Обратная сторона вечности

Глава 1

Ночь пахла деньгами, потом и свободой.

Бас ударил где-то под рёбрами, прокатился по позвоночнику и вышел через макушку, оставляя после себя вибрацию, которая, казалось, настраивала внутренние органы на одну частоту с колонками. Егор Тихомиров стоял в самом сердце танцпола клуба «Агата», закрыв глаза, и позволял ритму вколачивать себя в состояние идеального нирванического транса.

Здесь музыка была не просто звуком. Она стала субстанцией — густой, почти осязаемой, от которой вибрировали зубы, а в груди возникало странное чувство полёта, будто пол вот-вот уйдёт из-под ног. Такое ощущение он ловил только в лучших клубах Москвы и один раз — на закрытой вечеринке в Берлине, куда его вытащил Ник за компанию. Тогда они умудрились потерять друг друга на три часа, встретились уже под утро у выхода и, хохоча, признались, что оба просто кайфовали в одиночестве под звуки, которые можно было не слушать — ими можно было дышать.

Егор был своим в «Агате». Не потому, что мажор с папиной картой — хотя карта «Платинум» в кармане джинсов имелась, подарок на прошлый Новый год от щедрых родителей, которые до сих пор не оставляли попыток привязать сына к семейному бизнесу. Нет, он был своим по праву. Он умел быть своим везде, где пахло хорошей музыкой и дорогим алкоголем, где лица в полумраке казались высеченными из мрамора, а утро обещало либо приключения, либо полную амнезию. Это умение не купишь за деньги. Это — чутьё. Или наглость. Или их счастливая смесь.

Двадцать пять лет. Менеджер среднего звена в крупной IT-компании. Должность звучала скучно: «Специалист по клиентскому сервису и развитию партнерской сети». На деле это значило, что днём Егор разруливал конфликты с заказчиками, пил кофе с важными лицами (иногда до такой степени важными, что им даже кофе носили личные помощники) и иногда писал умные письма на английском, вставляя слова вроде «синергия» и «проактивный подход». Ему платили достаточно, чтобы снимать отличную квартиру в «Москва-Сити» — не покупать, потому что покупка недвижимости в двадцать пять казалась ему идиотизмом, но на съём с запасом хватало. Он одевался в итальянских бутиках (не на каждом углу, а тех, где продавцы помнят твоё имя и размер) и ни в чём себе не отказывал по ночам.

Ночь была его временем. Временем, когда заканчивалась скучная обязаловка, гас экран рабочего ноутбука, и начиналась настоящая жизнь — та, за которую он, если честно, и получал свою зарплату. Чтобы потом, после двадцати часов корпоративной вежливости и дипломатии, можно было выдохнуть, скинуть пиджак и шагнуть в темноту.

— Егор! Йо! Тормози уже, дай передохнуть!

Кто-то хлопнул его по плечу. Егор открыл глаза и скосил взгляд на Никиту — друга ещё с первого курса МИФИ, где они вместе страдали от высшей математики и одновременно открыли для себя прелесть ночных рейвов. Ник тряс головой, как мокрая собака, вытрясая из ушей гул; его короткие волосы взмокли, а на лице застыло выражение блаженной усталости. Потом он показал пальцем на барную стойку, где уже образовалась небольшая очередь из таких же измученных танцоров.

— Выйдем? — крикнул Ник, перекрывая музыку. Ладони он сложил рупором, чтобы голос не разбивался о басы. — В горле пересохло! И в пузе! Шавухи хочу!

— Шаурма после джин-тоника — это гастрономическое преступление, — лениво отозвался Егор, но кивнул.

Ник был прав. Жажда уже выжигала горло, да и мысли о шаурме начали казаться не такими уж глупыми. Алкоголь всегда пробуждал в нём странный, почти звериный аппетит. Однажды после корпоратива они с Ником дошли до того, что заказали три порции шаурмы на двоих и съели всё, не оставив даже крошек. Официант в круглосуточном ларьке тогда ещё долго вспоминал «тех двух бледных кентов, которые жрали как не в себя».

Бросив прощальный взгляд на вип-ложу справа — там какая-то длинноногая брюнетка в облегающем платье цвета бутылочного стекла строила ему глазки из-под накладных ресниц. Егор встречался с ней взглядом секунду, другую. В другое время он, возможно, подошёл бы, сказал что-то легко-остроумное, купил бы ей какой-нибудь переоценённый коктейль с зонтиком и провёл бы остаток ночи с пользой. Но сегодня он был не в настроении для одноразовых знакомств. Иногда хотелось просто кайфовать от музыки, от толпы, от чувства собственной крутизны, когда ты стоишь посреди этого бедлама и знаешь: ты — центр своей вселенной, и никто вокруг не имеет доступа к твоему покою.

