Развод в 58. Обманутая семья

Сейчас в доме нас всего двое и пора, наконец, поговорить. Надеюсь, что с коньяком он не переусердствовал, потому что, признаться, ждать я больше не могу.

— Веруня, — тянет он немного шальным голосом, а я открывая посудомойку, что только завершила мойку, даже не оборачиваюсь на мужа: — Оставила бы, завтра Лида придет и все, ну…

— Мне не тяжело, — Лида, наша помощница по хозяйству, которая очень выручала семью во время моей реабилитации после операции: — Глеб, присядь пока, я тебе сейчас чая крепкого сделаю.

Указываю за стол, на что мой муж стягивая галстук и вешая его на спинку соседнего стула, с шумом отодвигает стул и садится.

Наливаю чай и ставлю перед ним чайную пару, а сама сажусь напротив.

Я молчу, подперев подбородок рукой. Я жду, когда Глеб соизволит перестать ломать комедию.

Он не обращает внимания на мой испытующий взгляд. Отпивает из чашки, явно обжигая кипятком язык. Сколько лет живем, а это все также неизменно.

— Ну что ты, Вера, уничтожаешь меня своими красивыми глазами? — наконец, реагирует он.

Прикрывает глаза, облокачиваясь на спинку стула, а я смотрю в упор, и уже подсознательно ловлю себя на том, что я не верю ему.

Он не сделал ничего, чтобы снять и отвести подозрения. Он ведь и не отрицал толком факт измены.

Эти доводы приходят так внезапно, как неожиданный гость в доме.

— А что мне еще остается, Глеб? — спрашиваю у него, поджимая губы: — Лада ведь не могла взять это из ниоткуда. Едва ли девушка двадцати четырех лет думает о том верен ли отец ее матери…

Глеб тяжело вздыхает, отворачиваясь в окно.

— Я уже все сказал. Что мне еще сделать? Как тебе доказать? — с такой обреченной усталостью звучат его слова.

— Я не знаю, Глеб, не знаю. Я хочу верить тебе, хочу. Потому что если это правда… — вот тут он концентрируется, в конце концов, будто равнодушно всматривается в меня: — То ты обесценил абсолютно все, что было между нами. Каждый час, день, год ты слил в унитаз в угоду… Я даже не пойму чему, сексу? — качаю головой, и да, возможно сейчас я слишком резка в своих обвинениях, но лицо Глеба транслирует закрытую сдержанную напряженность.

Казалось бы, а что будет чувствовать человек, которого обвиняют в измене. Да только мой супруг должен был бы взбеситься и с чувством говорить, что все это чушь собачья. Однако, этого ведь не происходит.

Реакция на Ладу объяснима присутствием посторонних, но сейчас…?

— Глеб, — нервно усмехаюсь: — Скажи хоть что-то!

Он стеклянным взглядом смотрит будто сквозь меня, но сидит, не шелохнувшись. Проходит минута, другая, а я все жду этих чертовых слов. Даже морально готовлюсь к тому, что сейчас услышу, что эта женщина существует.

Грозовое облако над нами будто даже гремит в преддверии настоящей грозы, но я не позволяю себе раньше времени прятаться.

— Я тут все думал о словах Камиллы, — спустя бесконечную паузу задумчиво начинает он: — Ты разве против пляжного отдыха? Я и на этот год уже забронировал отель в Бодруме.

— Боже! — вскидываю руки, не выдерживая, и не понимая причем здесь вообще это: — Ты хоть понимаешь, что я тебе говорю?! Глеб! Какой Бодрум?!

— Нам же нравилось там, Вер? А Европы эти все, да тошнит от них, сколько там часов в посольствах проведено, туда ж как домой мотаюсь… Благо скоро пенсия, — с недоумением смотрю на него, думая, что либо это коньяк, либо маразм.

— Глеб, — встаю со стула и подхожу к нему: — Ты слышишь меня?! Наша дочь утверждает, что у тебя любовница! — раздражаюсь, но пытаюсь размеренно дышать, хотя по праву хочется взять его за лацканы пиджака и трясти, чтобы услышал.

Проходит буквально секунда, прежде чем на весь дом звучит резкий удар по столу. Подскакиваю на месте от неожиданности и внезапного страха.

