Садовница для некроманта

Пролог

Я всегда считала, что моя судьба — быть ботаником, но не тем, который открывает новые виды в джунглях Амазонки, а тем, который умеет вовремя полить фикус и не довести его до самоубийства. Диплом, выданный мне с пометкой «выдающаяся способность не убивать даже кактусы», выглядел как комплимент, но на практике означал, что ни один серьёзный питомник, ни одна оранжерея при университете не желали иметь со мной дело. Слишком я была, по их словам, «нетравматична». Растениям нужен стресс, говорили они. Конкуренция за свет, суровые подрезки, борьба с вредителями. А я… я разговаривала с ними. Я подбирала каждому горшок под цвет листьев. Я ставила классическую музыку для кактусов, потому что в интернете кто-то написал, что Бах улучшает фотосинтез.

В общем, к двадцати четырём годам я имела блестящее образование, гору рекомендательных писем с вежливыми формулировками «усердна, но не амбициозна» и банковский счёт, на котором даже мой кот Тоша (подобранный на помойке, что многое объясняет) смотрел с укоризной. Работа в цветочном магазине на первом этаже жилого дома была, конечно, опытом, но когда тебе в четвёртый раз говорят: «Девушка, ну зачем вы этой орхидее колыбельную поёте?», начинаешь задумываться о переменах.

Перемена пришла в виде конверта.

Он лежал в моём почтовом ящике в тот день, когда я вернулась с очередного собеседования, где мне отказали с формулировкой «вы слишком… трепетны». Конверт был из плотной сероватой бумаги, запечатан сургучом — настоящим, с оттиском, похожим на перевёрнутый череп, или, может быть, на корень мандрагоры, если смотреть под определённым углом. Я тогда ещё подумала: «Ну вот, реклама очередного магического салона красоты». В нашем районе такие часто закидывали ящики, хотя магический статус города был скорее символическим — пара лавок с амулетами, гадалка на первом этаже, которая вечно жаловалась на домового, и всё.

Я вскрыла конверт, порезав палец о сургуч (проклятый сургуч! — как я узнала позже, он действительно был проклят, но в самом безобидном смысле: на него чихнул когда-то подмастерье), и достала листок. Бумага была странная — шершавая, пахнущая сырой землёй и чем-то сладковатым, как старое вино.

«Уважаемая Элизабет!» — начиналось письмо. Дальше шло приглашение на должность главного (и, как уточнялось, единственного) садовника в частной усадьбе, расположенной «вблизи Туманных Пустошей, в границах старых охотничьих угодий». Заманчиво звучало, если честно, только «Туманные Пустоши» навевали мысли о тоскливых болотах и депрессии.

Зарплата была указана прописью, и я перечитала её трижды, потому что сначала решила, что опечатка. Сумма была такая, что я могла не работать года три, а просто сидеть, поливать фикус и размышлять о смысле жизни. Или купить Тоше домик из натурального дерева, а не картонную коробку из-под пиццы, которую он обожал.

«В обязанности входит: поддержание здоровья садовых культур, восстановление декоративных насаждений, уход за растениями с особыми магическими свойствами (опыт работы с магической флорой приветствуется, но не обязателен — всему обучим на месте). Проживание предоставляется в доме хозяина. Питание за счёт принимающей стороны. Оплата проезда до места назначения производится по прибытии.»

Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я перевернула лист. На обороте мелким, но очень чётким почерком было дописано:

«Важное условие: не выходить из своей комнаты после десяти часов вечера. Нарушение данного пункта влечёт за собой немедленное расторжение договора без сохранения заработной платы и иные последствия, оговорённые в разделе 7, пункт 14а.»

Я нахмурилась. «Иные последствия» звучало как угроза. Может быть, хозяин — эксцентричный старик, который не терпит, когда ему мешают смотреть любимый сериал? Или там настолько запущенный сад, что работать приходится в ночную смену? Или это был тест на дисциплинированность? Я снова посмотрела на сумму. После десяти часов вечера я обычно смотрела обзоры на новые лопатки и читала форумы садоводов, обсуждая, можно ли поливать азалию чаем. Сидеть в комнате? Легко.

Внизу стояла подпись — витиеватая, с завитушками, и дата, которая приходилась на послезавтра. К письму прилагался железнодорожный билет. Один конец. Обратный, видимо, придётся покупать самой, если не сработаемся.

