Обратная сторона вечности

— Ща мы тебя, выскочка… — шипел прыщавый, который уже очухался и теперь, размазывая кровь по лицу, заходил сбоку.

Егор приготовился к худшему. Мысль была одна: «Идиот, надо было просто отдать им место в очереди». Но сделать это постфактум уже не получится. Толпа вокруг разбежалась — кто-то снимал на телефон, кто-то просто уносил ноги. Продавец-узбек исчез, наверное, спрятался внутри ларька.

И тут взвыла сирена.

Полицейская — нет, уже полицейская, патрульная — машина вылетела из-за угла, заливая всё вокруг синим и красным светом. Свет резанул по глазам, заставил зажмуриться. Визг тормозов, хлопки дверей.

— Всем стоять! На землю, быстро!

Драка рассосалась мгновенно, как утренний туман. Парни из «Приоры» рванули к своей тачке, забыв про упавшего «Волка». Прыщавый бросился в другую сторону, в темноту двора, но запнулся о бордюр, упал, вскочил и побежал дальке, хромая. Третий, тихий, просто исчез в переулке, даже не оглянувшись.

А Егор остался стоять, держась за печень и хватая ртом воздух. Перед глазами всё плыло, ноги плохо слушались. Во рту был привкус металла — то ли от удара в челюсть, то ли от страха. Бежать? Куда? Он еле стоял.

Полицейские уже выскакивали из машины. Двое — молодые, злые, в бронежилетах поверх формы. Один сжимал в руке пистолет, второй — рацию. Они оглядывали место драки быстрыми, тренированными взглядами.

Егор понял: если его заберут, ночь закончится в обезьяннике. А потом — штраф, возможно, статья за драку (пусть и в самообороне, но свидетелей нет, а показания гопников будут такими, что они, конечно, «мирно стояли, а этот псих напал»). Потом проверка на работе, звонок в отдел кадров, неприятные вопросы. Вся его красивая жизнь посыплется к чертям.

Он попытался сделать шаг, но нога подвернулась.

И тут чья-то рука схватила его за запястье.

Хватка была железная, холодная и нечеловечески сильная. Такая сила бывает у тех, кто годами тренировался в боевых искусствах, или у тех, кто… не совсем человек. Пальцы охватили его руку чуть выше часов, и это было похоже на захват тисков.

— Бежим, — выдохнул голос прямо в ухо.

Голос был низким, хрипловатым, с едва уловимой картавинкой. И знакомым. Егор обернулся, насколько мог, учитывая, что его уже тащили в сторону.

Та самая девушка.

Черные волосы, бледное лицо, огромные темные глаза, в которых плясали отблески мигалок. Та, что стояла у клуба и курила в небо, глядя на звёзды.

Он не успел ничего сказать. Она просто рванула с места, потащив его за собой, как тряпичную куклу.

В голове мелькнула только одна мысль: «Она здесь? Откуда? Она следила за мной? Или просто оказалась рядом?» Но времени для вопросов не было — ноги сами побежали, подчиняясь её силе.

Они влетели в арку, потом во двор, потом в какой-то лабиринт из мусорных баков и старых гаражей. Егор спотыкался о выбоины в асфальте, задевал плечом стены, но она тащила его, не сбавляя скорости. Казалось, она видит в темноте, как кошка, и знает каждый закоулок, каждый проход между домами, каждую лазейку.

Сзади орали полицейские: «Стоять! Стрелять буду!» Но голоса быстро стихли — запутались в лабиринте дворов, не рискнули лезть в непролазную черноту без фонарей.

Она бежала бесшумно — он не слышал даже её дыхания. Только свист ветра в ушах и стук собственного сердца, готового выпрыгнуть из груди.

Она остановилась так же внезапно, как и начала бег. Под старой липой, в темном углу двора, где даже фонари не светили. Здесь пахло сыростью, мокрыми листьями и ещё чем-то сладковато-гнилостным — наверное, испорченные продукты из бака неподалёку.

Егор согнулся, пытаясь отдышаться, но получалось плохо. Печень горела огнем, легкие разрывались, в горле стоял кислый привкус желчи. Он опёрся руками о колени, потом прислонился спиной к шершавой стене.