— Нет никакой женщины, Вера! — он рычит на весь дом, а я хватаюсь за сердце и шумно сглатываю: — И больше, — он резко отодвигает стул, который издаёт противный звук: — Эту тему я поднимать не намерен! Может ей маршруты мои показывать, чтобы знала где меня проверять?! А?

Он с раздражением дёргано обходит меня, а я обескураженно стою на месте, слушая, как он причитает по мере того, как скрывается из кухни.

— Собственная семья так испоганила праздник, как даже и враг бы не смог…

Глава 7. Глеб

Телефон вибрирует в кармане пиджака, и в груди что-то сжимается. Я понимаю, кто это, и в то же время боюсь, что всё, что скрываю от неё, сейчас станет очевидным.

С неохотой вытаскиваю телефон и, словно в замедленной съемке, вижу её имя на экране. Задумываюсь на секунду, слишком долго, прежде чем решаюсь выйти на веранду. Дверь за мной закрывается с тихим щелчком, и я оказываюсь в этом неуютном вечернем холоде. Всё внутри меня будто замедляется, но мысли, наоборот, мчатся, как сумасшедшие.

Они меня не отпускают — не дают расслабиться, заставляют чувствовать каждую клеточку тела в напряжении.

Стараюсь сосредоточиться, нажимаю на зелёную кнопку вызова.

— Привет, мой хороший, — её голос, такой тёплый и знакомый. На мгновение всё вокруг теряет своё значение, и я просто слушаю её.

— Как твой день?

Я тихо вздыхаю, прикрываю глаза, будто надеясь, что на миг смогу забыть о том, что терзает меня.

— Привет, Алиса. Всё нормально. А ты как?

Она тянет, и я сразу слышу, как усталость пронзают её слова.

— Устала, — ласковый голос мягко дрожит. — Весь день на переговорах. И ещё митинги, баррикады. Париж, как всегда.

— Ты осторожней там, — говорю я, немного хмурясь. — Всё в порядке?

Она выдыхает, и я чувствую, как её голос становится чуть тише, будто она прячется за словами.

— Да, нас вывезли в другое здание. Но всё равно напряжённо. В такие моменты особенно хочется быть рядом с кем-то родным.

Я сжимаю телефон крепче, хотя понимаю, что ей вряд ли это поможет.

Её слова больно задевают. Я давно убеждал себя, что у нас с ней всё легко и свободно, что это просто увлечение. Но теперь я понимаю, что она ждёт от меня большего. И это «большее» я не могу ей дать.

— Как работа? — спрашиваю, пытаясь переключить разговор, хотя внутри чувствую, как тяжело мне даются даже эти слова. Это уже не просто вопрос, а попытка отвлечься от того, что мучает меня.

Алиса мгновенно оживляется. В её голосе появляется энергия, и она начинает рассказывать про новый проект, про сложности, связанные с французами, с которыми почти невозможно найти общий язык. Я слушаю её, ловлю каждое слово, задаю вопросы, комментирую, как всегда. Вроде бы всё по-прежнему: поддержка, интерес, она делится, а я отвечаю. Но в этот момент я ощущаю странную пустоту. Кажется, я совсем не здесь, мои мысли уносят меня далеко. Внутри всё напряжено, будто изнутри кто-то тянет на части. Я чувствую, как тяжело дышать, а мой голос звучит как-то чуждо.

— Кстати, — говорит она после небольшой паузы, и в её голосе я слышу нечто важное, будто она сама почувствовала, что что-то не так. — Сегодня твой день, верно? Круглая дата?

Эти слова, как молния, проходят через меня, и я пытаюсь хоть как-то улыбнуться, но эта слабая улыбка даже меня самого не убеждает.

— Да, всё верно, — отвечаю я, стараясь звучать как можно естественнее, но в голосе всё равно остаётся какая-то тяжесть.

Она замолкает на мгновение, и я слышу, как её дыхание чуть замедляется.

— Почему не сказал? Узнала из уведомления в мессенджере, — её голос принимает шутливый, но чуть уязвимый оттенок. — Поздравляю тебя, любимый.

Это слово… "любимый". Оно будто звучит как болезненный укол. Я прикрываю глаза, пытаясь скрыть всё, что я сейчас чувствую. Тёплое, искреннее и нежное, но в то же время оно заставляет меня чувствовать, как тяжело мне становиться. Это слово как-то слишком много весит.

— Спасибо, Алиса, — отвечаю, и мой голос становится каким-то глухим, как будто я говорю не с ней, а в пустоту.