Я тогда позвонила подруге Линде, которая работала в магической канцелярии и разбиралась в этих странных «магических статусах». Линда долго молчала, потом сказала: «Туманные Пустоши — это старая территория. Там раньше обитали высшие некроманты, но сейчас вроде как всё затихло. Если это не шутка, Эли, бери. Такие деньги даже в столице не платят. Только… смотри, если там что-то не так — сразу пиши мне заклинание вызова. Я прилечу на метле, хоть и против правил».

Я заверила её, что справлюсь. Какой же там некромант? Скорее всего, какой-нибудь пожилой аристократ, который купил поместье в глуши и теперь хочет облагородить сад. А странное условие — просто причуда. В конце концов, я могла потерпеть вечернее заточение за такие деньги.

Билет был на завтрашний утренний поезд. У меня оставалось меньше суток, чтобы собраться, передать Тошу Линде (кот, услышав слово «передать», сделал вид, что умирает от чумы), подписать договор и… договор я, честно говоря, прочитала не полностью.

Вот тут-то и кроется моя главная ошибка, которую я готова признать, но без которой этой истории просто бы не существовало. Договор пришёл с письмом — плотная стопка листов, исписанных тем же мелким почерком. Я пролистала страниц десять, увидела пункты про ответственность сторон, форс-мажор (отдельно выделялись «неконтролируемые выбросы магии», «вторжение нечисти третьей степени» и «самовольное прорастание растений сквозь фундамент»), и решила, что всё это стандартные юридические страшилки для магических владений. Я подписала каждый лист, где стояла пометка «подпись», и в конце поставила размашистую закорючку. Даже не заметила, что чернила в моей ручке закончились, а перо, которым я писала, было приложено к договору и источало странный запах лаванды.

Когда я отправила договор обратно в приложенном конверте (он тоже был из плотной бумаги и, кажется, сам себя запечатал), у меня было смутное ощущение, что я только что продала душу. Но зарплата — та сумма — перевешивала любые мистические подозрения.

***

Утром я стояла на перроне вокзала с одним чемоданом и рюкзаком, набитым справочниками по декоративному садоводству. Поезд подали на дальнюю платформу, ту, где обычно останавливаются грузовые составы и редкие туристические маршруты в «исторические области». Вагон был старый, но чистый, с бархатными сиденьями и лампами под абажурами. Кондуктор — мужчина с лицом, похожим на засушенный гриб, — проверил билет, хмыкнул и сказал: «В Пустоши? Одна? Ну-ну. Главное, после заката из купе не выходите».

Я вздрогнула. Опять «после заката». Что за мания?

— Там же нет ничего опасного? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.

Кондуктор пожал плечами, отчего его форма зашуршала, как осенняя листва.

— Опасного полно, но если вы по приглашению, то, может, и выживете. — Он улыбнулся, обнажив щербатые зубы. — Шучу, барышня. Езжайте спокойно.

Я забилась в купе, достала книгу «Сорняки и методы их искоренения» и попыталась читать, но строки прыгали перед глазами. За окном мелькали пригороды, потом поля, потом леса, которые постепенно становились всё более мрачными, с низкими тучами и извилистыми тропами. Часа через три я заметила, что деревья начали меняться: стволы делались искривлёнными, кора — неестественно тёмной, а местами на ветвях висели клочья тумана, хотя день стоял солнечный.

Поезд замедлил ход. Станция, на которой мне предстояло выйти, называлась «Туманный узел». Табличка на перроне была выкрашена в чёрный цвет, и буквы на ней слабо светились зеленоватым. Я вышла из вагона — и меня накрыла тишина. Абсолютная, ватная тишина, какую можно услышать только глубоко в горах или в библиотеке после закрытия. Даже шаги мои по перрону звучали приглушённо, словно кто-то накрыл всё одеялом.

Станция представляла собой небольшое здание с заколоченными окнами и покосившейся крышей. Ни касс, ни киосков, ни даже скамейки. Только я, чемодан и туман, который полз с края платформы, словно боялся ступить на бетон.

Я достала письмо и перечитала последние строки: «По прибытии на станцию ожидайте экипаж. Экипаж будет подан автоматически». Автоматически? Я огляделась. Ни машин, ни карет, ни даже велосипеда.