Он пожал брюнетке плечами (что можно перевести как «извини, вечер занят») и двинул к выходу с танцпола, лавируя между потными, счастливыми телами. Кто-то задел его локтем, кто-то, наоборот, прижался на секунду — в такой толпе физические границы размываются, и это тоже был особый кайф.

У барной стойки было шумно, но хотя бы можно было разговаривать, не срывая голос до хрипоты. Свет здесь был приглушённый, янтарный, отражался в блестящих бутылках за спиной бармена и в глазах посетителей, которые уже перешли из стадии «лёгкое опьянение» в стадию «веселье с оттенком безумия».

— Джин с тоником, — бросил Егор бармену — молодому парню с татуировкой дракона на шее, который уже тянул руку к бутылке «Хендрикса», зная вкусы постоянного клиента. Дракон извивался каждый раз, когда парень двигал головой, и выглядело это одновременно завораживающе и немного жутковато. — И покрепче. Лимон вместо лайма.

— Есть, — кивнул бармен.

— Ник, ты как?

— Виски, двойной, — Ник плюхнулся на высокий стул, обтянутый потёртым велюром, и устало потер переносицу. Его пальцы слегка дрожали — то ли от усталости, то ли от того, что музыка ещё пульсировала в крови. — Стареем, брат. В час ночи уже вырубаюсь. Раньше мы до шести утра могли, и на работу на следующий день — хоть бы хны. А сейчас… Сейчас я смотрю на часы и думаю: «Боже, неужели только начало двенадцатого?»

— В час ночи всё только начинается, — усмехнулся Егор, принимая бокал. Прозрачная жидкость приятно холодила пальцы через стекло, и он с наслаждением втянул воздух — можжевельник смешивался с цитрусом, создавая тот самый сложный, взрослый аромат хорошего джина. Он сделал глоток, чуть задержал на языке, и терпкий вкус можжевельника с нотками кориандра и фиалки разлился по нёбу, смешиваясь с послевкусием дорогого тоника. Идеально.

На секунду Егор закрыл глаза и просто наслаждался. В такие моменты он чувствовал себя не просто менеджером среднего звена, а человеком, который умеет управлять своей жизнью. Он мог позволить себе этот джин, этот клуб, эту свободу. И это давало ощущение, почти физическое, будто он держит в руках свой мир и тот не рассыпается.

— Слышал новость? — Ник понизил голос, хотя перекрикивать музыку всё равно приходилось. Он отодвинул свой стакан с виски на секунду, наклонился к Егору. — По «Авроре» проект закрыли. Всю команду на аутсорс отдают. Сокращение.

Егор поморщился. «Аврора» — их бывший заказчик, крупный ретейлер, с которым он сам выстраивал отношения полгода назад. Там было столько нервов, ночных созвонов с юристами, принятия решений, когда за спиной уже не стоял никто из руководства. Он тогда вбухал в этот проект столько сил, что на выходных просто выпадал из реальности. Слив бюджета — обычное дело, внутренние разборки тех, кто не смог поделить потоки — тоже знакомая история. Но новость всё равно была неприятной, как укол в то самое место, где ещё не прошёл синяк.

— Говорят, их IT-директор сбежал за месяц до закрытия, прихватив с собой сервер и двух лучших аналитиков, — продолжил Ник, явно получая удовольствие от сплетен. — А команде сказали: «Вы свободны, спасибо за сотрудничество». Без выходного пособия. Вот так.

— Ник, мы в клубе, а не на планерке, — Егор отмахнулся рукой с бокалом, чуть не расплескав. — Расслабься. Если будут сокращать — пойду в «Яндекс». Или в Дубай свалю. Там налоги низкие, а зарплаты выше. Проблема? Для меня — нет.

Он сказал это с лёгкостью, которую не чувствовал. На самом деле мысль о возможном сокращении где-то глубоко беспокоила. Но показывать это Нику, а тем более — самому себе, он не собирался.

— Для тебя проблем вообще не существует, — хмыкнул Ник с лёгкой завистью, которая, впрочем, была лишена злости. Он отпил виски, поморщился — бармен переборщил с торфяным оттенком. — Везет же некоторым. Тебе и девушки сами в руки плывут, и работа не пыльная. А я вон, банковский клерк, каждый день в галстуке задыхаюсь.