— Как ты отметил? С кем был? — звучит с искренним интересом, но я чувствую, как она ждёт большего. Она не видит того, что происходит внутри меня, но это ощущение, словно между нами что-то непроходимое, всё равно есть. Я хочу сказать, что был один. Или что вовсе не отмечал. Но вместо этого просто отвечаю.

— Увиделся со старыми друзьями, — говорю я, и пауза в ответ на мои слова становится длинной и тяжёлой.

Она смеётся.

— Должно быть, душевно провёл вечер.

— Да, — соглашаюсь я, но внутри меня всё пусто.

Затишье. Алиса явно что-то хочет сказать, но она как будто раздумывает. В конце концов она спрашивает:

— Глеб… когда ты приедешь?

Я снова делаю паузу. Это первый раз, когда я не хочу поехать к ней. Не потому что не хочу её видеть, а потому, что вдруг понимаю: так больше не будет.

— Не знаю, Алиса. Скоро, но точно сказать не могу.

Она настораживается.

— Что-то случилось?

Провожу рукой по лицу, сжимаю переносицу, пытаясь собраться.

— Нам нужно поговорить. Серьёзно поговорить.

Тишина. Она чувствует, что что-то не так. Алиса понимает, что за такими словами обычно скрывается нечто неприятное.

— О чём? — её голос теперь напряжённый, осторожный.

Я выпрямляюсь, собираясь с силами.

— Давай обсудим это при встрече. Когда ты вернёшься.

— Глеб… — в её голосе уже явное беспокойство. — Это… что-то плохое?

Молчу несколько секунд. Всё, что мне остаётся — сказать ровно:

— Просто дождись нашей встречи, Алиса. Всё объясню.

Она не настаивает, но я чувствую, как её мысли становятся беспокойнее.

— Хорошо, — наконец говорит она, сдержанно. — Буду ждать.

Я отключаю вызов и долго смотрю на тёмный экран телефона. В груди тяжесть. Я сам не уверен, что меня ждёт впереди. Но одно я знаю точно: продолжать эту ложь я больше не могу.

Глава 8. Вера

Уже и не знаю чем себя занять, чтобы только унять беспокойные мысли. Дом в порядке, Лиде указания раздала еще с утра. Сама же провела ревизию в небольшой пристройке к гаражу, потому что там, в основном, все для сада. А так как это моя стихия, я и никого не подпускаю.

Однако, неудавшийся разговор с Глебом не выходит из головы. Как минимум, потому что его реакция с каждой минутой мне кажется кричит все громче и громче о том, что нашей семьи больше нет.

Смотрю на часы, заметив, что Лада уже скоро должна вернуться домой.

Она прошлой ночью написала мне сообщение, что останется у Камиллы. И это еще один повод высказать Глебу все, что я думаю.

В ожидании дочери пытаюсь отвлечься книгой, но едва ли удается сконцентрироваться на том, что читаю.

Поэтому когда звучит хлопок входной двери, я уже двигаюсь в гостиную.

— Лада? — вижу, как она стягивает свой шарф: — Привет, милая.

— Здравствуй , Ма, — говорит она хмуро.

Огонь в ее глазах сейчас окончательно потухший, и мне больно видеть ее такой.

Подхожу к ней ближе и беру за руку.

— Идем, — тяну в сторону гостиной, потому что сейчас идеальное время.

В доме кроме нас никого, а Лида сейчас развлекается в прачечной по моим указаниям.

— А теперь, Лада, расскажи мне все, что знаешь. — сажусь на диван и сажаю дочь рядом с собой.

Она глубоко вздыхает, и прежде чем начать смотрит на свои руки.

— Папа сказал, что это ошибка, — поднимает взгляд на меня, и я вижу в нем, что она не верит, абсолютно: — Но это не так.

Киваю, облизывая губы.

— Хорошо, тогда расскажи мне, и я разберусь во всем, — уверенно говорю, посылая в нее теплую улыбку.

— Однажды я застала его с женщиной, — начинает она медленно: — Она сильно моложе папы, может лет тридцать пять, сорок. Они сидели в обнимку и смеялись. Я еще специально постояла, не сразу ушла. — сжимаю кулак, стараясь слушать дочь с холодным разумом: — Я у него спросила потом, — шокирует она меня дальше: — Он отрицал, сказал, что это вообще все не то, и что подобного больше никогда и не будет, потому что женщина эта партнер и она улетела…

По мере того, как говорит Лада, ощущение, что мои внутренности потихоньку отмирают, как когда-то уже было, только от недуга, а не от действий собственного престарелого мужа.