Туман сгущался. Я начала перебирать в уме варианты: либо я сейчас буду стоять тут до ночи, либо «автоматически» означало, что экипаж приедет сам, без возницы. Второй вариант почему-то казался более вероятным, учитывая общую атмосферу.

Ждать пришлось минут десять, которые тянулись бесконечно. Я уже хотела достать телефон (связи, разумеется, не было) и сделать селфи на память, как из тумана вынырнул экипаж.

Он был чёрным, с блестящими лакированными боками, без единого пятнышка грязи, хотя дорога, ведущая от станции, явно была грунтовой и мокрой. Лошади… лошадей не было. Экипаж двигался сам собой, с лёгким скрипом рессор, и остановился ровно напротив меня, открыв дверцу. Изнутри пахло кожей и сушёной лавандой — тем же запахом, что и чернила в договоре.

Я замерла. Рациональная часть моего мозга кричала: «Это магия! Настоящая, без скидок! А ну-ка развернулась и пошла обратно в поезд!» Но поезд уже ушёл. Я слышала, как его состав удаляется, затихая вдали, словно последний вздох цивилизации.

— Ладно, — сказала я вслух. — Это работа. За такие деньги можно и в экипаж-призрак сесть.

Я закинула чемодан внутрь, забралась сама, и дверца захлопнулась с мягким, почти ласковым щелчком. Экипаж тронулся, и я увидела в маленьком окошке, как туман смыкается за нами, отрезая путь назад.

Дорога была ухабистой, но экипаж шёл плавно, словно парил над выбоинами. Я сидела, прижимая к груди рюкзак, и смотрела в окно. Пейзаж менялся: сначала чахлые кустарники, потом редкие деревья с голыми ветвями, потом — кладбище. Не шутка. Целое кладбище, которое мы объезжали по широкой дуге. Надгробия торчали из земли кривыми зубами, а между ними вились светящиеся огоньки — то ли светлячки, то ли что-то менее дружелюбное.

Я зажмурилась и принялась вспоминать классификацию почв по механическому составу. Суглинки, супеси, чернозёмы… Это всегда успокаивало. Но на этот раз не помогло. В голове крутилась только одна мысль: «Куда я вляпалась?»

Спустя примерно час (или вечность) экипаж замедлил ход, и я увидела ворота. Они были огромные, кованые, с чугунными столбами, увенчанными фигурами грифонов или, может быть, каких-то других химер. Ворота были распахнуты, и за ними открывалась дорога, обсаженная старыми дубами, чьи ветви смыкались над головой, создавая тёмный тоннель.

А в конце тоннеля стоял дом.

Я ожидала увидеть мрачный замок с башнями и шпилями, но это был скорее особняк — большой, в три этажа, из тёмного камня, с высокими узкими окнами и покатой черепичной крышей. Он не выглядел заброшенным: стёкла блестели, дымоходы были целы, палисадник перед крыльцом хоть и зарос, но не дико. Просто дом имел… характер. Он словно смотрел на меня множеством окон, оценивая, стоит ли впускать.

Экипаж остановился у самого крыльца. Дверца открылась. Я выбралась наружу, чувствуя, как ноги дрожат (то ли от дороги, то ли от страха). Чемодан вылетел следом, как будто экипажу не терпелось от меня избавиться. И действительно, стоило мне схватить ручку, как карета бесшумно развернулась и укатила обратно в дубовую аллею, растворившись в тумане.

Я осталась одна перед домом.

— Ну, здравствуй, — сказала я дому. Дом не ответил, но мне показалось, что одно из окон на втором этаже дрогнуло, словно моргнуло.

Я поднялась на крыльцо. Ступени были каменными, с выщербленными краями, но чистыми. Перила — чугунные, узорчатые, холодные. Перед дверью я замялась. Звонить? Стучать? Может, здесь есть какой-то этикет для посетителей некромантических усадеб? Я уже подняла руку, чтобы постучать, как вдруг дверь открылась сама.

Бесшумно, плавно, внутрь потянуло тёплым воздухом, смешанным с запахами… пирогов и формальдегида. Аромат был настолько контрастным, что у меня закружилась голова. С одной стороны — уютная выпечка с корицей, с другой — что-то острое, химическое, напоминающее лабораторию. Или морг. Я старалась не думать о втором варианте.

Порог я переступила с мыслью: «В конце концов, я садовник, а не патологоанатом. Сад, наверное, сзади».

