Садовница для некроманта

Сейчас, при свете дня, я была полна решимости смотреть на вещи рационально. Во-первых, я садовник, и моя зона ответственности — сад, а не то, что творится в доме после десяти. Во-вторых, хозяин, Джастин, производил впечатление человека воспитанного и, возможно, слегка эксцентричного, но не опасного. Эксцентричные аристократы имеют право на странные увлечения. Может, у него там театральный кружок по ночам? Или он записывает подкаст о некромантии? В конце концов, в наше время каждый ищет самовыражения.

Ворона стукнула в шестой раз, и я сдалась.

— Ладно, я поняла, я встаю.

Она удовлетворённо каркнула и улетела, оставив на стекле жирный след от клюва. Я побрела умываться, размышляя о том, что в нормальных домах ворон на окнах не бывает. Но мой новый дом, судя по всему, не был нормальным. И с этим предстояло жить.

Умывальник в нише оказался вполне современным, хоть и с латунными кранами, которые издавали жалобный скрип, будто их пытали в прошлой жизни. Я привела себя в порядок, надела простые брюки, рубашку и удобные ботинки — садовые, проверенные, в которых я выстояла не одну смену в питомнике. Волосы собрала в хвост. В зеркальце над умывальником отразилась девушка с решительным выражением лица и тёмными кругами под глазами (сказалась бессонная ночь), и я одобрительно кивнула самой себе. Справлюсь.

Когда я вышла в коридор, то первым делом обратила внимание, что днём дом выглядел… почти уютно. Свет проникал сквозь высокие окна, падая на деревянные панели полосами, в которых танцевали пылинки. Коридор был длинным, с многочисленными дверями, большинство из которых были закрыты, но одна — в самом конце — приоткрыта, и оттуда доносился запах кофе. Настоящего, свежесваренного кофе, такого, который пахнет не просто напитком, а обещанием, что день пройдёт не зря.

Я двинулась на запах, но не успела сделать и трёх шагов, как дверь слева от меня распахнулась, и оттуда вылетело… нечто.

Я не успела рассмотреть, что именно, потому что «нечто» было стремительным, серым и, кажется, вооружённым шваброй. Оно промчалось мимо меня с лёгким рычанием, сбило с тумбочки вазу (ваза, к счастью, оказалась металлической и только звонко брякнула), и исчезло за поворотом, оставив после себя запах влажной шерсти и хозяйственного мыла.

Я стояла, прижавшись к стене, и пыталась переварить увиденное. Серое, крупное, на четырёх лапах… или на двух? Мне показалось, что на двух, но в движении сложно было разобрать. Швабра, кстати, была настоящая, с длинной ручкой и ярко-жёлтой насадкой.

— Элизабет? — раздался голос снизу. Джастин. — Вы уже встали? Поднимайтесь, завтрак готов.

Я решила, что о случившемся спрошу позже. Может быть, у них здесь просто очень быстрая уборка. И швабры сами по себе летают. Это же магический дом, в конце концов, чего я ожидала?

Завтрак подавался в маленькой столовой на первом этаже — комнате, которая, в отличие от мрачной прихожей, оказалась светлой и почти уютной. Стол был накрыт на двоих: белая скатерть, фарфор, серебряные приборы. В центре стояла ваза с… я пригляделась. С засушенными розами. Те же самые, что и в моей комнате, только здесь их было больше, целый букет, и они были искусно закреплены в вазе так, что казались живыми, если не присматриваться.

Джастин ждал меня у окна, держа в руке чашку кофе. Сегодня он выглядел почти нормально: тёмные волосы аккуратно причёсаны, белая рубашка свежая, поверх — чёрный жилет. И галстук-бабочка. Настоящий, чёрный, шёлковый, завязанный идеальным бантом. Я даже залюбовалась — в наше время мало кто умеет завязывать бабочку, все покупают готовые на резинке. А этот был явно ручной работы.

— Доброе утро, — сказал он, оборачиваясь. Я заметила, что круги под глазами стали ещё темнее, чем вчера, будто он вообще не ложился. Но голос был бодрым, движения — плавными. — Как спалось?

— Спасибо, хорошо, — соврала я, усаживаясь за стол. — А у вас здесь… интересно.

— Интересно? — он поднял бровь. — В каком смысле?

Я замялась, но любопытство пересилило.

