Садовница для некроманта

Джастин улыбнулся.

— Это ценное качество. Моя мать тоже не могла сидеть на месте, когда видела, что растениям нужна помощь.

Мы немного поработали вместе. Джастин оказался не самым умелым садовником — он путал лопату с тяпкой и полил мандрагоры дважды, за что был вознаграждён недовольным шипением, — но его энтузиазм был искренним. Он рассказывал о каждом растении, называл их по именам (у некоторых были настоящие имена: «Глория», «Старый Ворчун», «Мисс Фиалка»), и в его голосе звучала такая нежность, что я чувствовала себя почти свидетельницей чьей-то личной, очень трогательной тайны.

После обеда он показал мне оранжерею. Она находилась за домом, в отдельном каменном здании, и была… необычной. Стеклянные стены и потолок пропускали много света, но растения внутри были такими, каких я не видела ни в одном ботаническом саду. Здесь росли ночецветы — их горшки стояли на специальных подставках, а сами растения напоминали папоротники с синими прожилками и крошечными бутонами, которые днём были плотно закрыты. Здесь же обитали несколько экземпляров, которых Джастин называл «экспериментальными» и о которых говорил шёпотом, словно они могли его услышать и обидеться.

— Это попытка скрестить обычную розу с мандрагорой, — сказал он, указывая на горшок с растением, которое выглядело как роза, но имело корни, напоминающие человеческие пальцы. — Результат… нестабилен. Иногда он цветёт, иногда плачет. Один раз он спел арию из оперы. Я до сих пор не знаю, откуда он её выучил.

Я смотрела на это чудо ботаники и чувствовала, как моя профессиональная гордость сражается с профессиональным ужасом. С одной стороны, это было гениально. С другой — совершенно безумно.

— Джастин, — спросила я, когда мы вышли из оранжереи, — ваша мать была… необычным человеком?

Он помолчал, глядя на сад.

— Она была гением, — сказал он наконец. — И немного безумной. В хорошем смысле. Она видела мир не так, как все. Для неё каждое растение было личностью, со своим характером, желаниями и страхами. Она разговаривала с ними, спорила, иногда ссорилась. Однажды я застал её за тем, что она читала лекцию кусту крыжовника о важности фотосинтеза. Крыжовник, кстати, после этого стал расти в два раза быстрее.

Я не смогла сдержать улыбки.

— Вы похожи на неё, — сказала я.

Джастин удивлённо поднял бровь.

— Правда?

— Вы разговариваете с розами на латыни. Вы называете растения по именам. Вы написали инструкцию по уходу за ночецветами в тридцать страниц, где на каждой странице есть приписка «пожалуйста, не обижайте растение». Это не похоже на человека, который относится к ним просто как к объектам.

Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, и я вдруг почувствовала, что сказала что-то важное. Что-то, что он, возможно, не слышал от других.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Это… много для меня значит.

Мы вернулись в дом, и Джастин ушёл в лабораторию — у него там, по его словам, «начинался процесс, который нельзя прерывать». Я поднялась к себе, приняла душ (общая ванная оказалась чистой, но полной странных флаконов с надписями вроде «шампунь для шерсти» и «кондиционер для костей»), переоделась и села за стол, чтобы записать наблюдения за день.

К девяти вечера я закончила. За окном темнело, шторы были задернуты, камин — затоплен. Я надела пижаму, забралась в кровать с инструкцией по уходу за ночецветами (мне предстояло изучить ещё раздел о размножении) и приготовилась к очередной ночи взаперти.

Но в этот раз я была спокойнее. Я знала, что внизу — Вольфганг, Бонифаций и призраки. Я знала, что они не опасны. Я знала, что Джастин где-то рядом, в своей лаборатории, и что он, возможно, тоже работает допоздна, потому что ночь — лучшее время для некромантии. Или для того, чтобы догнать то, что не успел сделать днём.

Я знала, что после десяти дом оживёт. И я была к этому готова.

Или мне так казалось.

***

Часы пробили десять. Свет в коридоре погас — я уже привыкла к этому и даже не вздрогнула. Камин горел ровно, отбрасывая на стены танцующие тени. Я устроилась поудобнее, подоткнула одеяло и приготовилась слушать.

Внизу раздались привычные звуки. Шаги Вольфганга — тяжёлые, размеренные. Звон посуды — Бонифаций начинал готовить ужин для «ночной смены». Голоса призраков — они сегодня спорили о чём-то с особым азартом, и я разобрала слово «метафора».

Я улыбнулась в темноту. Это было почти уютно. Как если бы ты живёшь в квартире над пекарней — снизу всегда есть жизнь, запахи, звуки, и это не пугает, а, наоборот, успокаивает. Ты не одна. Ты часть чего-то большего, даже если пока не участвуешь в этом.

Я уже начала засыпать, когда произошло то, что заставило меня открыть глаза.

Часы на каминной полке показывали 22:15.

И в этот момент под моей дверью раздалось шарканье.

Я замерла. Шарканье было странным — не похожим на шаги Вольфганга. Тот ходил уверенно, тяжело, с расстановкой. Это же было… неловким. Кто-то словно волочил ноги, спотыкался, задевал пол.

А потом раздался звон.

Звон посуды. Громкий, резкий, с металлическим отзвуком, как если бы упала целая стопка тарелок. И вслед за ним — ругань. Приглушённая, но отчётливая.

— Да чтоб тебя… опять эти тарелки… везде эти проклятые…

Голос был низким, рычащим, и я узнала его. Вольфганг. Но в его голосе было что-то, чего я раньше не слышала. Не усталость и не ворчливость, а настоящая, искренняя злость. И боль.

Я села на кровати. Сердце заколотилось где-то в горле.

«Не выходи, — сказала я себе. — Ты обещала. Джастин сказал, что нельзя».

