После развода. Поздно сожалеть, милый

«Ты скотина!»

«Можно подумать, ты подарок!»

Звон разбитой посуды. Хлопанье дверей. Тишина, которая хуже криков, потому что в ней можно услышать собственное сердцебиение — частое, испуганное.

Я лежу под одеялом и думаю: «Это из-за меня. Наверное, из-за меня. Может, я плохо себя вела? Или это потому, что получила четверку вместо пятерки?»

А вдруг сейчас они придут в мою комнату и начнут кричать на меня? Вдруг скажут, что я плохая дочь? Или... хуже. Вдруг папа уйдет?

Папа почти не обращал на меня внимания. Он приходил с работы уставший, молча ужинал и уходил в свою комнату. Но иногда — совсем редко, в какие-то особенные моменты — он звал меня к себе. Читал вслух, показывал что-то интересное в книге, или включал старый фильм и объяснял, почему он хороший. Эти редкие моменты я ценила больше всего на свете. Запоминала каждое слово, каждый жест, каждую минуту его внимания.

И вот в те страшные вечера, когда родители скандалили, я думала: «Если папа уйдет, то этих моментов больше не будет. Совсем. Никогда».

Чуть повзрослев, осознала что вообще не при чем. Что родители... ну, вот такие они. Темпераментные. Вспыльчивые. Они ругались не из-за меня, а из-за своих взрослых проблем, о которых я даже не знала. Но к тому времени уже твердо решила для себя: у меня все будет по-другому. Я никогда-никогда не буду так скандалить. Не буду бить посуду. Не буду кричать так, что соседи слышат. Не буду причинять боль человеку, которого люблю.

И вот, оказывается, то, что я старалась решать вопросы спокойно, конструктивно, без истерик и драм — это не плюс, а жирнющий минус в глазах мужа. Это недостаток. Но когда мой характер стал недостатком? В какой момент?

Обидно. Так невыносимо обидно, что комок подкатывает к горлу, и я с трудом сглатываю.

Обидно было услышать и то, что у меня нет собственного мнения. Это же совсем не так! Это несправедливо!

У меня есть мнение.

Разве смогла бы я управляться в школе с подростками, если бы у меня не было характера, не было стержня? В девятом классе у меня двадцать восемь учеников, и у каждого второго бушуют гормоны, скачет настроение, каждый день новая драма. Кто-то с кем-то поругался, кто-то в кого-то влюбился, кто-то кого-то обидел. Они проверяют границы, пытаются прощупать, где можно надавить, чтобы учитель сдался.

Если бы я была бесхребетной размазней без собственного мнения, они бы затоптали меня в первую же неделю.

Но я справляюсь. Я держу дисциплину, добиваюсь уважения, не унижая. Я умею быть твердой, оставаясь справедливой.

Это требует характера, и Артем это знает, не может не знать.

В уголках глаз скапливаются слезы обиды, боли и злости. Они жгут, давят, требуют выхода. Я пытаюсь моргнуть, оттолкнуть их, но они все равно прорываются, текут по щекам.

«Восемь лет коту под хвост».

Как у него язык повернулся? Как он мог сказать такое?

Мы ведь были счастливы! По крайней мере, я так думала. Мне казалось, что у нас все хорошо. Что мы команда. Что любим друг друга.

Или счастлива была только я, а Артем притворялся?

Притворялся, когда целовал меня по утрам перед работой. Притворялся, когда говорил комплименты. Притворялся, когда обнимал на ночь. Притворялся, когда мы строили планы на будущее: куда поедем летом, какой ремонт сделаем, какую машину купим и… когда заведем детей.

Я уже давно хотела, но Артем откладывал этот момент, говорил, что дети — огромная ответственность, и нужно крепко встать на ноги, прежде чем рожать. «Дал бог зайку, даст и лужайку» — это не про него. Более того, эта известная фраза бесила его до зубовного скрежета.

Что, если он откладывал этот вопрос, потому что понял, что не хочет видеть меня матерью своих детей? Говорил мне, что ждать осталось недолго, а потом шел к другой. К той, с которой он чувствует себя живым.

Слезы текут сильнее, я уже не пытаюсь их остановить. Опускаюсь на пол прямо посреди кухни, прислоняюсь спиной к шкафу. Обхватываю колени руками и качаюсь взад-вперед, как в детстве под одеялом.