— Утром в коридоре я встретила… э-э… уборщика. Очень быстрого. Серого.

Джастин поставил чашку на блюдце с тихим звоном. На его лице промелькнуло выражение, которое я не смогла идентифицировать — то ли досада, то ли смущение.

— Ах да, Вольфганг, — сказал он с нарочитой небрежностью. — Мой дворецкий. Он иногда… торопится. Прошу прощения, если напугал. Он очень ответственно относится к своим обязанностям, особенно по утрам, когда нужно убрать следы ночной… э-э… жизни.

— Вольфганг, — повторила я. — Красивое имя.

— Он оборотень, — сказал Джастин так, будто сообщал, что на улице идёт дождь. — Волк. Но очень воспитанный, не беспокойтесь. Просто у него с утра иногда просыпаются инстинкты, и он начинает носиться по коридорам, как… ну, как волк. Я пытался его отучить, но бесполезно.

Я моргнула.

— Оборотень, — сказала я медленно. — В роли дворецкого.

— И горничной, — добавил Джастин. — Он предпочитает, чтобы его называли «дворецкий», но по факту он делает всё. Уборка, стирка, глажка, присмотр за порядком. У него потрясающее чувство чистоты. Когда он в ярости, он может вылизать пол до зеркального блеска, а в переносном смысле — выгрызть недостатки из любого, кто посмеет бросить бумажку мимо урны. Но вы не бойтесь, он очень добрый. Особенно если вы не против, когда он трогает ваши вещи — он любит раскладывать всё по цветам и размерам.

Я вспомнила серый силуэт со шваброй. В голове не укладывалось: огромный волк-оборотень в переднике? Или без передника? Я решила, что лучше не уточнять.

— А вчера вечером, — осторожно спросила я, намазывая маслом тост (масло было свежим, домашним, с хрустящей корочкой), — там, внизу… я слышала голоса. И музыку.

Джастин вздохнул. Он отставил чашку и посмотрел на меня с выражением человека, который знает, что разговор неизбежен, но всё равно надеялся отложить его до завтра.

— Элизабет, — начал он, — я должен был рассказать вам вчера подробнее. Но вы устали с дороги, и я подумал, что лучше сделать это утром, когда вы отдохнёте. Дом, в котором вы будете жить и работать, не совсем обычный. В нём, помимо меня, обитают… существа. Нелюди. Нечисть, если пользоваться простонародным термином, хотя я предпочитаю слово «сотрудники».

— Сотрудники? — переспросила я.

— Да. Вольфганг вы уже знаете. Есть ещё Бонифаций — повар. Он скелет. — Джастин сказал это так же спокойно, как до этого «оборотень». — Очень талантливый повар, между прочим. Его пироги с капустой — лучшие на несколько миль вокруг. Вы их вчера ели.

Я подавилась тостом. Пирог с капустой. Который я съела с таким аппетитом. Приготовленный скелетом.

— И… — Джастин, кажется, решил добить меня окончательно, — есть ещё трое призраков. Бывшие литературные критики. Они живут в библиотеке и иногда выходят по вечерам, чтобы… критиковать. Всё подряд. Вчера они, кажется, обсуждали, как вы держите лопату.

— Я ещё даже не брала в руки лопату! — возмутилась я.

— Они критикуют априори, — развёл руками Джастин. — Это их природа.

Я отложила тост и уставилась на него. В голове царил хаос. Оборотень-дворецкий. Скелет-повар. Призраки-критики. И всё это живёт в доме молодого некроманта, который сейчас сидит напротив меня в идеально завязанной бабочке и пьёт кофе, как будто это в порядке вещей.

— А вы, — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — вы… некромант? В смысле, настоящий?

— Настоящий, — подтвердил он. — Я оживляю мёртвых. Не пугайтесь, я не поднимаю армии зомби и не устраиваю тёмных ритуалов. Моя специализация — малая некромантия. Бытовой уровень. Я помогаю душам обрести покой, поддерживаю связь с ушедшими, иногда консультирую по вопросам наследства, когда покойник не оставил завещания, но его мнение всё ещё важно. А также… — он запнулся, — я пытаюсь восстановить один сад.

— Сад, — эхом отозвалась я.

