Обратная сторона вечности

Только одного не было — её.

— Я найду тебя, — пообещал он пустоте. — Обязательно найду.

Солнце светило в глаза, и Егор зажмурился. В голове стучало, рёбра ныли, ладони саднили. Но внутри горел огонь — не тот, что от алкоголя, а другой. Азарт. Злость. И какая-то странная, почти детская вера, что он справится.

Он вышел со двора, поймал такси и назвал адрес своей квартиры в «Москва-Сити». Всю дорогу смотрел в окно, запоминал повороты, названия улиц, ориентиры. Покровский бульвар, дом 14/5. Он запомнит. Он вернётся.

Водитель такси, молодой парень с нашейной татуировкой, несколько раз косился на него в зеркало заднего вида — помятый, с синяком на скуле, в джинсах, перепачканных пылью и, кажется, кровью.

— Вы в порядке, мужик? — спросил он.

— В полном, — ответил Егор. — Вези.

Он достал телефон. Пять пропущенных от Ника, три сообщения: «Ты где?», «Ты жив?», «Егор, блин, ответь!»

Набрал ответ: «Жив. Позже расскажу».

Нажал отбой и уставился в окно. Москва проплывала мимо — стекло и бетон, реклама и пробки, миллионы людей, которые не знали, что в одном из старых домов на Покровке живёт женщина с ледяными руками и тёмными глазами.

Женщина, которая спасла ему жизнь.

Женщина, которую он теперь ни за что не отпустит.

— Игра началась, Ксения, — прошептал он, когда такси свернуло к башням «Москва-Сити». — И я выиграю.

Он не знал, как будет искать. Не знал, что скажет, когда найдёт. Но знал одно — он не успокоится, пока не увидит её снова.

Потому что такие женщины не исчезают просто так.

Потому что ночь, проведённая в её доме, изменила что-то внутри — что-то важное, что нельзя объяснить словами.

Глава 3

Квартира Егора в «Москва-Сити» встретила его тишиной и стерильным порядком.

Он вошёл, захлопнул дверь, прислонился спиной к прохладной поверхности и просто стоял так несколько минут, глядя в одну точку. Наваждение. Всё, что случилось этой ночью, казалось сном — слишком странным, слишком нереальным, чтобы быть правдой. Бас клуба, драка, побег, её глаза, её квартира, пахнущая сандалом и старыми книгами. И утро — пустая комната и записка, которую он всё ещё сжимал в кармане.

Он достал листок, развернул, перечитал в сотый раз.

«Не ищи меня. Это была ошибка».

— Дура, — повторил он вслух, но в голосе уже не было злости — только усталость и странная, щемящая нежность. — Какая же ты дура.

Он прошёл в ванную, встал под душ. Горячая вода обжигала разодранные ладони, стекала по синякам на рёбрах, смывала пыль и чужую кровь. Он стоял, закрыв глаза, и прокручивал в голове каждую секунду их разговора. Её голос — низкий, с хрипотцой. Её улыбка — холодная и вдруг тёплая. Её прикосновения — ледяные, но такие, от которых по коже бежали мурашки.

«Ты пахнешь жизнью», — сказала она.

Он не знал, что это значит. Но знал, что готов узнать.

Выйдя из душа, он налил себе виски — теперь уже не для удовольствия, а чтобы успокоить нервы. Сделал глоток, поморщился: вкус показался пресным после того, что он пил у неё. Или дело было не в виски?

Он заставил себя думать рационально. Она сказала, что живёт на Покровском бульваре. Дом с лепниной, подъезд с кованой дверью, третий этаж. Он запомнил дорогу? Кажется, да. Нужно проверить.

Но сначала — звонок Нику.

— Ты живой, ёлки-палки! — заорал друг в трубку после первого же гудка. — Я уже хотел в морги звонить!

— Живой, — Егор усмехнулся. — Почти.

— Где ты был? Тебя менты не замели? Я убежал, а ты остался, я потом вернулся, но тебя уже не было!

— Меня спасли, — сказал Егор, чувствуя, как внутри что-то тёплое разливается от этих слов. — Та девушка. Из клуба.

— Та, бледная? — Ник присвистнул. — Вампирша?