— Ты… как… — выдохнул он, поднимая глаза.

Девушка стояла перед ним, абсолютно спокойная. Ни следа одышки. Ни капли пота. Волосы ничуть не растрепались — лежали так же гладко, как и у клуба. Она просто смотрела на него, чуть склонив голову набок, и в глазах её плясали странные огоньки — может, отражение далёких фонарей, а может, что-то другое, чего он ещё не умел называть.

— Тише, — сказала она. — Они не найдут.

И тут Егор разглядел её лицо.

Красивая. Очень красивая. Не той пластиковой красотой инстаграмных моделей, не той накачанной силиконом сексуальностью, которую продают и покупают в ночных клубах. Красивая какой-то древней, породистой, опасной красотой. Высокие скулы, тонкие губы, идеальная бледная кожа — не больнично-серая, нет, а именно бледная, как дорогой фарфор, как лунный свет, воплощённый в материю. И глаза — огромные, темные, бездонные.

Красивая.

И странная.

— Спасибо, — выдохнул он, наконец выпрямляясь. Печень всё ещё ныла, но дыхание начинало восстанавливаться. — Ты… ты откуда взялась?

— Рядом была, — уклончиво ответила она.

— Ты следила за мной?

— Нет. Просто… оказалась рядом, — она сделала паузу, и в её глазах мелькнуло что-то неуловимое. — Не каждый день видишь, как менеджер из «Москва-Сити» раздаёт тумаки гопникам у шаурмичной. Это было… впечатляюще.

— Впечатляюще? — он усмехнулся, хотя смех отозвался болью в рёбрах. — Я чуть не получил ножом в печень.

— Но не получил, — спокойно заметила она. — И если бы не полиция, ты бы, возможно, даже разобрался с ними.

— Ты так думаешь?

— Я знаю, — в её голосе прозвучала странная уверенность. — Ты дерёшься хорошо. Научился не в спортзале, где всё стерильно, а на ринге или на улице. Бокс? Кикбоксинг?

— И то, и другое, — удивился он. — Откуда… впрочем, неважно.

Она не представилась. Он назвал своё имя — «Егор», и она чуть кивнула, словно принимая информацию к сведению, но не более.

— Пойдём, — сказала она и снова взяла его за руку — но теперь не тащила, а просто вела. — Тут недалеко.

И они пошли через дворы, петляя между пятиэтажками и новостройками, через арки и подземные переходы, которых Егор раньше не замечал, хотя жил в этом районе не первый год. Она вела его уверенно, словно всю жизнь прожила здесь, знала каждый закоулок, каждую сломанную скамейку, каждый фонарь, который не горел.

А Егор плелся следом, чувствуя, как от её прохладной ладони по всему телу разбегаются мурашки, не имеющие ничего общего с ночным холодом. И думал только об одном: «Кто она?»

Но ответа не было. Была только ночь, только её рука, только этот странный запах сандала и цветов, который она оставляла за собой.

Глава 2

Ночь превратилась в лабиринт.

Егор перестал понимать, где они находятся, ещё на третьем повороте. Дворы сменялись дворами, арки — арками, какие-то подворотни вели в тупики, из которых, казалось, не было выхода, но Ксения (он узнал её имя, когда она коротко бросила его через плечо: «Меня Ксения зовут, не забудь, если спросят») знала каждый проход.

Она двигалась бесшумно, легко, как тень. Её чёрное шёлковое платье струилось за ней, почти невесомое, а волосы, длинные и прямые, ни разу не запутались в ветках низко растущих деревьев, хотя несколько раз они продирались сквозь кусты. Егор спотыкался, дышал тяжело, чувствовал, как адреналин в крови сменяется тупой усталостью, и одновременно ловил себя на мысли, что не хочет, чтобы этот бег прекращался.

Впервые за долгое время он чувствовал себя не хозяином положения, а ведомым. И это было… странно приятно.

— Ксения, — выдохнул он, когда они наконец замедлились у какого-то неприметного подъезда с облупившейся краской. — Мы вообще в ту сторону бежим? Мой дом в «Москва-Сити», это в другой части города.

— Твой дом подождёт, — бросила она, не оборачиваясь. Доставала ключ — старый, массивный, с замысловатой бородкой, похожий на музейный экспонат. — Сначала нужно, чтобы ты пришёл в себя. И чтобы они тебя не нашли.