— Да. Тот самый, который вам предстоит привести в порядок. Точнее, я надеялся, что вы поможете мне с растениями, а я — с… э-э… магической составляющей. Сад у нас непростой. Он был посажен моей матерью много лет назад, а после её смерти пришёл в упадок. Я пытаюсь его возродить, но одними некромантическими методами не обойтись. Мне нужен живой садовник. С руками. И с дипломом, где написано, что вы не убиваете даже кактусы. Это важное качество для работы с нашей флорой.

— Наша флора, — повторила я. — То есть растения тоже… необычные?

Джастин улыбнулся — впервые по-настоящему, без тени усталости.

— Вы быстро схватываете. Да, растения тоже необычные. Но об этом я расскажу вам в саду, после завтрака. Если вы, конечно, не передумали работать.

Я посмотрела на него, потом на свой недоеденный тост, потом в окно, за которым виднелся сад — запутанный, дикий, полный странных силуэтов. И почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна. Не страха. Азарта. Давно я не чувствовала азарта садовника.

— Я не передумала, — сказала я. — Но у меня будет много вопросов.

— Ожидаемо, — кивнул Джастин. — Я постараюсь ответить на все.

***

Сад встретил меня запахами. Это было первое, что я отметила, когда мы вышли из задней двери особняка. Запахи были сложными, многослойными: сырая земля, прелая листва, что-то сладкое, приторное, как перезрелые фрукты, и одновременно — острое, пряное, с нотками… мяты? Полыни? Я принюхалась, пытаясь разобрать ароматическую гамму, и чуть не споткнулась о корень, выпиравший из дорожки.

— Осторожнее, — сказал Джастин, подхватывая меня под локоть. — Здесь дорожки коварные. Корни любят вылезать, куда не надо.

Я глянула вниз. Корень был толщиной с мою руку, извилистый, тёмно-коричневый, и тянулся от ближайшего дерева — огромного дуба с раскидистой кроной, которая, казалось, перекрывала полнеба. Но дерево было… странным. Я присмотрелась. Листья на нём были не зелёными, а серо-зелёными, с серебристым отливом, и они не висели, как положено, а торчали вверх, словно пытались что-то разглядеть в небе.

— Это дуб-страж, — пояснил Джастин, заметив мой взгляд. — Он не совсем обычный. Его посадила мать, когда я родился, чтобы он оберегал дом. Со временем он… приобрел некоторые свойства.

— Например? — спросила я, делая шаг назад. Дуб определённо выглядел так, будто он мог бы что-то сделать, если бы захотел.

— Например, он не любит, когда его трогают без разрешения. И иногда сбрасывает жёлуди на головы тем, кто ему не нравится. Но вы ему, кажется, понравились. Он не сбросил.

Я подняла голову. Дуб молчал. Но мне показалось, или одна из ветвей чуть-чуть наклонилась в мою сторону, как будто приглядываясь?

— Пойдёмте дальше, — сказал Джастин, и мы двинулись по дорожке, которая вилась между кустами, цветниками и клумбами, утратившими всякую форму.

Я включила профессиональный режим. Сразу стало видно, что сад был когда-то великолепен. Каменные бордюры, хоть и растрескавшиеся, сохранили геометрию. Фонтан в центре, о котором я вчера думала, оказался не просто фонтаном, а целой композицией: три каменные нимфы держали чашу, из которой когда-то, наверное, била вода. Сейчас чаша была сухой, и в ней росли какие-то странные мхи, светящиеся слабым зеленоватым светом.

— Это не мхи, — сказала я, наклоняясь. — Это лишайники. Но они не должны светиться.

— Они не должны, — согласился Джастин. — Но они питаются остаточной магией. Их очень трудно вывести, но они и не вредят. Просто… добавляют атмосферы.

Я сделала мысленную пометку: «изучить вопрос со светящимися лишайниками». Потом мы пошли дальше, и я начала замечать всё больше странностей.

Вот куст роз. Огромный, выше меня ростом, весь в бутонах. Но бутоны были не красные и не белые, а тёмно-бордовые, почти чёрные, и они… шевелились. Без ветра. Просто покачивались, как будто внутри каждого билось маленькое сердце.

— Розы, — сказала я, остановившись.

— Да, — Джастин подошёл ближе. — Это особый сорт. Моя мать вывела их, скрестив обычную розу с… ну, с одним растением, которое лучше не называть вслух. Они очень капризные. Любят, чтобы с ними разговаривали. И предпочитают латынь.