— Не называй её так.

— А чего? Она реально похожа. Ладно, не важно. Ты где сейчас?

— Дома. Давай встретимся, расскажу.

— Через час в «Агате»? — предложил Ник.

— Нет, — Егор поморщился. — В нормальном месте. В баре на Патриках.

— Договорились.

***

Бар на Патриарших прудах назывался «Май» — модное место с живой музыкой по вечерам, но днём там было тихо и почти пусто. Егор заказал себе чёрный кофе (алкоголь больше не лез) и сел за столик у окна. Ник примчался через двадцать минут, взъерошенный, в мятых джинсах и футболке с принтом группы «The Cure».

— Выглядишь как после апокалипсиса, — сказал он, плюхаясь напротив. — Синяк на скуле — это красиво. И рёбра не сломаны?

— Вроде нет, — Егор потрогал бок — ныло, но терпимо. — Отделался ушибами.

— Рассказывай.

Егор рассказал. Всё, кроме самого странного — кроме того, как она смотрела на него, и того, что он почувствовал, когда стоял в её гостиной среди книг и свечей. И конечно, не сказал про записку с её странными словами: «которая не думает о том, как бы не убить тебя».

— И она просто исчезла? — Ник откинулся на спинку стула. — Оставила записку «не ищи меня»?

— Да.

— И ты, конечно, будешь искать.

Утверждение, не вопрос.

— Буду, — ответил Егор.

— Где? Ты даже адреса не знаешь.

— Знаю. Покровский бульвар. Старый дом с лепниной. Я запомнил.

— Покровский бульвар — это длинная улица, — Ник почесал затылок. — Там десятки старых домов.

— Найду.

— Упрямый баран, — Ник вздохнул, но в глазах его мелькнуло что-то вроде уважения. — Ладно. Если нужна помощь — звони. Но предупреждаю: если она окажется сектанткой или мошенницей, я скажу «я же говорил».

— Договорились.

***

После разговора с Ником Егор поехал на Покровский бульвар.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая старые дома в золотисто-красные тона. Он прошёл пешком от Чистых прудов до Покровки, вглядываясь в каждый фасад, в каждую дверь. Дом с лепниной, подъезд с кованой дверью. Третий этаж.

Он нашёл его почти сразу.

Высокое жёлтое здание с балконами и лепниной, которое он помнил по вчерашнему бегству. Вот та самая арка, вот двор-колодец, вот подъезд с кованой решёткой на двери.

— Точно, — прошептал он и толкнул дверь.

Дверь не поддалась.

Он подёргал сильнее — закрыто. Кодовый замок? Домофона не было. Он осмотрел косяк — кнопка звонка, старая, с облупившейся краской, но без таблички с фамилиями.

Нажал. Тишина.

Нажал ещё раз — долго, с паузой. Ни звука.

— Ксения! — крикнул он в щель между дверью и косяком. — Это я, Егор! Открой!

Ответа не было. Только шум проезжающих машин и голоса прохожих.

Он отступил на шаг, задрав голову. Окна на третьем этаже были закрыты плотными шторами — или ему показалось? На других этажах шторы были обычные, лёгкие, а на третьем — тяжёлые, тёмные, не пропускающие света.

— Ты здесь, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты здесь.

Он постоял ещё минут десять, потом всё же ушёл. Но ушёл с твёрдым намерением вернуться. И вернулся — на следующий день, и через день, и ещё через день.

Каждый раз — одна и та же картина: закрытая дверь, тишина, никаких признаков жизни.

На четвёртый день он заметил странность.

Он приехал вечером, как обычно, подошёл к знакомому подъезду — и не узнал его. Дверь была другой. Старой, покрашенной зелёной краской, без кованой решётки. Рядом — домофон с табличками фамилий. Никакой лепнины на фасаде. Дом выглядел… обычным.

— Этого не может быть, — пробормотал Егор.

Он отступил, посмотрел на здание целиком. Да, это был тот самый дом — угол, балконы, этажность. Но подъезд… подъезд исчез.

Он обошёл дом вокруг — четыре подъезда, ни одного с кованой дверью. Вывеска на первом подъезде: «ООО Рембытсервис». Никакой магии. Только проза жизни.

