Техно-пророчество имени П.Р.О.Р.О.К.А

— Прохор Семёнович, — голос низкий, хриплый, с каменной пылью в лёгких. Протягивает руку. Ладонь широкая, мозолистая, пальцы в мелких шрамах. — Гном, пятьсот лет стажа, шахтёр. Можно просто Прохор.

Пожимаю руку. Ладонь твёрдая, горячая, но рукопожатие осторожное — видимо, знает, что людям может быть больно.

— Арина, — киваю я на себя. — Это Марк, мой коллега. А в углу Байт, начальник отдела по жалобам.

Гном прищуривается, разглядывая кота.

— Говорящий?

— Угу, — Байт лениво приоткрывает один глаз. — И занятой. Так что давай по делу, без лирики.

Гном качает головой:

— У нас в шахтах один крот был говорящий. Умный, зараза. Всё норы рыл не туда, путал пласты. Пришлось уволить. Ладно, — он поворачивается ко мне. — Я к вам по делу, девушка. Проблема у меня. Государственной важности.

— Слушаю.

Гном вздыхает. Снимает каску, кладёт на колени. Проводит ладонью по лысине, покрытой мелкими шрамами.

— Пятьсот лет я в шахтах. Пятьсот! Слыхали такое? С пятнадцатого века по двадцатый. Без перерыва. Драгоценные камни, руда, уголь — всё добывал. Вручную. В забоях. Дышал пылью, гробил здоровье, спину гнул. А мне теперь в Пенсионном фонде говорят — стажа нет. Подземные работы, говорят, не учитываются. Это как?

Голос у него дрожит. Не от слабости — от горечи.

— А документы есть?

— Есть.

Гном лезет за пазуху. Долго копается, бормочет что-то под нос. Наконец извлекает свёрнутый пергамент. Разворачивает его на столе, придерживая края корявыми пальцами. Пергамент древний, пожелтевший, с потрескавшимися углами. Но записи читаются чётко. Столбики дат и названий: «1248–1300 — шахта «Старая», добыча руды. 1300–1350 — шахта «Глубокая», добыча драгоценных камней. 1350–1400 — шахта «Чёрная», проходчик».