— Не везет, — Егор поднял указательный палец и сделал ещё один глоток, побольше. — А работаю над этим. Вкалываю как папа Карло, чтобы вот так сидеть и пить джин с тоником. Итээсник, блин, должен страдать, сидеть в тёмной комнате и отлаживать баги по ночам — а я, вон, смотри.

Он обвёл рукой зал: дизайнерский свет (каждая зона клуба имела свой оттенок — от прохладного синего у входа до тёплого красного в вип-ложах), красивые люди (девушки в микроскопических платьях, парни в рубашках с расстёгнутыми воротами и часами, которые тянут на полгода его зарплаты), бутылки на столах за сотню тысяч.

— В «Агату» без брони не попасть, — добавил он, словно подводя итог. — А у меня постоянный столик. Вот так.

— Бабушка твоя — депутат Государственной Думы, — засмеялся Ник. — Ты поэтому свой?

— Частично, — не стал спорить Егор. — Но швейцара это не колышет. Ему плевать на бабушек. Ему нужно, чтобы ты вписывался в концепцию. А я вписываюсь.

Он сам любовался собой в эти секунды — и это было не самолюбование, а скорее привычка, выработанная годами светских мероприятий, вечеринок, презентаций. Как артист перед выходом на сцену проверяет пульс. Егор был артистом собственной жизни.

— Короче, я в курилку, — Егор допил одним глотком остатки джина, поставил бокал на стойку. — Душно.

— С тобой иду, — Ник подхватился, и они вместе направились к выходу в лаунж-зону на улице.

***

Летняя ночь ударила в лицо влажным теплом, смешанным с ароматами московского воздуха — бензин, асфальт, нагретый за день и теперь медленно остывающий, духи прохожих и далёкий запах жареного мяса. Город не спал. Через дорогу сверкала башня «Федерации» — одна из тех, где у Егора, кстати, была квартира. Он любил этот вид: стекло и бетон, подсвеченные тысячами огней. Город будущего, в котором он чувствовал себя хозяином. Или по крайней мере — желанным гостем.

У входа в клуб, в специально отгороженной лаунж-зоне под открытым небом, курили, смеялись и флиртовали. Воздух здесь был пропитан табаком, дорогим парфюмом и тем особым состоянием «после третьего бокала», когда все становятся красивыми и остроумными. Дорогие машины выстроились вдоль поребрика: «Порше», «Бентли», пара «Мазерати» — одна из них, кажется, принадлежала известному футболисту, который любил зависать в «Агате» инкогнито. Егор мельком глянул на свой «Ауди А7» — серебристый, красивый, но на этой парковке он смотрелся скромнягой.

«Ничего, — подумал он. — Будет у меня и "Феррари", когда я начну брать сделки на себя, а не работать на дядю. Вопрос времени и правильных связей».

Он достал пачку «Парламента» (синий, не красный — красные слишком резкие), выбил сигарету, прикурил от тяжёлой бензиновой зажигалки «Zippo» с гравировкой — подарок Ника на прошлый день рождения. Зажигалка была с выгравированными инициалами и датой: «Е.Т. — 25». Ник тогда сказал: «Пусть будет железка, которая не гаснет, как наше дружба». Сентиментально, но Егор оценил.

Затянулся глубоко, с наслаждением, чувствуя, как никотин въезжает в кровь и аккуратно, по-хозяйски, разгоняет хмель. Табак смешался с воздухом ночного мегаполиса, и в этом коктейле было что-то родное, московское — резкое, смелое, живое.

Ник уже нашёл компанию общих знакомых: какие-то парни с работы плюс две девушки в платьях, которые явно были куплены на распродаже, но умело носились. Они смеялись над чем-то, Ник размахивал руками, изображая то ли начальника, то ли таксиста — сложно было разобрать. Егор остался в стороне, ему не хотелось влезать в чужие разговоры.

Он облокотился о холодную бетонную тумбу с логотипом клуба (стилизованная буква «А», похожая на перевёрнутую ноту) и, куря, рассеянно скользил взглядом по толпе.

И вдруг — тонкий, едва уловимый аромат.