— Я в порядке, — соврал он, хотя голова всё ещё гудела после удара о бордюр, рёбра ныли при каждом вдохе, а ладони были содраны об асфальт. Вкус крови во рту — своей, не чужой — напоминал о неудачном приземлении.

— Ты не в порядке, — отрезала она. Голос был низким, спокойным, без тени паники, но в нём звучала сталь, не терпящая возражений. — Ты еле стоишь на ногах. Если полицейские объедут квартал, ты не сможешь даже убежать.

Она резко повернулась и посмотрела ему в глаза.

В полумраке подъездного фонаря он впервые разглядел их по-настоящему — огромные, тёмные, с золотой искрой глубоко на дне. Красивые. Опасные. Такие глаза бывают у людей, которые видели слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобы радоваться.

Егор вдруг подумал: «А сколько ей лет?» На вид — двадцать пять, не больше, но было в ней что-то древнее, как в старых московских переулках, которые помнят царей и революции.

— Идём, — сказала она и толкнула дверь.

***

Подъезд пах пылью, старой бумагой и ещё чем-то неуловимым — может быть, ладаном, а может, просто временем. Такие запахи бывают в домах, которые строили до революции и с тех пор почти не ремонтировали. Мраморные полы потрескались, лепнина на потолке местами обвалилась, но в этом была своя красота — красота умирающего величия.

Они поднялись на третий этаж по широкой лестнице с коваными перилами. Лифта не было — старый, с кованой решёткой, он, наверное, сломался ещё в прошлом веке, и никто не спешил его чинить.

Ксения открыла дверь ключом, сделала приглашающий жест. Егор перешагнул порог — и замер.

Квартира была огромной. Высоченные потолки — метра четыре, не меньше — с лепниной и розетками для люстр. Паркетный пол, старый, но идеально натёртый, с тёмным рисунком «ёлочка». Стены, оклеенные тканью — шёлк или что-то похожее, цвета бордо, с едва заметным золотым узором, который поблёскивал в свете настенных бра.

И везде — книги. В шкафах до потолка, на полках, стопками на полу, даже на подоконниках. Старые, в кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках, на французском, немецком, английском и ещё каких-то языках, которых Егор не узнал.

— Ничего себе, — выдохнул он, оглядываясь. — Это что, музей?

— Это мой дом, — спокойно ответила Ксения. Она уже сбросила туфли (дорогие, на тонком каблуке, но без единой царапины, хотя они только что бежали по дворам) и прошла вглубь комнаты. — Снимай обувь, проходи. Ванная там, если хочешь умыться. Чай, кофе? Или что покрепче?

— Есть что покрепче? — он послушно стянул кроссовки, оставив их у порога, и прошёл за ней.

Она открыла старинный буфет из тёмного дерева с резными дверцами. Внутри, среди хрустальных бокалов, стояли бутылки — виски, коньяк, водка, какие-то ликёры с итальянскими этикетками.

— Виски, — выбрал Егор, поморщившись от боли в рёбрах. — И льда, если можно.

— Лёд в морозилке, — она кивнула на небольшую кухню, отделённую от гостиной аркой. — Холодильник современный, не пугайся.

Он усмехнулся. Современный холодильник в этой квартире-музее смотрелся чужеродно, как космический корабль, приземлившийся в музее истории техники.

Пока он возился со льдом, Ксения налила себе что-то прозрачное в гранёную рюмку — воду или водку, он не разглядел. Она села в кресло с высокой спинкой, обитое тёмным бархатом, и положила ногу на ногу.

Егор опустился на диван напротив. Виски оказался отличным — старым, выдержанным, с дымным послевкусием и лёгкой нотой апельсиновой цедры. Он сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, согревая изнутри, и украдкой рассматривал хозяйку.

При свете торшера (единственного источника света в комнате, если не считать свечей, оплывших на каминной полке) она была ещё красивее, чем на улице. Бледная кожа светилась фарфоровым блеском, чёрные волосы стекали по плечам, как водопад, а тонкие руки с идеальным маникюром (тёмный лак, почти чёрный, с графитовым отливом) спокойно лежали на подлокотниках.