— Ксения, — прошептал он, чувствуя, как внутри закипает злость пополам с отчаянием. — Что ты делаешь?

Он сел на скамейку во дворе и долго сидел, глядя на окна. В голове вертелись её слова: «Я опасна», «тебе лучше уйти», «не ищи меня».

Но там было и другое: «Ты пахнешь жизнью», «Ты очень живой, горячий, яркий», и та улыбка — тёплая, усталая, почти счастливая.

— Так просто ты не отделаешься, — сказал он пустоте.

***

Он решил действовать по-другому.

Вместо того чтобы ломиться в закрытую дверь, он начал искать её через знакомых. Вспомнил, что она упомянула: «Я художник». Может быть, у неё есть студия, выставки, галереи?

Интернет не дал ничего. Ни одной страницы в соцсетях, ни одного упоминания имени «Ксения Демникова» (он нашёл это имя в почтовом ящике на лестничной клетке в тот первый раз, когда был у неё — крошечная табличка на двери: «К.С. Демникова»). Ни одной фотографии. Как будто её не существовало вовсе.

Он нанял частного детектива — того самого Сергея Петровича, с которым работал по старому делу.

— Мне нужна женщина, — сказал Егор, сидя в его кабинете. — Ксения Демникова. Примерно двадцать пять лет, живёт на Покровском бульваре. Художник.

— Фото есть? — деловито спросил детектив.

— К сожалению, нет. Но я опишу.

Описал. Бледная, черные волосы, глаза тёмные, очень красивая. Квартира, похожая на музей, старые книги, никаких гаджетов.

— Странный типаж, — заметил Сергей Петрович. — Но я попробую пробить по базам.

Через два дня он перезвонил.

— По базам Ксения Демникова не числится, — сказал он. — Ни паспорта, ни прописки, ничего. Как будто её не существует.

— А квартира? — спросил Егор, хотя уже знал ответ.

— Квартира, которую ты описал, оформлена на некоего Демникова Сергея Владимировича, 1880 года рождения. Умер в 1918-м. С тех пор она числится бесхозной, но коммунальные платежи регулярно оплачиваются — наличными, через банк. Кто платит — неизвестно.

— Но адрес-то тот же?

— По документам — да. Но, Егор, — детектив понизил голос, — я посылал своего человека на место. Говорит — нет такого подъезда. Там, где по документам должен быть подъезд №3, глухая стена. Ты уверен, что был именно там?

— Уверен, — ответил Егор и положил трубку.

***

Он почти поверил, что сходит с ума.

Если бы не записка. Если бы не синяки на рёбрах. Если бы не запах сандала, который всё ещё чудился ему в подушках.

На пятый день он решил вернуться в клуб «Агата».

Возможно, она там. Возможно, она тоже ищет его. Или просто приходит туда, потому что это место что-то для неё значит.

Клуб жил своей ночной жизнью — те же огни, та же музыка, те же красивые лица. Егор приехал пораньше, встал у входа, у той самой тумбы, где впервые её увидел. Курил, пил кофе из автомата, смотрел на толпу.

На второй час он заметил Ника. Тот пришёл с какой-то новой девушкой, увидел Егора, удивился, но ничего не сказал — только пожал плечами и ушёл внутрь.

Егор стоял. Он стоял в час ночи, и в два, и в три. Толпа редела, швейцар начинал зевать, музыка стихала. В четыре он уехал — разбитый, злой, без результата.

На следующий вечер повторил. И на следующий. И ещё.

На четвёртую ночь он почти потерял надежду. Стоял, прислонившись к той самой бетонной тумбе, и думал: «А была ли она вообще? Может, у меня сотрясение? Может, мне показалось?»

И вдруг — запах.

Сандал. Тонкий, едва уловимый, но такой родной, что у него перехватило дыхание.

Он резко обернулся.

Она стояла в трёх метрах, у противоположной тумбы — той, где он впервые увидел её. В том же чёрном платье, с теми же распущенными волосами. Курила, глядя в небо, как тогда.

Будто и не уходила. Будто прошло не пять дней, а пять секунд.

— Ксения, — сказал он, и голос его дрогнул.

