и направляюсь к прихожей. В глазок не смотрю, просто поворачиваю ручку и открываю дверь.

Передо мной стоит Глеб.

С букетом. Смешным, нелепым, неуместным. Он держит его уверенно, будто этим жестом может перечеркнуть всё, что произошло.

— Верунь, ну всё, хватит, — его голос тёплый, с лёгкой усмешкой, словно между нами всего лишь небольшая ссора. — Поругались и ладно. Собирайся, поедем домой.

Я медленно моргаю, ощущая, как холод ползёт по позвоночнику. Как он смеет? После всего, что произошло, после лжи, боли, предательства — он думает, что я просто забуду?

— Домой? — пересчитываю в голове секунды, удерживая враждебность в себе. — Глеб, ты серьёзно?

Он вздыхает, переступает с ноги на ногу.

— Конечно, серьёзно. Ну, наговорили друг другу глупостей, ну, ты погорячилась. Всё, хватит. Верунь, поехали.

— Я не собираюсь возвращаться, — спокойно, но твёрдо произношу я.

Лицо Глеба меняется. Он выпрямляется, глаза темнеют.

— Ты же понимаешь, что развод — это глупость? — его голос становится резче, нетерпеливее. — Я тебе говорил, что точку с той женщиной поставлю. Всё кончено. Я обещал.

— Не в этом дело, Глеб, — я устало прикрываю глаза. — Я не могу простить. Я не могу забыть. Мне больно. Слишком больно.

Он сжимает букет так, что стебли трещат в его пальцах. Гнев расползается по его лицу, он делает шаг ко мне.

— Больно? Больно ей, видите ли! — вдруг рычит он, и я вздрагиваю от силы его голоса. — А мне, думаешь, не больно? Думаешь, я не мучаюсь?! Я же мужик, Вера! У меня всё ещё стоит, понимаешь?! Мне нужен секс, он для меня важен! И что, по-твоему, я должен был делать?

Его слова — как пощёчина. Я моргаю, ощущая, как в глазах жжёт. В груди что-то ломается.

— Тогда скажи мне, Глеб, — мой голос дрожит, но я выдерживаю его взгляд. — Почему ты не хотел интима со мной? Я ведь всегда следила за собой. Ты знаешь это.

Он хмурится. Дышит тяжело, как после забега. Грудная клетка поднимается то вверх, то вниз.

— После болезни… Я боялся тебя трогать, понимаешь? — он произносит это почти шёпотом. — Боялся тревожить. Боялся, что сделаю тебе больно.

Я смахиваю слёзы. Глухо смеюсь.

— Ты не хотел тревожить меня? Но при этом ты не боялся изменить? Не боялся разрушить семью?

Он молчит.

Я делаю шаг назад, закрывая дверь перед его лицом.

Замок щёлкает. Глеб остаётся за порогом.

И я впервые за долгое время чувствую, что сделала правильный выбор.

Глава 14. Глеб

Это слишком неожиданно. Приезд Алисы выбивает почву из-под ног, она не частый гость в России, но все же периодически сюда приезжает. Конечно, мы виделись в Москве не один раз, но я старался делать это крайне осторожно.

Не вышло.

Сейчас же, отчасти, наверно и хорошо, что она приехала. Поставлю точку, объясню все ей, она же умная женщина, поймет.

Мне скандалы не нужны, развод тем более. А с Верой… Да, простит она, куда денется. Столько лет вместе, это смешно разводиться. Не вижу в этом смысла, да и не хочу отпускать ее. Мне всегда спокойно, когда она рядом. Но последние дни необъяснимые качели, дома ужасно пусто и одиноко.

Лада делает вид, что не замечает меня. Я для нее стал тенью, пусть обижается сколько хочет, я отец и я точно не должен перед ней оправдываться. Даже если я был не прав, это не дает ей право вести себя как законченная эгоистка.

Подъезжаю к отелю и паркую машину, оставаться здесь на ночь я не планирую, поэтому когда Алиска назвала номер комнаты, я попросил встретиться внизу в баре. Она, конечно, переспросила, почему я не могу подняться…

Сразу замечаю ее. Она сидит у барной стойки, что-то печатает на своем планшете и изящными длинными пальцами держит бокал с красным вином за тонкую ножку. Идеально длинные ноги выглядываю из-под юбки каранда, а выпуклая грудь прячется под шелковой рубашкой.

Член болезненно дергается, но я тут же пытаюсь совладать с собой. Доктор говорит, что это редкость, что у меня еще есть силы и желание, несмотря на такое количество стресса и возраст. Но факт остается фактом. Пока стоит. И крепко.

— Глеб, — она поворачивает голову в мою сторону, на лице широкая улыбка и счастливые глаза. Подхожу к ней ближе, оставляя короткий поцелуй на щеке, она же на моей скуле оставляет след от помады, тут же стирая его большим пальцем. Пытается заглянуть мне в глаза и найти губы, но я обхожу со спины и сажусь рядом, — Что происходит?

Алиса разворачивается на барном стуле и садится в полоборота. Стучу пальцами по барной стойке, заказываю себе стакан воды и американо, сжимаю плотно губы.

— Так, — она резко вскидывает ладони вверх, — Мне не нравится начало нашей встречи, Глеб. У меня сейчас от тревоги тахикардия начнется. Не нужно так. Что случилось?

Ее рука резко хватается за бокал, и Алиса делает жадный глоток.