— Я решила, что может быть и правда накрутила, что там папе приходится делать с этими иностранцами, одному ему известно ведь. Но я же с детства помню, что его работа всегда была непростой. Я отпустила ситуацию, решила даже вам с Ками ничего не рассказывать. А потом… — она сглатывает, и вижу как буквально сцепляет челюсти от нарастающего гнева: — Я снова увидела его, — она на секунду замолкает: — С той же женщиной, мам. — вижу слезы на лице Лады, сама же принимаю информацию с короткими неглубокими вдохами: — Я видела, как она целует его у машины и садится в нее. Это было у здания французского посольства, я как раз хотела заехать к нему, чтобы поговорить по поводу своей поездки с друзьями весной.

Она заканчивает, а я еще некоторое время сижу, не шелохнувшись. Ощущение, что я вдруг провалилась в другую реальность, но даже шевелиться здесь не могу. Будто здесь непригодный воздух для человеческого организма.

— Что он тебе сказал тогда в комнате? — медленно я спрашиваю, глядя, наконец, не сквозь дочь, а на нее.

— Что я все придумала и что мне показалось… — всхлипывает дочь: — Что я делаю только хуже, потому что ты только-только оправилась от болезни, — на последних словах рыдания захватывают ее, и я подсаживаюсь ближе, прижимая ее к себе.

— Ну тише, родная, тише, — глажу ее красивые локоны, хотя сама даже и не скажу, что испытываю.

Шок? Ужас? Боль?

Что я могу чувствовать?

Моему мужу шестьдесят лет. Ни разу за тридцать пять лет брака не было ни малейшего намека… даже какой-то зацепки, что он способен поступить так. Предать и обманывать не только меня… но и, глядя в глаза дочери, лгать, пытаться сыграть своим авторитетом лишь бы не показать свое рыльце в пушку.

Боже. Фу.

— Мам, прости, — плачет дочка, прижимаясь к моей груди: — Я не хотела, чтобы тебе было плохо…

— Лада, дочка, я чувствую себя в порядке, а хуже бы мне было, если бы ты промолчала, — аккуратно приподнимаю ее подбородок: — Я горжусь тобой.

Она кивает и тут же обнимает меня. А я все еще в каком-то ступоре. Словно кто-то нажал на паузу и дальше проигрывать этот сценарий не хочет.

Прикрываю глаза, осознавая масштаб того, что происходит сейчас с моей семьей. Кто бы мог подумать… в шестьдесят. Глеб буквально взорвал мою реальность, признаться.

А еще недавно я помню, как менял мне капельницы и ухаживал в период реабилитации. Но видимо не всегда. Видимо как раз отдыхать он ездил в другое место.

— Ты иди, Лада, я тут еще немного посижу, подумаю, — отпускаю дочь, намекая, что мне необходимо побыть одной.

— Только если что зови, ладно? — киваю с едва уловимой улыбкой, а Лада тихонько исчезает за стенкой.

Как же ты мог, Глеб… Как?

Единственное, что крутится у меня на языке, а когда я слышу, что звучит дверной замок, так и не двигаюсь, замерев на диване неживой статуей.

— Кто-нибудь есть? — громкий голос мужа раздается словно предвестник бури, но я продолжаю недвижимо ждать, когда он меня увидит.

Несколько минут ничего не происходит, я лишь слышу копошение в прихожей. А затем шаги. Тяжелые, вселяющие злость с каждым своим звуком. Ощущение, что сейчас будет вынесен приговор, и ведь, по сути, так оно есть. Он вынес свой приговор мне, сделав это. Теперь настала моя очередь отвечать.

Когда я уже ощущаю его парфюм в зоне гостиной, то тут же слышу.

— Верунь, милая, а ты чего здесь и молчишь? — он оставляет поцелуй в макушку со спинки дивана и только после этого выходит вперед.

Встает передо мной, и теперь я позволяю себе взглянуть в его глаза. Сначала он хмурится, затем теряется и даже голову склоняет. И только после он осознает. Я вижу это по его глазам и тому, как он тут же делает шаг в мою сторону.