Но ругань продолжалась, и теперь в ней слышалось что-то ещё. Какое-то отчаяние, что ли? И звук — звук, похожий на то, как если бы кто-то пытался подняться с пола, но не мог, скользил, падал снова.

Я вскочила с кровати. Мозг лихорадочно работал, предлагая варианты. Вольфганг — оборотень, он огромный, сильный. Что могло заставить его упасть? Что могло рассыпать посуду, которую он, судя по всему, нёс? И почему он так злится?

«Не твоё дело, — шептал голос разума. — Ты садовник. Твоя зона ответственности — растения. Всё остальное — не твоё».

Но другой голос, более древний, более упрямый, говорил: «Кому-то нужна помощь. Ты же слышишь».

Я оглядела комнату в поисках оружия. Не потому, что я собиралась нападать, а потому, что идти в тёмный коридор, где неизвестно что происходит, с голыми руками было глупо. Секатор? Слишком острый, можно пораниться самой. Лейка? Несерьёзно. Моя лопатка для сада — маленькая, ручная, с деревянной ручкой и металлическим лезвием — лежала на столе, где я оставила её после вечерней чистки.

Я схватила её. Она удобно легла в руку — не слишком тяжёлая, но и не игрушечная. Лезвие было острым, я наточила его сегодня утром. В крайнем случае можно было хотя бы напугать.

Я подошла к двери. Лев с бронзовой ручкой смотрел на меня с выражением, которое я истолковала как «ну, ты и дура».

— Знаю, — прошептала я ему. — Но я не могу не проверить.

Я приоткрыла дверь. Сначала на щёлочку, чтобы посмотреть, что в коридоре.

Коридор был тёмным. Но не абсолютно — в конце, у лестницы, горел слабый свет. Свет был странным, мерцающим, и отбрасывал длинные тени на стены. Я прислушалась. Ругань прекратилась, но теперь я слышала тяжёлое, прерывистое дыхание. Кто-то дышал с усилием, как после долгого бега.

Я открыла дверь шире и выглянула.

В коридоре никого не было. Пусто. Только тени, только мерцающий свет вдали. Я сделала шаг, потом другой. Ботинки я не надела — была босиком, и холодный каменный пол неприятно холодил ступни. Но возвращаться за обувью было поздно.

Я двинулась к лестнице. Лопатку я держала перед собой, как нож, хотя понимала, как это, наверное, глупо выглядит. Девушка в пижаме с кактусами, с садовой лопаткой наперевес, крадётся по коридору дома некроманта.

«Если меня сейчас кто-то увидит, я умру от стыда, — подумала я. — Это будет даже страшнее, чем любой монстр».

Я дошла до поворота. Лестница была уже близко, и свет стал ярче. Я осторожно заглянула за угол.

И увидела его.

Внизу, у подножия лестницы, на полу сидела фигура в накрахмаленном переднике. Передник был белым, идеально выглаженным, с аккуратными складками — таким, какие носят горничные в старых английских фильмах. Но надет он был на существо, которое к горничным не имело никакого отношения.

Вольфганг.

Он сидел на полу, раскинув длинные ноги в серых брюках, и смотрел на осколки посуды, разбросанные вокруг него. Тарелки, чашки, блюдца — весь сервиз, который он, видимо, нёс, лежал теперь на каменном полу в мелких, острых кусочках.

Но не это заставило меня замереть.

Вольфганг был… другим. Днём он выглядел почти как человек — высокая фигура, широкие плечи, волчья голова, но вполне антропоморфная. Сейчас его лицо (морда?) было искажено. Не злобой — болью. Его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, были широко раскрыты, а из пасти вырывалось прерывистое, хриплое дыхание. Он пытался встать — я видела, как напряглись мышцы на его руках, как он упёрся ладонями в пол, — но ноги не слушались. Они дрожали, подкашивались, и он снова оседал на пол, роняя голову.

— Проклятье, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько горечи, что у меня сжалось сердце.

Я забыла о запрете. Я забыла о страхе. Я забыла о том, что передо мной — оборотень, который мог бы раздавить меня одним движением лапы.

Я бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени, и приземлилась рядом с ним на колени.

— Вольфганг! Что случилось?

Он поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление, потом узнавание, потом — ужас.

— Вы? — его голос сорвался. — Что вы… вам нельзя… после десяти…

— К чёрту, — сказала я, опускаясь на пол рядом с ним. — Вы ранены? Что с вами?

Он попытался отодвинуться, но ноги не слушались. Я видела, как дрожат его руки, как он сжимает и разжимает пальцы, пытаясь справиться с непонятным приступом слабости.

— Ничего, — прорычал он, но рычание вышло слабым, жалким. — Просто… приступ. Это бывает. Особенно когда луна… — он запнулся. — Неважно. Идите в свою комнату. Сейчас…

Он попытался встать снова, но я положила руку ему на плечо. Плечо было твёрдым, как камень, но я чувствовала под ладонью мелкую дрожь.

— Не надо, — сказала я твёрдо. — Посидите. Дайте себе время.

— Я должен убрать, — он кивнул на осколки. — Хозяин не любит беспорядок.

— Хозяин, я уверена, не любит, когда его сотрудники падают в обморок на лестнице, — возразила я. — Сидите.

Я не знала, откуда во мне взялась эта твёрдость. Может быть, от того, что я видела перед собой не страшного оборотня, а просто… существо, которому плохо. Которое пытается делать свою работу, несмотря на боль. Которое стыдится своей слабости и хочет, чтобы никто не видел.

Я знала это чувство. Я сама так чувствовала, когда работала в питомнике, когда приходила на смену с температурой, потому что некому было меня заменить. Когда падала в обморок от усталости и потом врала, что просто споткнулась.