Он подошёл к кусту, наклонился к ближайшему бутону и что-то прошептал. Я не разобрала слов, но интонация была мягкой, убаюкивающей, почти нежной. Бутон дрогнул, потом медленно, с видимым удовольствием, начал раскрываться. Лепестки разворачивались один за другим, и в воздухе разлился аромат — тяжёлый, сладкий, с нотками… чего-то знакомого. Формальдегид? Нет, нет, показалось.

— Они откликаются, — сказал Джастин, выпрямляясь. — Не все, но многие. Некоторые, к сожалению, оглохли за годы запустения. Или озлобились. Есть куст, который шипит, когда к нему приближаешься. Я пытался с ним договориться, но он упёртый.

— Шипит? — переспросила я. — Как змея?

— Как чайник, который вот-вот закипит, — уточнил Джастин. — Но, думаю, он просто хочет внимания. Вы как садовник, возможно, найдёте к нему подход.

Я посмотрела на куст. Он выглядел вполне мирно, но я решила пока не проверять.

Дальше дорожка привела нас к грядкам, на которых росли… я прищурилась. Овощи? Вроде бы овощи. Но морковь здесь была фиолетовой и, кажется, шевелила ботвой, как щупальцами. Тыквы лежали не на земле, а висели на высоких стеблях, как странные оранжевые плоды. А горох… горох оплетал специальные шпалеры, но стручки на нём были с синими прожилками и тихо позвякивали, как колокольчики.

— Это экспериментальный участок, — сказал Джастин, заметив мой взгляд. — Я пытался вырастить культуры, которые могли бы питаться не только солнцем и водой, но и магией. Частично успешно. Морковь, например, очень полезна — в ней в три раза больше витаминов, чем в обычной. Правда, перед употреблением её нужно оглушить, иначе она кусается.

— Кусается, — механически повторила я.

— Зубами, — добавил Джастин. — У неё во рту. Не переживайте, зубы маленькие. Но если вы будете её выдёргивать, держите крепче и лучше в перчатках.

Я поняла, что мой блокнот с вопросами придётся расширить раза в три.

Мы обошли почти весь сад. Джастин показывал мне клумбы, которые когда-то были образцовыми, а теперь превратились в буйные заросли, где растения боролись за место под солнцем (и, судя по всему, не только под солнцем). Я делала пометки, фотографировала на телефон (связи не было, но камера работала), прикидывала объём работы. Он был колоссальный. Но не это меня беспокоило.

Меня беспокоило то, что сад был не просто запущен. Он был… странно живым. Растения двигались. Не все и не всегда, но я ловила краем глаза движения, которые не могла объяснить. Вот куст жимолости, только что стоявший смирно, вдруг потянулся веткой к соседнему дереву, словно хотело обнять. Вот газон под ногами вздохнул — я почувствовала, как трава колыхнулась, хотя я стояла на месте. А в одном месте, когда мы проходили мимо старого пня, поросшего мхом, я отчётливо услышала вздох. Долгий, печальный, как у человека, которого забыли навестить.

— Это пень-плакун, — сказал Джастин, не оборачиваясь. — Он вздыхает, когда мимо проходят. Не обращайте внимания, он просто хочет, чтобы его пожалели. Если погладите, он успокоится.

Я не стала гладить пень. Но отметила про себя, что в этом саду, похоже, все хотят внимания.

Мы вернулись к фонтану, и Джастин предложил присесть на каменную скамью, стоявшую в тени дуба-стража. Скамья была холодной, но чистой — Вольфганг, видимо, добрался и сюда.

— Ну что, — спросил Джастин, доставая из внутреннего кармана жилета маленький блокнот и карандаш. — Каковы первые впечатления?

Я задумалась. Профессиональная гордость требовала ответить что-то вроде «работы много, но я справлюсь». Но любопытство, которое вчера заставило меня выйти из комнаты, требовало другого.

— Скажите, — начала я, — почему вы ищете садовника именно сейчас? Сад запущен не один год. И условия… ну, вы сами знаете: не выходить из комнаты после десяти. Вы боитесь, что я что-то увижу? Или что-то увидит меня?

Джастин отложил блокнот. Он посмотрел на сад, потом на небо, потом на свои руки, лежащие на коленях.