Остаюсь невозмутимо сидеть, скрестив руки на груди, и смотреть в это двуличное, подлое и лживое лицо.

Глава 9. Вера

Смотрю в пустоту. В груди — ни боли, ни злости, только усталость. Тягучая, обволакивающая, из-за которой невозможно дышать.

— Глеб, давай не будем делать вид, что я полная дура. — Голос мой ровный, но внутри уже потрескивают искры гнева. — Врать своим близким ради своих корыстных целей — подло. Мне казалось, ты не такой человек. Но, видимо, я действительно была слепа, если так долго не замечала очевидного.

Он резко напрягается, в глазах вспыхивает раздражение. Челюсть сжимается, пальцы на руках чуть подрагивают.

— Ну конечно, эта девчонка опять влезла не в своё дело, — его голос становится резким, почти злым, как лезвие ножа. — Всегда лезет, всегда суёт нос туда, куда не надо! И ты сразу ей поверила? Без разбирательств, без разговоров? Вер, мы с тобой тридцать пять лет вместе! Тридцать пять, а ты готова поверить на слово... ребёнку?

Я медленно встаю. Глубоко вдыхаю. С силой отгоняю от себя усталость, сметаю её, как мусор с дорожки. Отгоняю эмоции, которые, словно хищные птицы, носятся внутри, задевая когтями сердце. Я не дам ему этого удовольствия. Я не покажу слабость.

— Она не ребёнок, Глеб, — мой голос твёрд, но спокоен. — Она взрослая девушка, которая видела тебя с другой. Видела не один раз. И ты хочешь сказать, что мне нужно было что-то проверять? Спрашивать тебя? Ждать, что ты снова солжёшь мне в глаза, как ты это делал… А сколько это уже длится, кстати?

Я вскидываю подбородок, внимательно вглядываясь в его лицо, выискивая признаки раскаяния. Их нет. Только злость. Только страх потерять контроль.

— Мне вот что интересно, — продолжаю я. — Неужели в твоих глазах я такая доверчивая овца, которая заглядывает тебе в рот и ждёт, когда ты положишь туда новую порцию вранья?

Он отступает на шаг, но тут же выпрямляется, натягивает на лицо маску уверенности.

— Не говори чушь! — выплёвывает он. — Ты моя любимая жена… Но, Вера, твоя мягкость сделала с Ладой вот это… Ты не понимаешь! — его голос срывается на крик. — Она разрушила всё! Она вбила клин между нами! Если бы не она, если бы не её проклятый язык... Вер, мы могли бы просто забыть об этом! Забыть и жить дальше! Сколько можно позволять ей вмешиваться?

Горячая волна ярости накрывает меня с головой. За своего ребёнка любая мать готова рвать глотки. Любая любящая мать. А я именно такая. Сейчас вместо лица мужа я вижу только красную тряпку для быка.

— Забудь? — я усмехаюсь, и в этом звуке нет ни капли веселья. — Просто взять и забыть? Какой ты удобный, Глеб. А если бы Лада молчала, сколько бы это продолжалось? Сколько времени ты бы ещё смотрел мне в глаза, клялся в верности, а потом ехал к ней?

Он напрягается ещё сильнее, я слышу, как скрипят его зубы. Он злится. Не на себя. На меня. На Ладу. На то, что кто-то осмелился разрушить его тщательно выстроенную жизнь.

— Чего ты хочешь? — его голос становится глубже, тяжелее. В нём звучит угроза. — Скандала? Развода? Ты хочешь разрушить всё, что у нас было? Тебе почти шестьдесят лет, Вера. Ты хочешь остаться одна? Ты же на пенсии! После болезни! Где ты собираешься брать деньги?

Я медленно качаю головой. Как он просчитался.

Как же он ничего обо мне не понял за все эти годы.

Он думает, что я испугаюсь? Что дрогну? Что отступлю?

Нет, Глеб.

— Ты меня плохо знаешь, если думаешь, что я беспомощна, — говорю я спокойно, но в голосе звучит сталь. — Я востоковед, и у меня всегда была востребованная профессия. Я смогу давать частные уроки по китайскому языку. Ты удивишься, но за это платят очень хорошо.

Я смотрю на него, и вижу, как по лицу пробегает тень раздражения. Он не ожидал этого. Думал, что я начну оправдываться, бояться, умолять его остаться, потому что мне некуда идти.