Больно. Так больно, что кажется, внутри что-то разорвалось. Как будто из груди вырвали что-то важное, жизненно необходимое, и теперь там просто дыра. Пустота.

Я не знаю, сколько времени сижу так. Может, пять минут, может, час. Слезы постепенно заканчиваются, остается только тупая, ноющая боль и абсолютная опустошенность.

Наконец заставляю себя подняться. Ноги ватные, голова тяжелая. Иду в ванную, смотрю на свое отражение в зеркале. Красные опухшие глаза, бледное лицо, растрепанные волосы. Чужое лицо.

Умываюсь холодной водой, но это почти не помогает. Возвращаюсь в гостиную, бездумно слоняюсь от комнаты к комнате.

Когда? Когда именно он понял, что я ему не подхожу? Когда встретил ее?

Кто она вообще? Как зовут? Как выглядит? Где они познакомились? Давно ли это длится?

Вопросы роятся в голове, но ответов нет. И, кажется, не будет.

Иду на кухню, машинально убираю со стола нетронутые тарелки, выбрасываю остывшую еду. Мою посуду, вытираю стол. Руки двигаются сами по себе, без участия сознания.

Потом снова возвращаюсь в гостиную. Включаю телевизор, но не слышу, что там говорят. Выключаю. Беру телефон и вижу сообщение от Лены: «Катюш, как ты? Напиши, пожалуйста».

Я смотрю на экран, и пальцы зависают над клавиатурой.

Что написать? «Все хорошо, муж ушел к любовнице»? «Отлично, просто восемь лет коту под хвост»?

Откладываю телефон. Не сейчас. Не могу сейчас ни с кем разговаривать.

Встаю, снова начинаю бродить по квартире. От гостиной к кухне, от кухни к спальне, от спальни обратно в гостиную. По кругу, бесконечно.

Останавливаюсь у окна, смотрю на темную улицу. Редкие прохожие спешат по своим делам, в окнах напротив горит свет. Там живут другие люди, у которых другие жизни. Наверное, у кого-то тоже сейчас рушится мир. А у кого-то все хорошо.

Часы на стене показывают половину первого ночи. Потом два. Потом три.

Я так и брожу по квартире, погруженная в свои мысли, в свою боль. Голова гудит от усталости и слез, глаза слипаются, но заснуть не могу. Каждый раз, когда пытаюсь лечь, перед глазами встает лицо Артема — холодное, злое, чужое. И я снова встаю, снова хожу.

Только когда за окном начинает светать, когда серое зимнее утро медленно разгоняет темноту, я наконец падаю на кровать, не раздеваясь. Проваливаюсь в тяжелый, беспокойный сон, полный обрывков кошмаров.

И тут — какой-то шум.

Я резко открываю глаза. Сознание медленно возвращается, а с ним и память о вчерашнем вечере. Больно. Снова больно.

Шум повторяется.

Я подрываюсь, сажусь на кровати. В спальню входит Артем.

Он в той же одежде, что вчера, только выглядит помятым, не выспавшимся. В руках у него какие-то пакеты.

Наши взгляды встречаются, и меня пробирает холодом. Он смотрит на меня так... так холодно. Как на незнакомого человека. Как на помеху.

— Ты еще здесь? — спрашивает он, хмурясь.

Глава 4. Не изверг

Катя

Я поеживаюсь, будто он плеснул на меня ледяной водой.

— Что? — переспрашиваю, не понимая, о чем он.

Артем не отвечает. Просто проходит мимо меня, будто я пустое место, открывает шкаф и начинает перебирать свои вещи. Достает рубашки, джинсы, складывает их в пакеты, которые принес с собой. Движения четкие, отработанные.

Я сижу на кровати в полном шоке и смотрю на него.

— Конечно, здесь, где еще мне быть, — говорю глухо, с трудом выдавливая из себя слова.

Артем останавливается, поворачивается ко мне.

— Катя, я думал, ты все поняла, — в его тоне слышится нетерпение.

— Что... что я должна была понять? — Голос дрожит, я вцепляюсь пальцами в край одеяла, пытаясь найти хоть какую-то опору.