Прихожая оказалась просторной, с высоким потолком, на котором висела люстра из чёрного стекла, похожая на перевёрнутый букет лилий. Пол был выложен каменной плиткой, стены — тёмными деревянными панелями. Слева виднелась лестница наверх, справа — коридор, уходящий вглубь дома. Прямо передо мной, в торце прихожей, стояло массивное зеркало в резной раме, и в нём я увидела своё отражение: бледное, с растрёпанными ветром волосами, в дорожном пальто и с чемоданом, похожим на щенка, которого бросили у чужих дверей.

— Элизабет? — раздался голос откуда-то сверху.

Я подняла голову. На лестнице, опираясь на перила, стоял мужчина. Молодой, на вид около тридцати, с тёмными волосами, зачёсанными назад, и бледной кожей, которая казалась почти фарфоровой. Он был одет в чёрный жилет поверх белой рубашки, без пиджака, с закатанными рукавами, и выглядел так, будто только что оторвался от работы: под глазами залегли тени, на пальцах — чёрные разводы, похожие на сажу или, может быть, на землю.

— Я Джастин, — сказал он, спускаясь вниз. — Хозяин этого… дома. Вы, должно быть, та самая садовница, которая не убивает кактусы.

Я моргнула. Моя репутация, оказывается, шла впереди меня.

— Элизабет, — подтвердила я, и мой голос прозвучал пискляво, что меня ужасно разозлило. Я откашлялась. — Да, это я. Рада познакомиться.

Джастин остановился в паре шагов от меня. Он был выше, чем казалось издалека, и от него пахло землёй, старыми книгами и чем-то едва уловимо-сладким — тем самым формальдегидом, что смешивался с пирогами.

— Прошу прощения за встречу, — сказал он, окинув меня взглядом, в котором, кажется, мелькнуло одобрение. — Обычно я встречаю гостей более… официально, но сегодня проводил эксперимент, и он затянулся. Вы, должно быть, устали с дороги.

— Ничего, — ответила я. — Экипаж был очень… комфортным. Без лошадей.

Джастин улыбнулся — уголками губ, быстро и как-то виновато.

— Да, автоматический экипаж. Старая семейная магия. Он иногда пугает новичков. — Он сделал шаг назад и указал рукой в сторону коридора. — Позвольте показать вам вашу комнату? А потом, если вы не против, я расскажу о ваших обязанностях. И, разумеется, о правилах.

— О правилах, — повторила я, чувствуя, как в груди неприятно ёкнуло.

Мы прошли по коридору, миновали ещё одну лестницу (чёрную, как мне показалось), и поднялись на второй этаж. Джастин шёл впереди, и я заметила, что он старается держаться так, чтобы я не видела его спину — там, на рубашке, проступило что-то тёмное, может быть, краска или… не будем гадать.

Моя комната оказалась в конце длинного коридора, дверь — дубовая, с бронзовой ручкой в виде львиной головы. Джастин толкнул дверь, и я вошла.

Я ожидала увидеть склеп с каменным ложем и паутиной. Вместо этого меня встретила просторная, светлая (насколько это возможно в пасмурный день) комната с большим окном, выходящим в сад. Стены были оклеены обоями в мелкий цветочек, мебель — из светлого дерева, на кровати лежало пуховое одеяло, а на тумбочке стояла ваза с живыми… нет, с засушенными розами. Но они были искусно высушены, сохранив форму и даже лёгкий аромат.

— Надеюсь, вам будет удобно, — сказал Джастин, остановившись у порога. — Ванная комната — в конце коридора, но в вашем распоряжении также есть умывальник в нише. Если вам что-то понадобится, вы можете… э-э… крикнуть. Кто-нибудь услышит.

— Кто-нибудь? — переспросила я, ставя чемодан.

— У нас здесь… коллектив, — ответил Джастин с лёгкой заминкой. — Я представлю вас всем завтра. Сегодня вы, наверное, захотите отдохнуть.

Он помолчал, а потом добавил, глядя куда-то в сторону окна:

— И, пожалуйста, запомните самое важное правило. После десяти вечера не выходите из этой комнаты. Что бы вы ни услышали — шаги, голоса, музыку, даже если вам покажется, что кто-то зовёт на помощь, — не открывайте дверь. И уж точно не спускайтесь вниз.