— Спасибо, — сказал он, поднимая стакан. — За спасение.

— За знакомство, — ответила она, чуть улыбнувшись, и опрокинула рюмку одним глотком.

Он смотрел, как движется её горло, и почему-то засмотрелся.

— И давно ты здесь живёшь? — спросил он, чтобы打破 молчание.

— Давно, — уклончиво ответила она. — Очень давно.

— А где деньги на такую квартиру берёшь? — он не хотел звучать грубо, но любопытство пересиливало. — Или это наследство от богатеньких родственников?

— Что-то вроде того, — она откинулась на спинку, не отводя от него взгляда. — Я художник. Пишу картины. Иногда продаю.

— Художник? — он удивился. — Вон те книги на французском — ты читаешь в оригинале?

— И на французском, и на немецком, и на итальянском, — спокойно перечислила она. — И немного на древнегреческом.

— Серьёзно?

— Абсолютно.

Он смотрел на неё и не мог понять: то ли она шутит, то ли говорит правду. В её глазах не было ни хвастовства, ни желания произвести впечатление — только спокойная констатация факта.

— Ты вообще странная, — сказал Егор, отставляя стакан. — Появляешься из ниоткуда, исчезаешь в никуда. Спасаешь меня от гопников, от полиции. У тебя руки ледяные, а бегаешь ты быстрее Усэйна Болта. И живёшь в такой квартире, которая стоит, наверное, миллионы долларов, но тут нет ни телевизора, ни компьютера, ни даже нормального света — одни свечи и этот жуткий торшер.

— Жуткий? — она приподняла бровь. — Мне он всегда нравился.

— Вот именно, — усмехнулся он. — Тебе нравится мрак, свечи, старые книги. Ты вообще человек?

Вопрос повис в воздухе. Ксения замерла — всего на секунду, но он заметил. В её глазах мелькнуло что-то опасное, холодное, и тут же исчезло, сменившись обычным спокойствием.

— А ты всегда такой прямой? — спросила она вместо ответа.

— А ты всегда такая загадочная?

— Иногда.

— Ну вот, — он развёл руками. — Мы квиты.

Она усмехнулась — впервые за вечер усмехнулась по-настоящему, не той холодной маской, а тёплой, почти человеческой улыбкой. Уголки губ дрогнули, и на секунду Егору показалось, что он видит не загадочную незнакомку, а обычную девушку, которая просто устала притворяться.

— Ты забавный, Егор, — сказала она. — Давно я не встречала таких… живых.

— Живых? — переспросил он. — Странное слово.

— Самое точное, — она сделала глоток из рюмки. — Ты очень живой. Горячий. Яркий. Твоя энергия… она чувствуется даже на расстоянии.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

***

Он допил виски, поставил стакан на стол. Голова всё ещё гудела, но алкоголь и тепло квартиры сделали своё дело — боль притупилась, уступив место странному, почти уютному спокойствию. Он смотрел на неё — на её бледное лицо в полумраке, на тени, играющие на острых скулах, на длинные чёрные волосы, стекающие по плечам.

Красивая. Чёрт, какая же она красивая. Не той пластиковой красотой, которую штампуют инстаграмные модели, а какой-то древней, породистой, опасной. Как лезвие кинжала в красивых ножнах.

— А ты? — спросил он. — Ты живая?

Вопрос повис в тишине. Где-то за окном проехала машина, в соседней квартире скрипнула дверь, но здесь, в этой комнате, замерло всё.

— Сложный вопрос, — наконец ответила она. — Я… существую. Наверное, это самое точное слово.

— Существуешь, — повторил он. — Как призрак?

— Как память, — она чуть склонила голову. — Как старая фотография. Как запах в пустой комнате.

— Поэтично, — усмехнулся он. — Но непонятно.

— Не всё в мире должно быть понятно, Егор, — она поднялась, подошла к камину. В камине не горело, но на полке стояли подсвечники с оплывшими свечами, и их огоньки отражались в её глазах. — Некоторые вещи лучше просто принимать такими, какие они есть.

— А если я не умею просто принимать? — он тоже встал, шагнул к ней. — Если мне нужно знать?