Сначала он подумал, что ему показалось: слишком много запахов смешалось в этом пятачке у входа. Но аромат прорезал всё — дым, духи, запах пота и автомобильных выхлопов. Он был сложный, многослойный: сандаловое дерево (глубокое, почти смолистое), что-то цветочное, но не приторное — скорее горьковатое, как ирис или фиалка, и едва заметная нота старой древесины и… чего-то ещё, чего Егор не мог определить, но что заставляло ноздри раздуваться.

Он невольно повернул голову.

В трёх метрах от него, отдельно от всех, стояла девушка.

Она курила, откинув голову чуть назад, и глядела куда-то в тёмное небо над небоскрёбами — туда, где редкие звёзды всё ещё боролись с городской подсветкой и проигрывали. Чёрные волосы, прямые и длинные, стекали по плечам на спину, как застывшая лава. Они не двигались от ветра, не пушились — лежали плотным, гладким полотном, словно были тяжёлыми.

Лица толком не разглядеть — полумрак, тени от козырька падали удачно — или неудачно. Но что-то в её силуэте было такое… не от мира сего. Холодная статуэтка. Стеклянная, дизайнерская вещь, которую поставили на пьедестал и забыли убрать. Она стояла неподвижно, как изваяние, и даже дым от её сигареты поднимался вверх ровными, ленивыми кольцами, без суеты — в отличие от дыма курящих рядом, который клубился нервными завитками.

Обычно в таких местах девушки стреляют глазами, строят глазки, поправляют волосы, поправляют платья, стараются привлечь внимание. Даже самые красивые из них делают это — иногда почти незаметно, иногда откровенно, нагло, «трахайте меня глазами». Это часть игры. Это правила.

Но этой… было плевать. Абсолютно. Она была сама по себе, в своём собственном космосе, куда не долетали даже звуки басов из клуба. Егор смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается странное беспокойство — не тревога, нет, а что-то вроде вопроса, на который у него не было ответа.

— Ник, глянь, — Егор кивнул подбородком в сторону незнакомки. Голос вышел хриплым — он откашлялся.

Ник, который как раз закончил рассказывать анекдот и теперь слушал, как одна из девушек пересказывает последний фильм, обернулся. Прищурился.

— Модель? — предположил он. — Слишком худая. Хотя фиг знает, сейчас такие в тренде. Скелеты в мешках — это называется «высокая мода». Но лицо… не видно лица. Может, красивая. Подойти?

— Не, — Егор почему-то мотнул головой, с удивлением для самого себя. Обычно в таких случаях он уже смекнул бы, с какой стороны подходить. Но здесь сработал какой-то внутренний тормоз, предохранитель. — Просто… странная она какая-то.

— Чего странного? — не понял Ник и пожал плечами, возвращаясь к девушкам. — Обычная телочка. Холодная. Может, «снежок» нюхнула, вот и торчит. Таких в «Агате» полно.

— Не, — повторил Егор, а сам всё смотрел. — Не в этом дело.

Ему вдруг захотелось подойти. Не для того, чтобы закадрить, а чтобы просто… посмотреть в глаза. Увидеть, что там, за этой маской из сандала и безразличия.

Но он сдержал себя. Потому что тоже был частью этой игры — и знал: если подойдёшь вот так, с пустыми руками, без правильного настроя, она либо пошлёт, либо просто исчезнет. А они ведь мастера исчезать, такие женщины.

Он докурил, бросил окурок в урну, стоящую у входа. Девушка так и не обернулась. Егор пожал плечами, решив, что Ник прав — мало ли каких странных персонажей ночная Москва выгуливает. Может, у неё просто несчастная любовь, может, она поэтесса, которая пишет стихи о смерти, а может, она вообще никто — просто фигура, возникшая из теней, чтобы поиграть с его воображением.

Они вернулись внутрь, и музыка снова накрыла их с головой, вытеснив все мысли.

***

Через два часа, когда виски в организме достигло критической массы (Егор успел выпить ещё два бокала, а Ник перешёл на какой-то странный коктейль с вычурным названием «Московский экспресс»), а танцпол превратился в единый пульсирующий организм, где каждое тело двигалось в унисон с басом, Егор понял — пора.

— Я пас! — крикнул он Нику, который отжигал с той самой блондинкой, стоявшей в очереди у барной стойки. Теперь они танцевали в обнимку, и перспективы вечера для Ника выглядели радужно. — Домой! Завтра на работу, блин.

— Брось тачку! — крикнул Ник в ответ, не прекращая двигаться. Блондинка что-то прошептала ему на ухо, и он хихикнул, как подросток. — За руль нельзя! Ты три виски выдул!