Он тяжело вздыхает, явно недовольный моей непонятливостью.

— Это моя квартира, куплена до брака, — произносит он медленно, раздельно, как будто говорит с иностранцем, который плохо понимает русский язык. — И я хочу, чтобы ты ее освободила.

Время замирает.

Биение сердца становится таким громким, что оглушает. Оно стучит в ушах, в висках, в горле. Бум. Бум. Бум. Как огромный барабан, заглушающий все остальные звуки.

Что?!

Я смотрю на него, моргаю, пытаясь убедиться, что правильно расслышала. Может, я еще сплю?

Но нет, он стоит передо мной, вполне реальный. И ждет ответа.

— Но куда я пойду? — округляю глаза в полном шоке.

Слова вырываются сами, без участия сознания. Голос звучит как-то тонко, я сама слышу в нем панику и ненавижу себя за это. Но не могу контролировать.

Артем пожимает плечами. Ему явно некомфортен этот разговор, он отворачивается, возвращается к шкафу, говорит из-за спины:

— К родителям или к этой своей подруге, как ее...

— Лена, — автоматически подсказываю я.

— Вот-вот, к Лене.

Он говорит это так буднично, так обыденно. Как будто обсуждает погоду, а не то, что выгоняет меня из дома, в котором я прожила семь лет, в который вложила столько сил, любви и времени!

Это я выбирала сюда каждую мелочь, перебирая десятки вариантов. Это я превратила эту квартиру в дом. В наш дом.

Я смотрю на полку у окна, которую мы вместе собирали. Точнее, он держал детали, а я читала инструкцию и подсказывала, что к чему прикручивать.

Смотрю на торшер в углу, который мы купили в тот дождливый субботний день, когда промокли до нитки, но все равно не пошли домой, а забрели в магазин света. Тогда мы еще не планировали ничего покупать, но увидели этот торшер, и я влюбилась в него сразу. Артем сказал: «Берем», — и мы тащили его под дождем.

Каждая вещь здесь хранит частичку меня. Частичку нас.

И теперь он просто говорит мне уйти. Как будто я здесь чужая.

— Ты же не можешь... — начинаю я, но голос срывается.

Артем резко оборачивается, и в его глазах вспыхивает злой огонь. Тот самый, что я видела вчера. Гнев. Раздражение. Желание поскорее закончить этот неприятный разговор.

— Катя, — припечатывает он, и в голосе звучит такая холодная решимость, что я невольно съеживаюсь. — Мы же уже все решили.

— Мы, — делаю ударение на этом слове, и внутри что-то начинает закипать, — ничего не решали. Решал ты.

Впервые за эти страшные двенадцать часов я чувствую не только боль и шок, но и злость. Она поднимается откуда-то из глубины, горячая, резкая, почти обжигающая.

Артем замирает на секунду, потом усмехается. Криво, неприятно.

— Пусть так, — соглашается он с показным безразличием. — Но раз уж все выяснилось, не вижу никаких причин продолжать и дальше изображать счастливую семью. На развод подам сам. Сегодня же можем съездить к юристу, если хочешь ускорить процесс.

Его тон такой бесстрастный, такой безразличный, будто он говорит о каких-то административных формальностях. Купить молоко. Оплатить коммуналку. Подать на развод. Все в одном ряду. Все одинаково незначительно.

В уголках глаз снова скапливаются слезы, горячие, предательские. Они жгут, давят, требуют выхода. Но я упрямо сжимаю губы, задираю подбородок. Нет. Он их не увидит. Не дам ему этого удовольствия. Не покажу, как больно. Хотя, наверное, уже поздно — он и так все видит.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь собрать осколки себя, склеить их хотя бы временно, чтобы дожить до конца этого разговора.

— Сколько у меня времени? — словно со стороны слышу свой голос.

Он звучит сухо, безжизненно, как у робота.

Артем смотрит на меня оценивающе, и я вижу, как в нем происходит какая-то борьба. Он морщится, отводит взгляд, снова возвращается к пакетам.

— Не надо на меня так смотреть, Катя, — говорит он тише.

В голосе впервые проскальзывает что-то похожее на дискомфорт. Не раскаяние. Не сожаление. Не вина. Просто дискомфорт от неприятной ситуации.