— И то, и другое, — сказал он наконец. — Понимаете, Элизабет, мой дом… он необычен не только днём. Ночью он живёт своей жизнью. Вольфганг, Бонифаций, призраки — они активизируются после заката. Это их время. Они работают, общаются, иногда… шумят. Я не хочу, чтобы вы случайно наткнулись на них в коридоре и испугались. Хотя, судя по тому, что вы уже знаете, испугаться вы, наверное, не успели.

— Не успела, — призналась я. — Но мне было любопытно.

— Любопытство — это хорошо, — он улыбнулся краешком губ. — Но в нашем случае оно может быть опасно. Не потому, что мои сотрудники опасны — они совершенно безобидны, если не считать того, что Бонифаций иногда забывает, что его кости могут отвалиться, а Вольфганг в полнолуние становится немного… импульсивным. Дело в другом. В саду, особенно ночью, происходят процессы, которые я пока не научился контролировать. Растения, которые днём кажутся просто странными, ночью могут вести себя… агрессивно. Или, наоборот, привлекать к себе. Я не хочу, чтобы вы пострадали.

— А вы? — спросила я. — Вы же ходите по ночам?

— Я — некромант, — просто сказал он. — И это мой дом. Магия, которая здесь действует, меня узнаёт. Вас — пока нет. Поэтому — никаких прогулок после десяти. Даже если вы услышите крики или, не дай бог, пение.

— Пение? — я подняла бровь. — Пение чем страшнее криков?

— Призраки поют, когда у них хорошее настроение, — сказал Джастин с таким лицом, будто вспомнил что-то травматическое. — У них нет слуха. Абсолютно. В прошлый раз, когда они затянули «Аве Марию», у Бонифация рассыпался позвоночник, а Вольфганг выл три часа, пытаясь заглушить. Я еле успокоил. С тех пор я прошу их петь только в звуконепроницаемой комнате, но они иногда забываются.

Я не сдержала улыбки. Картина была слишком яркой: скелет, рассыпающийся от пения призраков, и оборотень, воющий в унисон.

— А вы, — спросила я, — вы не поёте?

— Я? — Джастин выглядел искренне удивлённым. — Нет. Я предпочитаю слушать. И контролировать, чтобы никто не пострадал. Это моя работа.

Он замолчал, и я вдруг заметила, как сильно он устал. Тени под глазами, бледность, лёгкая сутулость, которую он старался скрыть. И бабочка — идеальная, безупречная, словно он надевал её, чтобы выглядеть собранным, даже когда внутри всё разваливается.

— Джастин, — сказала я, и он впервые, кажется, услышал, как я называю его по имени без обращения «мистер». — Я не боюсь. Ни вашего дома, ни ваших… сотрудников. Ни сада. Я согласна работать. Но я хочу, чтобы вы пообещали мне одну вещь.

Он поднял бровь.

— Какую?

— Если однажды я всё-таки нарушу запрет, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — не выгоняйте меня сразу. Дайте шанс объясниться.

Он помолчал. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Обещаю. Но, Элизабет, постарайтесь не нарушать. Ради вашей же безопасности.

— Постараюсь, — сказала я.

И в тот момент я действительно верила, что смогу. Я сидела на каменной скамье, под дубом-стражем, в саду, где розы шептались на латыни, и чувствовала, что попала в место, где могу быть полезной. Не просто садовником, который поливает и подрезает. А кем-то, кто поможет этому странному, усталому мужчине и его не менее странной семье обрести покой.

Или хотя бы привести в порядок газон.

Мы вернулись в дом, и Джастин показал мне сарай с инструментами — старый, но крепкий, где на стенах висели секаторы, лопаты, грабли и ещё десяток предметов, назначение которых я не смогла определить с первого взгляда. Там же стояли мешки с удобрениями, часть из которых была подписана «компост из светлячков» и «зола мандрагоры». Я взяла на заметку, что с удобрениями нужно будет разобраться отдельно.

— Приступайте когда угодно, — сказал Джастин, оставляя меня. — Если возникнут вопросы — я в лаборатории, это в восточном крыле. Или спросите Вольфганга, он знает всё.

— Даже про растения? — удивилась я.

— Особенно про растения, — с непроницаемым лицом ответил Джастин. — Он их… нюхает. У него отличный нюх. Он может определить, чего не хватает кусту, просто по запаху. Удивительно, правда? Оборотень-агроном.

