Тринадцать. Прыгун. Книга 1

— В город? — Егор насторожился. — Там...

— Люди? — опередил Виктор. — Но не все плохие. Ходить будешь со списком. Туда и обратно. Купил, взял, вернулся. Никто тебя не тронет.

— Почему вы мне помогаете? — спросил Егор. — Вы меня не знаете. Я могу быть кем угодно.

Виктор усмехнулся.

— А кто ты? — спросил он.

Егор не ответил.

— То-то и оно, — сказал Виктор. — Ты сам не знаешь, кто ты. А я знаю одно: парень, который чуть не замерз в лесу.

Егор молчал. Смотрел на огонь в печи. На стены из толстых брёвен. На ружьё. На собаку.

— Спасибо, — сказал он.

Джек вдруг вскочил и подошёл к нему. Ткнулся носом в руку, лизнул пальцы — и вильнул хвостом. Будто тоже просил остаться.

Глава 5. Красный снег

Жизнь в хижине вошла в свою колею.

Егор просыпался от того, что Джек тыкался носом в лицо. Холодным, мокрым, требовательным. Потом они вместе шли к дровянику — Егор колол, пёс сидел рядом и внимательно следил, чтобы ни одна щепка не пропала даром. Потом завтрак. Иногда Виктор давал задание сходить в город за припасами. Иногда брал с собой на охоту. Учил читать по следам.

— Смотри, — говорил Виктор, показывая на следы. — Заяц. Торопился, значит, слышал кого-то. А здесь лиса. Кралась, хвостом заметала следы. Хитрая.

Егор учился. С каждым разом получалось всё лучше. Он мог отличить свежий след от старого, понять, куда бежал зверь, и даже угадать, какой у него был вес. Определить, где зверь прошёл час назад, а где — вчера.

— Из тебя вышел бы хороший егерь, — сказал однажды Виктор. — Чутьё у тебя есть.

Егор промолчал. Но внутри потеплело.

Виктор учил не только следить. Он показывал, как ставить силки и капканы — чтобы зверь попадался наверняка.

— Главное — не перестараться, — говорил он, приседая на корточки перед заснеженной тропой. — Зверь умнее, чем кажется. Если почует неладное — обойдёт стороной.

Он объяснял, как выбирать место: там, где заяц пробегает чаще всего, где тропы пересекаются, где деревья растут гуще. Учил маскировать железо — ветками, мхом, снегом. Учил проверять, не сломался ли механизм, не заржавела ли пружина.

— Если попадётся — не тяни. Решай быстро. И помни: ты здесь хозяин, но лес — не твоя собственность. Он тебя кормит. Ты его бережёшь.

Егор кивал, запоминал, пробовал сам.

Первый капкан он поставил криво — пружина перекосилась. Виктор подошёл, посмотрел, ничего не сказал. Только переставил молча, показал ещё раз.

— Не торопись, — сказал потом. — Лес любит терпеливых.

На третий раз получилось. Капкан стоял ровно, маскировка была как надо. Виктор одобрительно кивнул.

— Свободный конец петли закручивают вот так, — объяснял Виктор Егору, показывая, как ставить силки на зайцев. — Небольшое колечко и привязываем к дереву или кусту с упругой веткой. Заяц не сможет далеко уйти.

Через два дня Егор нашёл в том силке зайца. Живого, испуганного. Он смотрел на зверька, и в голове билось: «Решай быстро». Но рука не поднималась.

Виктор подошёл сзади, положил руку на плечо.

— Если не можешь — не берись, — сказал он. — Лес простит. Голодным не останешься.

Егор выпустил зайца. Тот рванул в кусты.

— Дурак я, — сказал он.

— Нормальный ты, — ответил Виктор. — Человек.

После этого случая Егор на охоту больше не ходил. Виктор не настаивал. Говорил: «Всему своё время».

Но ружьё осваивать продолжал.

— Без него в лесу — как без рук, — говорил Виктор, доставая из чехла старую, но ухоженную двустволку. — Зверь, браконьер, — всякое бывает.

Он показывал, как заряжать: чтобы патрон встал ровно, чтобы затвор не заедал. Как снимать с предохранителя. Как целиться — не закрывая один глаз, а глядя в прицел и чувствуя дыхание.

— Дыши, — командовал Виктор. — Ровно. Спокойно. На выдохе — плавно жми.

Егор целился в дерево, в пень, в повешенную на ветку мишень. Первое время мазал. Злился. Виктор не ругал, только поправлял.

— Локоть выше. Плечо расслабь. Не дёргайся.

Егор учился чистить ружьё: разбирать, протирать стволы, смазывать механизм, собирать обратно. Виктор стоял над душой:

— Масла много не лей. А если мало — заест.

Виктор ставил банки на пенёк, отходил на двадцать шагов, показывал:

— Целься не в банку. Целься в точку, которую хочешь пробить.

Егор целился. В банку — не попадал. В точку — тем более.

— Не беда, — говорил Виктор. — Умение не сразу приходит. Главное — не бояться. Ружьё — не игрушка. Оно уважает спокойных.