Его голос при этих словах стал твёрже, без тени прежней мягкости. Я кивнула, хотя внутри всё сжалось.

— Я понимаю, — сказала я. — В договоре было написано.

— Да, — Джастин снова улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Договор. Вы его, кстати, подписали, не читая?

Я покраснела.

— Я… ознакомилась с основными пунктами.

— С основными, — повторил он с какой-то странной интонацией, в которой мне почудилось сожаление. — Что ж, тогда всё в порядке. Отдыхайте. Ужин будет принесён в комнату около восьми. Спокойной ночи, Элизабет.

Он вышел, и дверь закрылась за ним с тем же плавным, почтительным щелчком, что и дверца экипажа. Я осталась одна.

Первым делом я подошла к окну. Сад, который я должна была привести в порядок, открывался взору во всей своей мрачной красе. Это было не запустение — это было нечто большее. Дорожки ещё угадывались, но кусты разрослись так, что образовали живые лабиринты. Клумбы превратились в микролеса, где растения теснили друг друга. Посреди сада виднелся фонтан с высохшей чашей, а вокруг него — странные тёмные цветы, похожие на маки, но с бархатистыми лепестками почти чёрного цвета. Я присмотрелась и заметила, что ветви некоторых деревьев изогнуты неестественно, словно они росли не к солнцу, а от него, или, может быть, обвивали что-то невидимое.

Моя рука потянулась к блокноту. Я начала делать наброски, отмечая проблемные зоны, но скоро стемнело, и в саду стало трудно различать детали.

В восемь часов раздался стук. Я открыла дверь — в коридоре никого не было, но на полу стоял поднос с ужином. Суп (горячий, наваристый, с грибами), кусок запечённого мяса с овощами и пирожок с капустой. И чайник с чаем, от которого пахло мятой и чем-то ещё, неуловимым. Я съела всё с аппетитом, которого от себя не ожидала, и почувствовала, как ко мне возвращается способность мыслить рационально.

«Всё не так страшно, — говорила я себе, убирая поднос обратно за дверь. — Просто эксцентричный хозяин, старый дом, сад в запустении. А странное условие — может, у него бессонница, и он не хочет, чтобы его видели в пижаме. Или по ночам он вызывает духов для партии в бридж. Какая разница? Я в своей комнате, меня это не касается».

Я разобрала чемодан, переоделась в пижаму (фланелевую, с изображением кактусов — подарок Линды), почистила зубы в умывальнике, задернула шторы. Часы на каминной полке (старинные, напольные, с маятником) показывали без пятнадцати десять.

Я легла в кровать. Одеяло было тёплым, подушка — мягкой, и я уже начала проваливаться в сон, как вдруг часы начали бить.

Бам. Бам. Бам.

Десять ударов.

И в этот момент дом ожил.

Сначала я подумала, что мне показалось. Но нет — где-то внизу, на первом этаже, раздался звук, похожий на то, как если бы кто-то с грохотом уронил кастрюлю. За ним последовала ругань — низкий, рычащий голос, в котором отчётливо слышалось: «Да чтоб тебя… опять эта ручка отвалилась!».

Я замерла, вцепившись в одеяло. Потом раздались шаги — тяжёлые, уверенные, кто-то прошёл по коридору под моей комнатой. Потом — другой звук, похожий на шипение масла на сковороде, и вслед за ним — цоканье, как будто по каменному полу стучали костяшки. Много костяшек.

А затем началась музыка. Негромкая, старомодная, словно играла шарманка, и под неё кто-то — или что-то — напевало фальцетом: «Тра-ля-ля, косточки мои, тра-ля-ля, ищите в раю».

Я сидела на кровати, прижав колени к подбородку, и с ужасом понимала, что моё любопытство, которое я считала давно усыплённым, проснулось и требовало ответа. Что там происходит? Кто ругается? Кто цокает? И почему пахнет пирогами, которые, кажется, только что вынули из печи, и этот запах так настойчиво лезет в щель под дверью?

Я посмотрела на часы. Десять пятнадцать.

«Не выходить из комнаты», — напомнила я себе. «Что бы ни случилось».

Но внизу кто-то захохотал — громко, заливисто, и этот смех был таким заразительным, что я невольно улыбнулась. А потом до меня донёсся ещё один звук — негромкий, похожий на звон бокалов, и голос, который я узнала.