Она медленно перевела взгляд на него. В глазах — усталость, тоска и… облегчение? Совсем чуть-чуть, но он заметил.

— Ты здесь, — сказала она. — Я знала.

— Знала? — он сделал шаг к ней, но она не отступила. — Знала и не выходила? Ты меня за идиота держишь?

— Нет, — она покачала головой. — Я держу тебя за человека, который должен был просто забыть меня.

— Не забыл.

— Вижу.

Она бросила окурок в урну, поправила волосы. В свете клубной вывески её лицо казалось ещё бледнее, ещё тоньше, ещё нереальнее.

— Не надо было приходить, Егор, — тихо сказала она. — Я же написала — ошибка.

— А я не умею принимать такие ответы, — он стоял напротив, чувствуя, как колотится сердце (слишком часто, слишком громко). — Ты спасла мне жизнь. Дважды. И исчезла, как привидение. Думаешь, я смогу просто взять и забыть?

— Должен.

— Не могу.

Она смотрела на него долгим взглядом, и в глазах её боролись страх и нежность, желание оттолкнуть и желание притянуть.

— Что ты хочешь от меня? — спросила она.

— Правду, — сказал он. — Кто ты? Почему у тебя такие холодные руки? Почему ты бегаешь быстрее спортсмена и знаешь все дворы, как свои пять пальцев? Почему твоя квартира исчезает днём? И почему ты сказала «которая не думает о том, как бы не убить тебя»?

Она вздрогнула, услышав последнюю фразу.

— Ты запомнил это, — не спросила, утвердила.

— Каждое слово, — ответил он.

— Глупо, — покачала головой она. — Очень глупо.

— Может быть. Но я хочу знать.

Ксения огляделась по сторонам — толпа у входа уже почти рассосалась, остались только самые стойкие тусовщики и пара курящих девушек. Потом посмотрела на него, и в её взгляде мелькнуло что-то новое — решимость.

— Не здесь, — сказала она. — И не сейчас. Но если ты готов… приходи завтра.

— Куда?

Она назвала адрес — другой, не Покровский бульвар. Улица Мясницкая, старый доходный дом, студия.

— Приходи в полночь, — сказала она. — Я расскажу. Но предупреждаю: тебе может не понравиться то, что ты услышишь.

— Мне уже не нравится, что ты исчезаешь, — ответил он. — Остальное переживу.

Она усмехнулась — горько, устало — и, не прощаясь, развернулась и пошла прочь. Егор смотрел ей вслед, пока чёрный силуэт не растворился в темноте переулка.

Ник, который всё это время стоял у входа и делал вид, что курит, подошёл к нему.

— Ну что? — спросил он. — Нашёл?

— Кажется, да, — ответил Егор, чувствуя, как внутри поднимается странная, опасная радость.

— И чё она сказала?

— Сказала, что расскажет правду.

— Правду? — Ник усмехнулся. — Какую правду? Что она инопланетянка?

— Не знаю, — Егор посмотрел на друга. — Но завтра узнаю.

***

На Мясницкую он приехал ровно в полночь.

Дом оказался старым, дореволюционным, с массивными дверями и высокими окнами. Подъезд — широкий, с мраморным полом и лифтом в кованой решётке. Он поднялся на четвёртый этаж, постучал в дверь с табличкой «Студия 12».

Дверь открылась почти сразу.

Ксения стояла на пороге — в джинсах и чёрном свитере, с собранными в низкий хвост волосами. Без макияжа она выглядела моложе, уязвимее, но глаза были всё те же — бездонные, тёмные.

— Заходи, — сказала она. — Только обещай: не бояться.

— Я уже ничего не боюсь, — соврал он.

Она пропустила его внутрь, и он оказался в мастерской.

Студия была огромной — метров пятьдесят, не меньше. Высокие потолки, огромные окна, заклеенные матовой плёнкой. Вдоль стен — мольберты, незаконченные холсты, банки с кистями. В центре — большой рабочий стол, заваленный эскизами.

И картины. Много картин.

Они стояли везде — на полу, на стенах, прислонённые к стульям. И все они были… странными. Тёмными. Глубокими. На некоторых — ночные улицы, на других — портреты людей с пустыми глазами, на третьих — абстрактные пятна, которые, если вглядеться, складывались в лица, фигуры, сцены.