Однажды Егор попал. Три банки подряд. Обернулся к Виктору — тот стоял, сложив руки на груди, и улыбался. Одними глазами.

— Молодец, — сказал. — Теперь ты не просто парень с топором.

Виктор показывал, как разделать добычу, чтобы не повредить шкуру. Как выскоблить, высушить, вымочить. Как засолить мясо, чтобы не пропало.

— Не так! — ворчал он, когда Егор слишком глубоко надрезал шкуру. — Куда прёшь? Ты шкуру снимаешь, а не душу из грешника вырезаешь.

Егор сопел, злился, но переделывал. А Виктор отходил в сторону и тайком улыбался. Егор не видел — но чувствовал.

— Что вы там лыбитесь? — буркнул однажды.

— Ничего, — ответил Виктор, пряча усмешку в воротник тулупа. — Работай давай.

А сам хитро поглядывал, как Егор старается. Джек сидел рядом, переводил взгляд с одного на другого и тихо поскуливал — то ли от нетерпения, то ли от того, что чувствовал: здесь что-то происходит. Что-то тёплое. Настоящее.

Потом они вместе жарили мясо на костре. Виктор кидал кусочки Джеку, Егор пробовал первый раз самостоятельно приготовленную еду. Получалось не так, как у Виктора, но он кивал:

— Сойдёт.

— Сойдёт? — обижался Егор. — Я старался!

— Вот и старайся дальше, — усмехался Виктор. — Может, когда-нибудь и научишься.

А вечерами, когда за окном выла вьюга и дрова в печи потрескивали, разбрасывая искры, они сидели у огня. Джек свернулся калачиком на половике, положив голову на лапы. Виктор ставил чайник.

Разговаривали. Обо всём и ни о чём. О погоде, о лесе, о том, сколько времени нужно, чтобы шкура высохла. Егор слушал, запоминал, иногда кивал. А иногда сам спрашивал.

Однажды спросил:

— Дядя Витя, а почему вы один?

Виктор долго молчал. Помешивал чай, смотрел в кружку. Джек поднял голову, насторожился — будто тоже ждал ответа.

— Была семья, — сказал Виктор наконец. — Жена, дочка.

— А где они?

— Нет их.

Егор не понял сразу. А потом понял.

Виктор говорил тихо, ровно, будто не о себе. — Я за рулём был. Зимой. Дорогу занесло, не справился с управлением… — Он замолчал. Помолчал минуту.

— Я выжил. А они нет.

Егор не знал, что сказать. Не нашёл слов. Смотрел на огонь.

— С тех пор я здесь, — продолжал Виктор. — Лес… он лечит. Не сразу. Годами. Но лечит. И работать помогает. Рукам — дело, голове — мысли, душе — покой.

Он отхлебнул из кружки.

— Ты не думай, я не жалуюсь. Сам выбрал. И не жалею.

Егор молчал. В голове крутилось: он тоже потерял родителей. Тоже не помнил. Тоже винил себя — хотя не за что. Может, поэтому они и сошлись. Два одиноких человека в лесу. Два потерянных. Два нашедших друг друга.

Потом Виктор встал, достал из шкафа старый ящик с инструментами — лобзики, стамески, наждачная бумага, деревянные заготовки.

— Хватит киснуть, — сказал он. — Дело есть.

Он учил Егора работать с деревом. Показывал, как держать лобзик, чтобы лезвие не застревало. Как срезать слой за слоем, чтобы фигурка получалась гладкой, без зазубрин. Как чувствовать дерево — оно само подскажет, в каком направлении его вести.

Егор поначалу злился. Фигурки получались кривыми, уродливыми. То зайцу лапу отпилит, то у птицы клюв сломает.

— Ничего, — ворчал Виктор. — Первый блин комом. У меня первый медведь на лису был похож. Собаки от него шарахались.

Егор усмехался. Но не сдавался.

Через неделю получился первый заяц. Косой, кривой, но заяц. Егор гордо поставил его на полку. Виктор глянул, хмыкнул:

— Это волк?

— Заяц!

— А, ну тогда ладно.

Егор засмеялся. Джек подскочил, залаял — тоже радовался.

Потом они пили чай, а за окном мела метель. Егор смотрел на огонь и думал: вот оно. То, что он искал. Дом. Не место — чувство.

Джек стал его тенью. Они вместе ходили за водой, вместе рубили дрова, вместе грелись у печи. Пёс спал у его кровати, и вздыхал во сне. Егор гладил его по голове, и Джек, не просыпаясь, начинал медленно вилять хвостом.

— Ты бы хоть прожевал, — смеялся Егор, когда пёс в три глотки глотал хлеб. — Тебя так не кормили, что ли?

Джек прикоснулся носом к его руке, требуя добавки. Глаза преданные, язык высунут набок, хвост как пропеллер.

— Ненасытный, — усмехнулся Егор и кинул ему кусочек сыра.

Джек поймал угощение на лету, лязгнул зубами, проглотил не жуя. Потом подошёл, положил тяжёлую голову на колено и посмотрел в глаза. Так, будто хотел сказать: «Ты мой человек. Я тебя никому не отдам».

Егор потрепал его за ухом.