Джастин. Он говорил что-то, но слов было не разобрать, только интонация — усталая, но с ноткой тепла.

Я встала с кровати. Подошла к двери. Прижалась ухом к дереву.

— …Бонифаций, ты опять пересолил? — это был голос Джастина, звучащий отчётливее.

— Ни в коем случае, сэр! — ответил кто-то с дребезжанием, похожим на стук ложек. — Это слёзы клиента. Они всегда солёные.

— Какого клиента? — удивился Джастин.

— Того, что в третьем горшке слева. Плачет уже третий день. Я собираю слёзы для соуса.

Я отпрянула от двери. «Слёзы клиента»? Какие клиенты? В горшках?

Логика боролась с любопытством, и любопытство, как это часто бывает, побеждало.

«Я только посмотрю одним глазком, — сказала я себе. — Из-за угла. Никто не узнает. Я же садовник, я имею право знать, какие… э-э… клиенты обитают в доме. Вдруг они опасны для растений?»

Оправдание было настолько смехотворным, что я сама себе не поверила, но ноги уже несли меня к двери. Я осторожно приоткрыла её — в коридоре было темно, но внизу, у лестницы, мерцал слабый свет.

Я сделала шаг. Потом ещё один.

И в этот момент я нарушила единственное правило, о котором меня предупреждали дважды — в договоре и лично.

Спустя много месяцев я иногда думаю: а что, если бы я не вышла? Если бы послушалась и просидела всю ночь в своей уютной комнате с кактусами на пижаме? Тогда бы я не узнала, что в доме живёт скелет-повар, оборотень в накрахмаленном переднике, призраки-критики, которые пишут рецензии на всё подряд, и ещё дюжина существ, о которых не пишут в учебниках по садоводству.

Но, с другой стороны, я бы не встретила Джастина по-настоящему. Не увидела бы его таким, каким он бывает после десяти вечера — уставшим, но счастливым, среди его странной, шумной, нелепой семьи.

Так что, наверное, я всё сделала правильно.

Даже если в ту самую первую ночь, когда я кралась по коридору, босая, в пижаме с кактусами, с лопаткой для сада в руке (единственное, что попалось под руку), я была абсолютно уверена, что меня сейчас уволят, проклянут и, возможно, закопают в том самом саду, который мне предстояло возродить.

Но об этом — следующая глава.

А пока… десять часов вечера. И жизнь в доме некроманта только начиналась.

Глава 1

Проснулась я от того, что в окно кто-то стучал.

Стук был настойчивым, ритмичным и, судя по звуку, исходил не от ветки — ветки стучат иначе, с паузами, с сожалением, как будто извиняются за беспокойство. Здесь же стучали с чувством собственного достоинства: тук-тук-тук, пауза, снова тук-тук-тук. Я приоткрыла один глаз, потом второй. Шторы я вчера не задернула — луна, что ли, помешала? — и теперь в комнату лился серый утренний свет, такой густой, что, казалось, его можно было резать ножом. Или садовым секатором, что в моей профессии было ближе.

Стук повторился. Я села на кровати, путаясь в одеяле, и уставилась на окно. За стеклом, на фоне бледного неба, покачивалась ветка. Обычная ветка. Ничего необычного. Но стучала она не потому, что дул ветер — ветра не было, я проверила по занавескам, они висели неподвижно, — а потому, что на её конце сидела ворона. Огромная, чёрная, с нахальными глазами-бусинами, и клювом долбила по стеклу с видом налогового инспектора, которому задолжали три отчётных периода.

— Кыш, — сказала я хриплым голосом. Ворона наклонила голову, оценила меня и продолжила стучать.

Я вздохнула. Мой первый день на новой работе начинался так же странно, как и вчерашний вечер заканчивался. А вчерашний вечер, надо сказать, закончился тем, что я, нарушив главный запрет, просидела у двери в позе испуганного суслика целых полчаса, вслушиваясь в голоса внизу, пока логика наконец не взяла верх над любопытством. Я вернулась в кровать, долго лежала с открытыми глазами, анализируя услышанное: ругань низким голосом, цоканье, похожее на костяшки, дребезжащий фальцет, запах пирогов… Всё это складывалось в картину настолько невероятную, что я отмела её как «галлюцинации на почве усталости и грибного супа». В конце концов, если у человека дома живёт скелет, он не будет кормить приходящую садовницу супом, верно? Верно. Наверное.