— И у меня есть дети, — продолжаю я. — Они помогут, если понадобится. Но главное — я помогу себе сама.

Он хмурится, губы сжимаются в тонкую линию. Его бьёт по самолюбию не сам факт того, что я могу остаться без денег, а то, что я не нуждаюсь в нём. Что я не боюсь уйти.

— Значит, так, да? — он цедит сквозь зубы. — Выгнать меня хочешь?

Я смотрю на него спокойно. Его голос звенит напряжением, но я больше не чувствую страха. Только холодную, неизбежную решимость, которая растёт во мне, как ледяной вал. Он пытается представить всё так, будто я его бросаю. Но это он ушёл первым. Я просто ставлю точку.

— Дом остаётся мне, — говорю я твёрдо, чётко выговаривая каждое слово, как приговор. — Всё остаётся мне. Это мой дом, Глеб. Я в него вложила всю свою жизнь. Я не собираюсь делить его с человеком, который меня предал.

Вижу, как у него дёргается щека, как напрягается челюсть. В глазах вспыхивает злость — густая, тёмная, отравляющая. Он ищет слова. Ищет способ надавить на меня. Но он всё понимает.

Тишина между нами тянется, как пропасть. Она чёрная, вязкая, и с каждым мгновением становится глубже. Он пытается придумать, как выкрутиться, как повернуть ситуацию в свою пользу, как снова манипулировать мной.

Но я больше не играю в его игру.

Я делаю шаг к двери, но затем останавливаюсь. Поворачиваюсь к нему, позволяя себе одну-единственную усмешку.

— Отпускаю тебя, Глеб. Но запомни… Если вдруг ты окочуришься под девицей во время секса… Я соскребать тебя не буду, понял? — мой голос ровный, почти ласковый, но от этих слов его передёргивает.

Он сжимает кулаки. Тёмные пятна злости проступают у него под скулами. Но сказать ему нечего.

Теперь он может идти.

Я разворачиваюсь и выхожу из гостиной. Иду медленно, спокойно, но внутри всё дрожит от усталости. От гнева, который я так и не дала себе выплеснуть. От разбитой любви.

Я не жду, что он что-то скажет. Не жду, что он попытается оправдаться или извиниться. Он не из таких. Он будет злиться, будет считать, что я виновата, будет шипеть ядом за спиной, винить Ладу, винить судьбу — кого угодно, только не себя.

Но меня это больше не касается.

Я подхожу к окну, кладу ладонь на холодное стекло. За окном темно. Тёмное небо, редкие фонари, и где-то далеко — чужая жизнь, в которой меня уже нет.

И вдруг я понимаю, что впервые за долгое время чувствую лёгкость.

Она разливается по телу, наполняет грудь воздухом. Я больше не сжимаю кулаки. Не кусаю губы. Не грызу себя изнутри.

Я свободна.

Но вместе с тем…

В груди давящая боль. Тяжёлая, выжженная, пульсирующая.

На сердце рубец после операции.

И на душе такой же.

Боль сковывает, сжимает, заставляет жадно вдохнуть. Я тут же лезу в карман домашнего платья, чтобы найти таблетки. Две. Врач говорил, что иногда можно, если в груди давит от стресса. А сейчас именно такой момент.

Проглатываю горечь пилюль. Жду.

Жду, когда человек, которого я когда-то любила, наконец, уйдёт.

Потому что…

Если честно, то двадцатилетняя девочка во мне, которая когда-то в него поверила, сейчас ужасно хочет рыдать в подушку.

Глава 10. Вера

Таблетки действуют не мгновенно, но быстро. Становится немного легче, правда это только на физическом уровне, а вот что поможет от душевной боли, на это у меня ответа нет.

Знаю, что Глеб еще в доме, я чувствую его присутствие. Даже убеждена, что сейчас он сидит в кабинете, налив себе своего любимого коньяка, и раздумывает… Правда, думать тут совершенно нечего.

Я же сижу в спальне за столом, сняв свои украшения, и рассматривая свое отражение. Уверенность в том, что я знала, что такое наш брак сегодня растаяла, как мороженое. Потому что теперь у меня стойкое ощущение, что наш брак потерян давно…. Не знаю, до болезни или вовремя, но это явно не после… Может быть я просто не хотела видеть очевидного? Не хотела замечать, как он манипулирует и играет чувствами своей семьи… Не хотела чувствовать этот холод в отношениях с Ладой.