— Тогда ты будешь страдать, — она обернулась, и в её взгляде мелькнуло предупреждение. — Знание часто приносит боль.

— Я готов рискнуть.

Они стояли друг напротив друга. Между ними было не больше метра. Егор чувствовал исходящий от неё холод — не от тела, а от всего её существа, от этой странной, нечеловеческой ауры. Но вместе с холодом он чувствовал и что-то другое — притяжение, почти физическое, как будто между ними натянулась невидимая нить.

— Ты пахнешь… — начала она и осеклась.

— Чем? — спросил он.

— Жизнью, — тихо ответила она. — Кровью. Адреналином. Ты такой горячий, такой настоящий. Я забыла, как это бывает.

— Так вспомни, — сказал он.

И шагнул к ней.

Она не отшатнулась. Не отодвинулась. Только смотрела на него своими огромными глазами, в которых горел странный внутренний свет — не отражение свечей, а что-то своё, глубинное.

Егор протянул руку и коснулся её лица.

Кожа была ледяной. Совершенно ледяной, как у покойницы. Но в этом холоде не было отвращения — только странное, почти болезненное очарование. Ему захотелось согреть её, вдохнуть в неё жизнь, заставить эти глаза сиять по-настоящему, а не тем потусторонним огнём.

— Ксения… — выдохнул он.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — прошептала она, но не отодвинулась.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь.

— Тогда объясни.

Она молчала. Только смотрела на него, и в её взгляде смешались голод, страх и что-то ещё, очень древнее и очень человеческое — тоска.

— Я опасна, Егор, — наконец сказала она. — Опаснее, чем ты можешь представить.

— Ты меня спасла. Трижды.

— Это ничего не значит. Иногда опаснее всего те, кто спасает.

— Философия, — усмехнулся он. — А по факту?

— По факту — тебе лучше уйти.

— А если не уйду?

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом вдруг шагнула вперёд сама — и прижалась к нему.

Холод пронзил его насквозь. Егор вздрогнул, но не отшатнулся, а обнял её, прижимая к себе, пытаясь согреть своим телом. Она была такая лёгкая, почти невесомая — словно состояла не из плоти и крови, а из дыма и сандаловой древесины.

— Господи, — выдохнул он в её волосы, — ты совсем ледяная.

— Я всегда такая, — глухо ответила она. — Всегда.

— И давно?

— Очень давно.

Его руки скользнули по её спине, чувствуя под тонким шёлком платья идеальную фигуру — тонкую талию, острые лопатки, изгиб позвоночника. Она не двигалась, только прижималась к нему, и он чувствовал, как дрожит её тело — мелкой, едва заметной дрожью.

— Что с тобой случилось? — спросил он. — Кто ты?

— Не спрашивай, — шепнула она. — Пожалуйста, не спрашивай. Не сейчас.

— А когда?

— Никогда. Просто прими.

— Я не могу принять то, чего не понимаю.

— Тогда уходи.

— Я не уйду.

Она отстранилась, посмотрела ему в глаза. В её взгляде было что-то странное — может, обречённость, может, надежда. Трудно разобрать в полумраке, когда вокруг только свечи и тени.

— Ты упрямый, — сказала она.

— Я настойчивый. Это разные вещи.

— Какая разница?

— Упрямый — это глупый. Настойчивый — это который добивается своего.

— И чего ты хочешь добиться?

— Тебя, — сказал он прямо.

Она замерла. А потом вдруг улыбнулась — впервые за вечер улыбнулась открыто, без тени той холодной маски, которую носила всё время. Улыбка вышла странной — усталой, светлой, почти детской.

— Сумасшедший, — сказала она. — Ты сумасшедший, Егор.

— Знаю, — согласился он. — Но тебе ведь это нравится.

— Откуда такая уверенность?

— Ты до сих пор меня не выгнала.

Она рассмеялась. Смех оказался тихим, хрустальным, чуть хрипловатым — и таким красивым, что у Егора перехватило дыхание. В этом смехе не было ничего вампирического или потустороннего — только обычная девчонка, которая забыла, когда последний раз смеялась по-настоящему.

— Ладно, — сказала она. — Оставайся. Но предупреждаю: утром я могу исчезнуть.

— А я могу найти тебя снова.