— Я же не изверг, — разводит он руками, — так что даю тебе неделю.

Глава 5. Время пошло

Катя

Я ошарашенно пялюсь на мужа.

Неделю?

Семь дней, чтобы упаковать шесть лет жизни.

Семь дней на то, чтобы перестать быть женой и стать... кем? Бывшей женой. Разведенкой. Женщиной, которую бросили ради другой.

— Неделю, — повторяю я, проверяя, как это слово ощущается на языке.

Горько. Оно ощущается горько.

Артем кивает, явно довольной тем, что я не начала спорить, кричать, умолять. Наверное, он впервые за все время брака готовился к истерике.

«Ни рыба ни мясо», — эхом отзывается в голове.

Может, он прав. Может, со мной действительно что-то не так, раз даже в такой момент я не могу взорваться, не могу закричать, швырнуть в него что-нибудь тяжелое?

Просто сижу в полном оцепенении, не в силах поверить, что он это серьезно.

Артем продолжает складывать вещи в пакеты, и я смотрю на его руки. Те самые руки, которые когда-то держали мои. Которые гладили по волосам, когда мне было плохо. Которые обнимали по ночам.

Теперь эти руки торопливо запихивают рубашки в пакет, стараясь поскорее закончить и уйти отсюда. Подальше от меня.

— Как ее зовут? — вырывается у меня вдруг.

Я не планировала задавать этот вопрос, он вылетел сам, помимо воли. Мне нужно знать. Нужно дать имя той, которая разрушила мою жизнь. Сделать ее реальной, а не просто абстрактной «другой».

Артем замирает. Его спина напрягается, пальцы сжимают футболку, которую он держит. Несколько долгих секунд он молчит, не оборачиваясь.

— Неважно, — говорит наконец.

— Для меня важно, — настаиваю я, и голос звучит тверже, чем я ожидала. — Я хочу знать, как зовут женщину, из-за которой рушится мой брак.

Он резко оборачивается. На лице раздражение вперемешку с чем-то еще. С осторожностью? С напряжением?

— Какая разница, Катя? — бросает он.

Но в его взгляде проскальзывает что-то такое... что-то неуловимое, на мгновение. Беспокойство. Или даже тревога. Как будто он боится моей реакции.

И тут меня пронзает догадка. Холодная и острая, как ледяной укол.

— Я ее знаю?

Лицо Артема мгновенно меняется. Брови сдвигаются, челюсти сжимаются, в глазах вспыхивает гнев.

— Какая разница! — почти кричит он, и я вздрагиваю от резкости его тона. — Это ничего не меняет, понимаешь? Абсолютно ничего!

Его реакция говорит громче любых слов.

Значит, знаю.

Я знаю ее.

Это не просто какая-то незнакомка, которую он встретил случайно. Это кто-то из моего круга. Кто-то, кого я видела. С кем, возможно, разговаривала. Может, даже считала... что? Знакомой? Подругой?

В голове начинают мелькать лица. Коллеги Артема с корпоративов. Жены его друзей. Девушки из нашей компании, с которыми мы иногда выбирались куда-нибудь вместе. Кто? Кто из них?

— Кто она? Я имею право знать.

— Нет у тебя никакого права, — злобно обрывает меня муж. — Мы расстаемся. Все. Остальное тебя не касается.

Он поворачивается спиной, снова возвращается к пакетам. Разговор для него окончен.

Но для меня нет. Я сижу на кровати, и в голове крутится одна мысль: я ее знаю. Может, я даже улыбалась ей. Здоровалась. Болтала о погоде или о работе, не подозревая, что она...

Тошнота подступает к горлу, и я зажимаю рот ладонью.

— Когда уедешь, оставь ключи на полке в прихожей, — бросает Артем, не глядя на меня. — И если есть какие-то твои вещи, которые не успеешь забрать за неделю, я их сложу в коробки и отправлю, куда скажешь.

Его голос звучит деловито, отстраненно. Как будто мы обсуждаем какую-то рабочую задачу, а не конец нашей совместной жизни.

— Я пришлю тебе контакт юриста, — продолжает он. — Хороший специалист, все быстро оформит. Раздел имущества... ну, тут все просто. Квартира моя, машина тоже. У тебя есть своя машина. Общих счетов и кредитов нет. Так что процесс должен пройти гладко.