— Вызову такси! — отмахнулся Егор. Он не был полным идиотом. Пьяным за руль — даже в его мире, где деньги и связи могли решить многие проблемы, это было табу. На кону права, деньги, свобода. Нет уж.

Он допил воду, которую заказал за десять минут до этого (хитрость, выработанная годами: перед выходом — стакан воды, чтобы утром голова не раскалывалась), и пошёл к выходу, ловя на себе провожающие взгляды охраны. Двое крепких парней в чёрных костюмах с лацканами, под которыми угадывались наушники, кивнули ему — Егора здесь знали. Обычно в это время они тоже выдыхали: основные гости уже внутри, зона фейс-контроля отдыхает, и только редкие опоздавшие пытаются прорваться сквозь толпу.

Егор прошел мимо швейцара — мужчины в идеально синем сюртуке и цилиндре, который выглядел так, будто сошёл с обложки журнала о дендизме. Швейцар знал Егора в лицо, как и многих других постоянников. Легкий кивок, дежурная улыбка.

Он свернул за угол, где была стоянка такси, но ноги сами понесли его не на стоянку, а чуть дальше, в сторону круглосуточной шаурмичной. Она держалась на плаву исключительно за счёт подвыпивших тусовщиков и таксистов, которые знали толк в уличной еде. Вывеска «Восточный дворик» горела неоном, привлекая голодных как маяк.

Жрать хотелось зверски. Алкоголь выжег весь желудок и теперь требовал возмездия в виде жирного мяса, соусов и хрустящего лаваша.

Лавка с шаурмой помещалась в крошечном ларьке с подогревом — внутри было тесно, но чисто. Рядом стояли два пластиковых столика, вкопанных в асфальт. Один был занят какой-то компанией — трое парней в спортивных костюмах, явно местные «спортсмены» (термин, который в Москве мог означать что угодно — от любителей качалки до мелких криминальных элементов). Они громко ржали над чем-то на своих телефонах — то ли над мемами, то ли над чьим-то фото.

Егор встал в очередь. Перед ним маячили двое парней, тоже из клуба, судя по одежде: пиджаки расстегнуты, бабочки ослаблены, вид помятый, но довольный.

— Мне с острой, двойное мясо, — лениво продиктовал он продавцу-узбеку, который ловко орудовал ножом, нарезая мясо с вертикального вертела. — И соус чесночный. И зелени побольше.

И тут сзади раздался голос — пьяный, наглый, с той интонацией, которая не предвещала ничего хорошего.

— Слышь, богатенький, отойди-ка, мы первые.

Егор обернулся.

Те самые «спортсмены» поднялись со своего столика и подтянулись к ларьку. Трое. Рожи мятые, взгляды мутные, но в этой мути чувствовалась злая, недобрая уверенность. Один, самый крупный, с татуировкой «ВОЛК» на шее — грубая, тюремная работа, выполненная, скорее всего, на зоне, не в салоне, — ухмылялся, демонстрируя щербатые зубы. От него пахло дешёвым пивом, перегаром и потом.

— Ты че, не слышал? — «Волк» шагнул ближе, сокращая дистанцию до того, что Егор почувствовал его дыхание — кислое, спиртовое. — Мы тут вообще-то отдыхаем. А ты встал, как у себя дома.

Егор внутренне вздохнул. Обычная история. В каждом районе Москвы есть такие гопники, которые видят в нормально одетом парне врага и повод для конфликта. Если ты улыбаешься слишком широко — ты лох. Если ты смотришь слишком дерзко — ты мажор, которого нужно опустить. Если ты стоишь в очереди за шаурмой — значит, ты такой же, как они, но при этом одет не так, и это вызывает агрессию.

Обычно он умел сглаживать углы: улыбнуться, перевести в шутку, сделать вид, что ты не понял угрозы, или наоборот — показать, что тебе не жалко, уступить место. Психология выживания в ночном городе. Но сейчас алкоголь делал его смелее, да и настроение было слишком хорошим (тот самый покой после джина, ощущение свободы), чтобы терпеть хамло.

— Очередь, мужики, — спокойно ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и без вызова. — Я стоял. Вы подошли.

— Очередь для лохов, — «Волк» шагнул ещё ближе, его лицо оказалось в полуметре от лица Егора. — А ты лох?