Я представила себе Вольфганга, обнюхивающего розы, и поняла, что в этом мире возможно всё.

Джастин ушёл, а я осталась в саду. Солнце стояло в зените, отбрасывая резкие тени, и сад выглядел почти обычным. Почти. Я взяла секатор (проверила лезвия — острые, ухоженные, явно не ржавели годами), надела перчатки и подошла к первому объекту — кусту роз, который, по словам Джастина, шипел.

Куст стоял смирно. Я обошла его, осмотрела. Побеги сухие, листья скручены, на нескольких ветках виднелись признаки какой-то болезни — чёрные пятна, которые я раньше не встречала. Я протянула руку, чтобы отогнуть ветку и рассмотреть пятно поближе, и в этот момент куст зашипел.

Звук был именно таким, как описывал Джастин: змеиный, но с металлическим оттенком, как если бы змея проглотила чайник. Я отдёрнула руку. Куст затих.

— Ладно, — сказала я вслух. — Не хочешь, чтобы я тебя трогала? Может, просто поговорим?

Я присела на корточки напротив куста, на уровне его «глаз» — хотя глаз у него, конечно, не было, но я почему-то чувствовала, что он меня видит.

— Меня зовут Элизабет, — сказала я. — Я садовник. Я здесь, чтобы помочь вам и всем остальным стать лучше. Я не буду делать больно, если вы не будете делать больно мне. Договорились?

Куст молчал. Я ждала. Ветер шевелил листья, но куст не шевелился.

— Я понимаю, что тебя, наверное, давно никто не трогал, — продолжила я. — И ты привык защищаться. Но если я не обрежу сухие ветки, ты заболеешь. Тебе это нужно?

Тишина. Я уже хотела встать, когда куст… вздохнул. Не зашипел, а именно вздохнул, как тот пень-плакун, только тише. И одна из его ветвей, та, что была совсем сухой, медленно наклонилась ко мне, словно предлагая себя.

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, взяла секатор и срезала сухую ветку. Куст дрогнул всем телом, но не зашипел. Я срезала ещё одну, потом третью. Когда я закончила, куст казался меньше, но здоровее.

— Вот видишь, — сказала я, вставая. — Было не больно.

Куст шевельнул листьями, и мне почудилось, что это был кивок.

Я улыбнулась. Первый пациент был принят.

День тянулся долго. Я работала, не поднимая головы, переходя от одного растения к другому. Обрезала сухие ветки, выпалывала сорняки (некоторые из них тоже пытались сопротивляться: один сорняк с белыми цветами трижды вырывался из рук и пытался убежать, пока я не прижала его лопатой), рыхлила землю, записывала, что где растёт и что требует срочного вмешательства.

К вечеру у меня гудели спина и руки, но чувство удовлетворения было таким, какого я не испытывала давно. Сад, конечно, был безумным. Растения вели себя так, словно учились жить заново. Но в этом было что-то… правильное.

Вернувшись в дом, я столкнулась с Вольфгангом. Вблизи он оказался не таким страшным, как мелькнувшая утром тень. Огромный, под два метра ростом, с широкими плечами и узкой талией, он был одет в серую ливрею с белым фартуком, накрахмаленным до скрипа. Лицо у него было… ну, волчье. Вытянутая морда, жёлтые глаза, острые уши. Но выражение лица было обиженным, как у кота, которого долго не гладили.

— Вы сегодня много шумели в саду, — сказал он голосом, который я слышала ночью — низким, рычащим, но сейчас в нём не было агрессии, только укоризна. — Я думал, вы там дрались с кем-то.

— С сорняками, — сказала я. — Один пытался убежать.

Вольфганг фыркнул. Это прозвучало как лай, но я не испугалась.

— Убегающие сорняки — это ерунда, — сказал он. — Вот в прошлом году один куст шиповника перелез через забор и ушёл в лес. Я его три дня искал. Хозяин переживал.

— Переживал?

— Он за каждый куст переживает, — сказал Вольфганг с неожиданной теплотой в голосе. — Поэтому и нанял вас. Чтобы вы за ними смотрели, а он бы… ну, он бы занимался своими делами. Только вы, пожалуйста, не обижайте их. Они хорошие. Просто… нервные.

— Я не обижаю, — сказала я. — Я разговариваю с ними.