— Не найдёшь.

— Найду.

— Самонадеянный.

— Целеустремлённый.

Она покачала головой, но в глазах плясали искорки — то ли отражение свечей, то ли что-то другое, более живое.

— Идём, — сказала она. — Покажу тебе комнату. Тебе нужно отдохнуть.

— А ты?

— А я посижу. Я не сплю по ночам.

— Бессонница?

— Что-то вроде.

***

Она провела его по коридору, мимо ещё одной комнаты, битком набитой книгами, и открыла дверь в спальню.

Комната оказалась небольшой, но очень уютной. Огромная кровать под балдахином из тяжёлого бархата, старинный комод с мраморной столешницей, туалетный столик с зеркалом в резной раме. И снова — свечи, книги на прикроватной тумбочке, полумрак.

— Располагайся, — сказала Ксения. — Ванная за той дверью. Полотенца в шкафу.

— Спасибо, — Егор повернулся к ней. — За всё. За сегодняшнюю ночь. За спасение. За то, что не выгнала.

— Не благодари, — она отвела взгляд. — Я не заслуживаю благодарности.

— Это мне решать.

Она посмотрела на него долгим взглядом. В полумраке спальни её глаза казались бездонными — чёрными, тёмными, как сама ночь.

— Спи, Егор, — тихо сказала она. — Завтра будет новый день.

— Ты будешь здесь? — спросил он.

Она не ответила. Только улыбнулась — странно, грустно, как улыбаются тем, кого, возможно, видят в последний раз.

— Спокойной ночи, — сказала она и вышла.

Егор стоял посреди незнакомой спальни, слушал, как затихают её шаги, и чувствовал, как внутри разрастается странное тепло — несмотря на ледяной холод, который она оставила после себя.

Он не знал, кто она. Не знал, что с ней случилось, почему у неё такие холодные руки и почему она так странно говорит о времени. Но знал одно: он не уйдёт. Не сейчас. Не после всего.

***

Он лёг на кровать, не раздеваясь, и провалился в сон почти мгновенно — сказалась усталость, адреналин, виски. Последняя мысль, промелькнувшая в голове, была о её глазах — тёмных, бездонных, с золотыми искрами глубоко на дне.

Утром, проснувшись от яркого света, пробивающегося сквозь щели в шторах (Ксения забыла или не захотела их задёргивать?), он понял, что в квартире пусто.

В комнате было тихо — неестественно тихо для старого московского дома, где обычно слышны шаги соседей, шум воды в трубах, детский плач или лай собак. Здесь стояла абсолютная, почти вакуумная тишина.

— Ксения? — позвал он, садясь на кровати.

Ни звука.

Он прошёл в гостиную — пусто. Заглянул в ванную — пусто. На кухне — никого. Только чашка с ещё тёплым чаем (для него?) стояла на столе, и рядом — листок бумаги.

Белый, плотный, с неровными краями — будто вырванный из старого блокнота. Почерк красивый, старомодный, с завитками и нажимом.

«Егор.

Прости. Я не должна была этого допускать. Ты хороший, тёплый, настоящий. Но я — это ошибка. Ошибка природы, ошибка судьбы, ошибка всего, что только можно.

Ты заслуживаешь нормальной жизни. С нормальной девушкой. Которая спит по ночам, у которой бьётся сердце и которая не думает о том, как бы не убить тебя.

Не ищи меня. Это была ошибка. Спасибо за ночь.

Ксения».

Он перечитал записку три раза. Потом ещё раз, медленно, вдумываясь в каждое слово.

— Не ищи меня, — повторил он вслух. — Это была ошибка.

Уголок его губ дрогнул. Он усмехнулся, потом рассмеялся — тихо, но твёрдо.

— Дура, — сказал он пустой комнате. — Какая же ты дура, Ксения.

Он свернул записку, сунул в карман джинсов и вышел в коридор. На лестничной площадке было тихо — ни звука, ни запаха. Только пыль и старые обои, которые помнили, наверное, ещё царя.

Он спустился во двор, огляделся. Дом был тот же — сталинская высотка с лепниной, но теперь, при свете дня, он выглядел не таким таинственным. Обычный дом. Обычный двор. Обычные бабушки на лавочках.