Гладко. Конечно. Шесть лет брака, и делить, оказывается, нечего.

Потому что я вложилась не в имущество. Я вложилась в отношения. В то, что, как выяснилось, не имеет для Артема никакой ценности.

Муж заканчивает собирать вещи, поднимает пакеты. Тяжело вздыхает, и я слышу в этом вздохе облегчение. Он рад, что самая неприятная часть позади. Что он все сказал, и теперь может уйти.

— Неделя, Катя, — повторяет он, подходя к двери спальни. — Этого более чем достаточно. Время пошло.

Он уходит, а я медленно встаю с кровати. Ноги ватные, в голове пустота. Подхожу к окну, смотрю вниз на заснеженный двор, на редких прохожих, спешащих по своим делам.

Что делать?

Артем, конечно, великодушно предложил переехать к родителям или к Лене, хотя прекрасно знает, что оба варианта невозможны. Мы столько раз обсуждали мою семью, ее семью. Но ему все равно, что я буду делать и куда пойду.

А идти мне… решительно некуда.

«Время пошло», — звучат в голове его слова.

Глава 6. С чистого листа

Катя

Я медленно иду к шкафу, чтобы достать одежду и переодеться. Тело словно налито свинцом — тяжелое, непослушное. Ночь без сна, слезы, шок — все это оставило свой след. Голова раскалывается, глаза горят, а в груди зияет огромная дыра.

Проходя мимо зеркала, бросаю в него взгляд. На меня смотрят красные, опухшие глаза. Лицо бледное, осунувшееся лицо. Волосы торчат в разные стороны.

Я выгляжу так, как чувствую себя — разбитой.

Стаскиваю с себя вчерашнюю одежду, достаю из шкафа джинсы и кофту. Одеваюсь механически, на автопилоте. Руки сами застегивают пуговицы, натягивают ткань. Сознание где-то далеко, погруженное в вату.

Иду на кухню. Мне нужен кофе. Крепкий, горячий, обжигающий. Может, он хоть немного вернет меня к жизни, заставит мозг работать. Потому что нужно действовать, раз у меня всего неделя.

В коридоре натыкаюсь на большую картонную коробку у стены. На ней выведено маркером: «Игрушки». Новогодние игрушки, которые я позавчера достала из кладовки, чтобы мы с Артемом вместе поставили елку и украсили ее.

Это была наша традиция. Мы включали музыку, заваривали глинтвейн и принимались за дело. Артем распутывал гирлянды — это всегда было его задачей, а я развешивала шары, подбирая их по цвету и размеру. Мы пили глинтвейн и строили планы на год. Куда съездим. Что купим. Чего достигнем.

Ложь. Все было ложью.

«Как Новый год встретишь, так его и проведешь», — всплывает в голове известная присказка. Вот Артем и решил встретить его без меня, начать год с чистого листа. С новой женщиной.

Но с кем?

Усилием воли отбрасываю эту мысль. Все равно узнаю рано или поздно: правда всегда всплывает. Кто-то проговорится, или я сама вычислю.

Но сейчас у меня другая задача. Более важная. Более срочная.

Мне нужно найти новое жилье. Потому что ни к родителям, ни к Лене я не поеду. Это просто невозможно.

У Лены с мужем Денисом двухкомнатная квартира. Они живут вдвоем с двумя детьми. Дети спят в одной комнате, Лена с Денисом — в другой. Уже тесно. А еще завтра к ним приезжает сестра Дениса на две недели. Куда там еще одного взрослого человека?

Даже если Лена и согласится меня приютить временно — а она как лучшая подруга наверняка согласится, даже не задумываясь, — я не могу так с ней поступить. Да и какой смысл? Ну, приютит она меня на пару-тройку дней — что дальше? Это не решение. Это временная мера, которая только оттянет неизбежное. Нет, не вариант.

А родители...

Я непроизвольно вздрагиваю при одной мысли о том, чтобы вернуться к ним.

Они живут в однокомнатной квартире, где и им-то тесно, к тому же очень далеко от моей работы. Даже если меня примут, я не смогу там жить — не вынесу ежедневных скандалов, криков, той удушающей атмосферы, от которой сбежала, как только появилась возможность. Ничего хорошего меня там не ждет.