— Ты это всё написала? — спросил он.

— Да, — ответила она. — За много лет.

— Сколько лет?

— Сядь, — она показала на старый диван у стены. — И слушай.

Он сел. Она села напротив, в кресло, обхватив колени руками.

— Помнишь, ты спросил, живая ли я? — начала она. — Я ответила, что существую. Это правда. Я существую. Но не так, как ты.

— В каком смысле?

Она посмотрела ему прямо в глаза — и он увидел, как что-то меняется в её лице. Зрачки расширились, заполнили почти всю радужку, и в этой черноте зажглись золотые искры.

Егор замер.

— Я не человек, Егор, — сказала она тихо. — Я вампир.

***

Он ждал чего угодно — шизофрении, розыгрыша, странной болезни. Но не этого. Слово «вампир» прозвучало так нелепо, так по-киношному, что он невольно усмехнулся.

— Серьёзно? — спросил он. — Вампир? В Москве? В двадцать первом веке?

— Я знаю, как это звучит, — она не отвела взгляда. — Но это правда. Меня обратили в 1885 году. В Петербурге. С тех пор я пью кровь, боюсь солнца и не старею.

— Докажи, — потребовал он.

Она не стала спорить.

Она встала, подошла к нему, закатала рукав свитера. На её левом запястье, на внутренней стороне, был шрам — странный, в виде двух точек, как от клыков.

— Это след укуса, — сказала она. — Моего создателя.

Потом она взяла со стола маленький нож для бумаги и, не дрогнув, провела по своей ладони. Чёрная кровь выступила на порезе — густая, тёмная, почти не текущая. Рана затянулась прямо на глазах, пока Егор смотрел.

— Человеческая так не заживает, — заметила она.

— И не пахнет, — добавил он. Потому что из пореза потянуло тем самым запахом — сандалом, кровью, сталью.

Он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как мир плывёт. Хотелось выпить. Или закурить. Или выбежать вон.

Но он остался.

— Ты боишься? — спросила Ксения.

— Да, — честно ответил он. — Но не тебя.

— А чего?

— Того, что это правда, — сказал он. — Потому что если это правда, то моя обычная жизнь кончилась. А я к этому не готов.

— А если это правда, — она села рядом, взяла его за руку (ледяную, как всегда), — ты готов начать новую?

— С тобой? — спросил он.

— Со мной.

Он смотрел на неё — на её бледное лицо, на тёмные глаза, на тонкие губы. На шрам на запястье, на чёрную кровь, которая уже засохла, не оставив следа.

— Да, — сказал он. — Готов.

Она улыбнулась — впервые за весь разговор улыбнулась светло, почти счастливо.

— Тогда слушай дальше, — сказала она. — Потому что это только начало.

Глава 4

Студия на Мясницкой дышала тишиной.

После того как Ксения провела ножом по ладони, показала чёрную кровь и заживающую на глазах рану, Егор перестал сомневаться. Он сидел на старом диване, сжимая в пальцах край потёртого плюша, и пытался переварить то, чего не могло быть.

Вампир. Настоящий вампир. Не из фильмов, не из книг, не из страшных историй, которые рассказывают у костра. А живой, дышащий (или не дышащий? Он не заметил, дышит ли она вообще), сидящий напротив него на расстоянии вытянутой руки.

Она ждала. Не торопила, не давила, не пыталась оправдаться или объяснить что-то ещё. Просто смотрела на него своими тёмными глазами, в которых золотые искры уже погасли, уступив место усталости и какой-то древней, выжженной тоске.

— Сколько тебе лет? — спросил Егор, нарушая молчание.

— Сто тридцать семь, — ответила она. — По человеческому счёту.

— А по вампирскому?

— Не считают, — она чуть усмехнулась. — Мы считаем годами голода, годами покоя, годами одиночества. Сто тридцать семь — это много. Но есть и старше.

— Ты говорила про создателя. Кто он?