— Ты очень классная и достойная женщина, — начинаю банально, — И дело не в тебе…

— Черт! — выругивается, — Не смей меня бросать? Слышишь, Рудаков? Только попробуй! Я люблю тебя! Впервые за свои тридцать восемь я кого-то чертовски сильно люблю. Что ты там себе напридумывал? Из-за разницы в возрасте? Да ты лучший любовник из всех, что у меня были. Даже рядом с этими сорокалетними инфантилами не стоишь. Глебушка, — ее голос дрогает, — Не бросай.

Алиса цепляется ладонью за мою руку, и мне становится ужасно жалко ее. Она ведь и правда классная. Умная, красивая, веселая. Но я не думал, что полюбит меня…

— Есть кое-что, о чем я соврал.

Потираю рукой подбородок, тяжело говорить правду, но так правильно. Она тоже молчит и ждет от меня наконец откровение.

— Я не в разводе. У меня жена и двое взрослых дочерей. И… Я не хочу их терять из-за нашей интрижки.

— Что? — в ее глазах тут же читается шок, на неверяще качает головой, — Интрижка? Боже… Ты говорил, что у нас есть будущее. Разве с интрижкой строят будущее?

— Я был нечестен с тобой, Алис. Прости.

Я медленно поднимаюсь со стула, поправляю брюки, рукой касаюсь ее плеча, несильно сжимая. Еще раз извиняюсь.

— Глеб, нет, — она тормозит меня, заплаканные глаза ловят мой взгляд, — Я согласна. Согласна быть твоей любовницей, даже если ты женат. Только не уходи. Умоляю. Я же люблю тебя…

— Алис, так будет правильно.

— Для кого правильно, м? Для нее?

Я опускаю голову вниз, мне нужно уходить, ничем хорошим это не закончится. Алиска умело водит своими ноготками по моей груди, тянется к лицу, оставляя нежные поцелуи на скуле.

— Пошли, мой хороший. Тебе нужно расслабиться. Ты устал…

Она берет меня за руку, крепко сцепляя наши пальцы.

— Раз уж это наша последняя встреча, подари мне ночь, любимый. Прошу тебя.

Глава 15. Вера

— Мам, передашь мне соль, — Лада улыбается, сидя за обеденным столом вместе с Камиллой и мальчишками.

Максим на работе, поэтому мы втроем обедаем почти женской компанией, не считая беготни неугомонных мальчиков вокруг.

— Держи, доченька, — передаю, а сама утопаю в мыслях.

Я пока не говорила, что их отец приходил сюда, но оставить эти мысли тоже не могу. Почему же он так легко сделал выбор в пользу чужого тела? Потому что там по-другому? Новое? Молодое?

А старая жена, к тому же, после множества процедур выглядела так себе? Но я действительно даже в тот период старалась не сдаваться. Старалась выглядеть хорошо, просила девочек помочь с внешним видом… Я даже помню как на нашу годовщину, которая выпала на сложное и опасное время, я в больничной палате устроила нам романтический вечер.

Вспоминаю сейчас, как он смотрел тогда на меня, и слезы на глаза наворачиваются. Он ведь правда не ожидал увидеть меня в платье, волосы конечно пришлось убрать под платок, но макияж сделал свое дело, спасибо девочкам.

Да, я не спорю, что едва ли смогла бы удовлетворить его в тот момент… Но я ведь уже не та старушка при смерти!

Я уже как год после реабилитации, так почему он упорно продолжает делать из меня немощную больную старуху? И главное, о чем он будто нарочно забывает… Почему связь с этой неизвестной женщиной не прекратилось в тот момент, когда я оказалась дома, когда я обрела тот облик, который имею сейчас? Когда, черт возьми, он говорил, что счастлив, что наша жизнь стала как прежде?!

— Мам, — слышу настороженность в голосе Камиллы: — Что такое?

Они с Ладой переглядываются, замечая стекающую слезу, а мне до того обидно, что и словами не выразить.

— Отец приходил сегодня, — признаюсь я.

Камилла напрягается, Лада опускает глаза в тарелку.

— Что хотел? — жестко звучит старшая дочь: — Извинялся небось?!

Киваю, поджав губы. Конечно, я не раскрою всех интимных подробностей дочерям, просто меня действительно обескуражили его слова.

Он боялся тревожить… То есть он изменил, потому что слишком ценит меня?! Так я должна интерпретировать? Это что, новый вид заботы от Глеба Рудакова? И теперь, он с невозмутимой физиономией говорит, что хотел секса… Да только не хотел меня! Вот основа!

С горечью усмехаюсь собственным мыслям, и буквально хочется позвонить ему и высказать это все, однако, понятное дело, что я не стану делать этого.

Раз он у нас такой сочный мужчина, то пусть со своим стояком идет к той самой даме.

— Цветы принес, — озвучиваю девочкам спустя паузу, за которую мысленно сама себя отчихвостила: — Просил закончить этот театр абсурда.

— Ха, — выдает Камилла, разрезая кусок мяса в тарелке: — Я сказала ему, что ты подала заявление на развод, мама.

Добавляет она, бросая взгляд в меня. Она рассказала, что ездила в посольство. Я не одобряю подобные разговоры на работе, но Ками порой сложно удержать.

— Ты же хотела себе страничку? — встревает Лада нарочито бодрым голосом: — Давай после обеда сделаем? Не будем портить такой прекрасный солнечный день, м?