К их обычным ссорам добавятся сетования и обвинения в мой адрес. Я прекрасно представляю, что скажет мама.

«Не смогла удержать мужа! Что ж ты такая непутевая?»

А папа добавит что-то вроде: «Что, будешь теперь до пенсии жить с нами? Давай еще, сорок кошек заведи».

Оно мне надо? Совсем не надо.

Я глубоко вдыхаю, стараясь успокоиться, привести мысли в порядок.

Значит, мне нужно снять квартиру. Срочно. Сегодня-завтра смотреть варианты, созваниваться с собственниками, договариваться о просмотрах, которые надо втиснуть в рабочий график.

Иду к кофемашине, достаю чашку, нажимаю кнопку. Машина урчит, шипит, наполняет кухню ароматом свежемолотого кофе. Обычно этот запах меня бодрит, поднимает настроение. Сейчас я почти ничего не чувствую.

Достаю ноутбук из сумки, ставлю его на стол, открываю. Экран загорается слишком ярким светом, и я щурюсь, убавляя яркость.

Захожу на сайт с объявлениями о сдаче жилья. Ввожу параметры: район — желательно не слишком далеко от школы, где работаю; цена — в пределах разумного, хотя что такое «разумное» для учительницы с моей зарплатой?

Прокручиваю список объявлений. Цифры заставляют меня похолодеть.

С текущими ценами на квартиру на жизнь мне почти ничего не останется, даже с учетом репетиторства. Так, ладно, живут же люди как-то? И я смогу. Возьму еще учеников на репетиторство.

Я беру чашку, делаю глоток. Горячий, горький кофе обжигает язык, но я глотаю, надеясь, что он хоть немного прояснит мозг.

Только открываю следующую страницу сайта в надежде найти что-нибудь подешевле, как в оглушающей тишине квартиры раздается резкий звук входящего сообщения.

На экране светится уведомление из мессенджера. От Артема.

Сердце пропускает удар. Я смотрю на его имя на экране, и внутри все сжимается. Еще вчера это имя вызывало теплые чувства. Сейчас — только боль.

Открываю сообщение.

«Виктор Сергеевич, юрист». Его контакты, телефон, и… все.

Ничего себе, какая скорость!

Как будто муж не может дождаться момента, когда официально оформит развод. Как будто спешит отделаться от меня как можно скорее. Вычеркнуть из жизни. Стереть. Забыть.

Интересно, а что было бы, не расскажи я ему вчера вечером о том, что случилось у Лены? Не начни тот разговор? Продолжил бы изображать счастливого мужа? Как долго?

Год? Два? Дольше?

Продолжил бы пудрить мне мозги?

В глубине души зреет что-то темное и горячее. Формируется в огромный комок, растет, раздувается, наполняется жаром. И вдруг взрывается внутри меня, затапливая все существо.

Концентрированная обида и боль накрывают с головой, острые и жгучие. Я задыхаюсь от них, хватаю ртом воздух. Но они быстро уступают место другому чувству.

Злости.

Отчаянной, всепоглощающей злости.

Такой, что я скриплю зубами. Сжимаю телефон в руке так сильно, что пальцы белеют. Чувствую, как напрягаются мышцы челюстей, как горит лицо.

Восемь лет. Восемь лет я отдала этому человеку. Восемь лет любила, заботилась, верила. Вкладывалась в отношения, в дом, в будущее, которое, как выясняется, существовало только в моей голове.

А он... он просто взял и выбросил все это. Без сожалений. Без угрызений совести.

Что ж.

Я смотрю на экран телефона, на эти сухие, деловые строчки, и вдруг усмехаюсь. Криво, зло, но это настоящая улыбка. Первая за последние двенадцать часов.

Что ж, самое время пустить эту злость в дело.

Глава 7. Свое и чужое

Катя

«Раздел имущества... ну, тут все просто. Квартира моя, машина тоже», — вспыхивают в памяти слова мужа, произнесенные с такой небрежной уверенностью, как будто он говорил о чем-то само собой разумеющемся.

Ишь ты, какой хитренький!

Злость, которая только что проснулась во мне, разгорается еще ярче. Я чувствую, как горячая волна поднимается откуда-то из глубины, затапливает все остальные эмоции.