— Его звали Велеслав, — в её голосе появилась сталь. — Он из древнего рода. Обратил меня, когда мне было семнадцать. Почти насильно. Я была глупой девочкой, влюбилась в красивого незнакомца, а он оказался монстром. Не в переносном смысле.

— И что было потом?

— Потом? — она горько усмехнулась. — Потом были годы рабства. Он учил меня быть вампиром — через боль, унижения, голод. Заставлял охотиться на людей, пить кровь, убивать. Я ненавидела себя. Ненавидела его. Но вырваться не могла — он контролировал меня, подавлял волю.

— Как ты сбежала?

— Дождалась, когда он ослаб после Большой Охоты, и просто ушла. Бежала три дня и три ночи без остановки. Спряталась в другом городе, потом в другом, потом в третьем. Меняла имена, внешность, привычки. Училась контролировать голод. Училась жить среди людей, не выдавая себя.

— И он не нашёл тебя?

— Нашёл, — она отвела взгляд. — Уже здесь, в Москве. Он — член Совета старейшин, у него власть, связи, деньги. Он требует, чтобы я вернулась в клан. Но я не вернусь.

— А если заставят?

— Пусть попробуют, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Я старая и сильная. Меня не заставить силой. Но они могут навредить тем, кто мне дорог.

Егор понял, о чём она. О нём.

— Поэтому ты хотела, чтобы я ушёл? — спросил он. — Поэтому написала «не ищи меня»?

— Поэтому, — кивнула она. — Ты — человек. Уязвимый, смертный. Для них ты — еда, игрушка, развлечение. Они не остановятся.

— А для тебя?

— Для тебя я… — она запнулась, подбирая слова. — Я не знаю, что ты для меня. Но знаю, что не хочу тебя терять. И боюсь, что из-за меня ты пострадаешь.

— Это мой выбор, — сказал он. — Быть рядом с тобой.

— Глупый выбор.

— Может быть. Но это мой выбор.

***

Она рассказывала дальше.

Про вампирское общество — кланы, Советы, законы. Про то, что одиночки вроде неё находятся под постоянным наблюдением. Про то, что Велеслав использует любую возможность, чтобы заставить её подчиниться.

— Есть лазейка, — сказала она. — Если я создам потомство — обращу человека в вампира, — то получу право на защиту клана. Моё творение станет моей семьёй, моей ответственностью. Совет не сможет разлучить нас без веской причины.

— И ты хочешь кого-то обратить? — спросил Егор, хотя сердце уже подсказывало ответ.

— Нет, — быстро ответила она. — Не хочу. Не хочу превращать кого-то в такое же чудовище. Это проклятие, Егор. Не дар.

— А если я попрошу?

Она замерла.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Понимаю, — он подался вперёд. — Я понимаю, что если не стану таким, как ты, то состарюсь и умру. А ты останешься. Понимаю, что Велеслав рано или поздно придёт, и я не смогу тебя защитить. Понимаю, что единственный способ быть с тобой — это стать одним из вас.

— Это больно, — тихо сказала она. — Очень больно. И необратимо.

— Я готов.

— Ты не готов, — она покачала головой. — Ты даже не знаешь, что такое вампирский голод. Это не просто желание есть. Это безумие. Оно затмевает разум, превращает в зверя. Я убивала, Егор. Много раз. И до сих пор боюсь, что не смогу остановиться.

— Но ты останавливаешься.

— Пока да. Но гарантии нет.

Он хотел возразить, но она подняла руку, останавливая его.

— Хватит на сегодня, — сказала она. — Ты узнал достаточно. Иди домой. Подумай. Если захочешь вернуться — возвращайся.

— А если ты снова исчезнешь?

— Не исчезну, — она посмотрела ему в глаза. — Обещаю.

***

Он вернулся домой под утро, но не мог уснуть.

В голове крутились обрывки её рассказа — Петербург, 1885 год, Велеслав, кровь, голод, одиночество. Он пытался представить, каково это — жить больше века, видеть, как умирают все, кого ты знал, и оставаться одной в мире, который постоянно меняется.

И всё равно — она не сломалась. Сбежала от своего создателя, выжила, научилась контролировать себя. Нашла себя в искусстве, обрела свой угол в Москве.

Он смотрел в потолок и думал: «А я бы смог?»