Второй, прыщавый, с золотой цепью на шее (цепь была дешёвой, краска на ней уже облупилась), засмеялся — громко, неестественно, как будто хотел показать, что поддерживает. Третий, самый тихий, просто смотрел исподлобья, поигрывая ключами от «Приоры», припаркованной тут же у обочины. Ключи были с брелоком в виде черепа — дешёвый китайский пластик.

Егор посмотрел на парней из клуба, что стояли перед ним. Те сделали вид, что увлечены изучением меню, хотя там и так всё было понятно: три вида шаурмы, кофе в бумажных стаканчиках и хот-доги. Свои шкуры спасали. Понятно. Таких, как Егор, здесь много, а таких, как «Волк», — ещё больше. Никто не лезет.

— Слышь, — «Волк» толкнул Егора в грудь ладонью. Толчок был чувствительным, Егора качнуло назад, кроссовки заскрежетали по асфальту. — Ты че молчишь, когда старшие разговаривают?

Вот тут внутри что-то щёлкнуло.

Егор не был пацаном с района, не дрался каждый день в подворотнях, не доказывал свою правоту кулаками с детского сада. Но он занимался боксом пять лет в юности — сперва в школьной секции, потом в клубе при МИФИ, где тренировки вели бывшие спортсмены, не жалевшие новичков. Потом, в универе, переключился на кикбоксинг, чтобы разнообразить технику ног. Тело помнило стойку, как велосипед: чуть согнутые колени, руки на уровне подбородка, вес на передней ноге. Адреналин и алкоголь сделали своё дело — убрали страх, оставив только холодный, расчётливый гнев.

— Руки убрал, — сказал он тихо, не повышая голоса, но так, что услышали все трое. — Пока цел.

— О! — «Волк» повернулся к своим, растягивая рот в ухмылке, которая не касалась глаз. — Слышали? Он мне угрожает! Богатенький буратино мне угрожает! Посмотрите на него — в джинсах за двадцать тысяч, в часах, которые больше моей «Приоры» стоят, и он мне угрожает!

Он снова толкнул Егора, сильнее. Егор не удержался, сделал шаг назад, споткнулся о бордюр. Часы — «Тиссот», кстати, действительно недешёвые, — блеснули в свете уличного фонаря. «Волк» заметил и оскалился.

— О! Часики! — протянул он. — Сними-ка. Пока не сняли.

В этот момент внутри лопнула последняя нитка самоконтроля.

Егор шагнул вперёд, уходя с линии атаки, и четко, как на тренировке, всадил кулак прямо в челюсть «Волку». Бил от души, со всей дури, вкладывая вес тела — поворот корпуса, перенос центра тяжести, всё, чему учили. Кулак вошёл в цель с глухим, влажным звуком, от которого у самого свело скулу.

Удар получился отличным. «Волк» даже не охнул — просто сложился пополам и рухнул на асфальт, как мешок с картошкой. Егор не стал смотреть, упал ли он. Он уже разворачивался ко второму.

— Ах ты сука! — прыщавый бросился на Егора, но драка — это не кино, где все попадания зрелищны и враги падают по одному. Прыщавый был быстр, но неуклюж. Егор успел увернуться от его дикого размашистого удара, схватить его за капюшон, дернуть вниз, одновременно подсекая ногой. Прыщавый рухнул на колени, и Егор, уже не думая о последствиях, добавил коленом в лицо. Хруст. Кровь. Визг. Визжал не прыщавый (он, кажется, потерял сознание), а какая-то девушка из очереди за шаурмой.

Третий, тот, что с ключами, замешкался на секунду. Он переводил взгляд с упавшего «Волка» на прыщавого в луже крови, потом на Егора, оценивая свои шансы. Но в следующее мгновение из подъехавшей к лавке машины выскочили ещё двое его друзей — видимо, сидели в «Приоре», ждали сигнала.

Силы стали неравными.

«Приора» взвизгнула шинами, притормаживая в трёх метрах от ларька. Из неё выскочили двое — оба в чёрных куртках, с бритыми головами. У одного в руке блеснул предмет, который Егор не успел разглядеть. Может, бита, может, арматура. Сердце ухнуло в пятки.

Егор отбивался, как мог. Драка превратилась в хаос. Чьи-то руки хватали его за одежду, кто-то заехал кулаком в печень — дыхание перехватило, перед глазами поплыли оранжевые круги. Он попытался блокировать следующий удар, но чей-то ботинок влетел в бедро, и нога подкосилась. Кто-то держал за руки сзади — сильные, жёсткие пальцы, как клещи.