— Знаю, — тихо сказал он. — Мне здесь тоже нравится.

Он думал об этом всё чаще. Странное чувство разливалось в груди — тёплое, спокойное, такое, от которого щиплет глаза и хочется улыбаться без причины. Он никогда не привязывался к местам. Не привязывался к людям. А теперь…

Почему мне здесь так хорошо?

Он не знал. Не хотел анализировать. Просто шёл с Джеком по лесу, помогал по хозяйству. И чувствовал себя почти как дома.

В тот день он задержался в городе.

Виктор дал список — длиннее обычного: крупа, мука, соль, спички, чай. Егор всё купил, сложил в сумку. Уже выходил из магазина, когда на глаза попалась вывеска.

Пиццерия.

Он остановился. Посмотрел на витрину, на столики внутри, на людей, которые ели, смеялись, разговаривали. Вспомнил тот раз, когда прыгнул в чужой город и целый день бродил вокруг такой же витрины. Без денег. Без надежды. Тогда он был голодным и злым.

Сейчас у него были деньги. Немного, но на пару кусков хватит.

Но прежде чем войти, он замер.

Взгляд скользнул по улице — серой, оживлённой, мокрой. Люди спешили по своим делам, кутаясь в воротники. Машины ползли в пробках, разбрызгивая слякоть. Кто-то кричал в телефон, кто-то тянул за собой ребёнка, кто-то стоял на углу с сигаретой и смотрел в никуда.

Когда Егор только сбежал из детдома, он смотрел на такие улицы с восторгом. Всё казалось новым, интересным, важным. Он думал: вот она, настоящая жизнь. Свобода.

Потом это чувство сменилось на зависть.

Он смотрел в освещённые окна домов и представлял, что там, внутри. Чей-то дом. Чья-то семья. Чей-то уют, который невозможно увидеть с улицы, но можно почувствовать. У него когда-то тоже это было. Он не помнил — лица стёрлись, голоса исчезли, остались только смутные обрывки, вызывающие боль. Где-то глубоко. Не дотронуться, не объяснить.

А теперь он смотрел равнодушно. Даже с жалостью.

Всё казалось мрачным. Лица прохожих были холодными, уставшими. Они не замечали друг друга. Не замечали его. И ему стало их жаль.

У них не было того, что появилось у него.

У него была цель. И хижина в лесу, где потрескивают дрова в печи. И Джек, который встречает у порога, прыгает, лижет руки, сбивает с ног. И Виктор, который ворчит. По-доброму.

Семья...

Слово пришло неожиданно. Егор не думал о нём раньше. Но сейчас оно встало перед глазами — простое, твёрдое, настоящее.

Он усмехнулся своим мыслям.

— Пошли, — сказал он Джеку. — Угощаю.

И толкнул дверь пиццерии.

Он купил пиццу — себе и Джеку.

— Держи, — отломил кусок и протянул псу по дороге домой.

Пёс схватил угощение на лету, проглотил в два счёта. Даже не прожевал — просто отправил в свою бездонную пасть.

— Что вкусно? Ешь. Не спеши, — усмехнулся Егор.

Джек потёрся об руку. Дескать, не учи, давай добавку.

— Пошли домой, обжора.

Они шли по зимней дороге. Егор болтал с Джеком, кидал ему кусочки. Пёс ловил на лету и бежал дальше, то и дело оглядываясь.

— Дурак ты, — ласково сказал Егор. — Собака, а ведёшь себя как поросёнок. Весь в еде, только и знаешь, что жрать да спать.

Джек обиженно фыркнул и припустил вперёд, вздымая снежную пыль.

— Да ладно тебе, — крикнул Егор. — Я ж любя.

Он нашёл на снегу крепкую палку, размахнулся и кинул далеко вперёд.

— Апорт!

Джек сорвался с места. Снег летел из-под лап. Через несколько секунд пёс уже возвращался, гордо неся палку в зубах. Подбежал, положил к ногам Егора, сел. Хвост ходил ходуном.

— Молодец, — Егор потрепал пса по голове. — Ещё?

Джек гавкнул.

Егор кинул палку дальше, в самую чащу, где деревья росли гуще. Джек умчался, скрылся за стволами. Егор улыбнулся, глядя вслед.

Прошла минута. Другая. Джека не было.

— Джек! — крикнул Егор.

Тишина.

— Ну хватит дурачиться, пошли домой! А то нам обоим влетит!

Тишина. Только ветер в ветвях.

Егор нахмурился. Всматривался в сумерки — он не заметил, как начало темнеть.

И вдруг за спиной — шорох. Низкий, глухой рык.

Что-то тяжёлое прыгнуло на него со спины.

Егор рухнул лицом вниз прямо в сугроб. Сумка с продуктами отлетела в сторону. Он замер. Пытался понять, что произошло.

Потом поднял лицо, всё в снегу, отряхнулся. Услышал рядом частое дыхание и весёлое повизгивание.

— Ладно, ладно, — буркнул он, вытирая снег с лица. — Ты опять меня перехитрил.

Джек прыгал вокруг, виляя хвостом. Пытался лизнуть шершавым языком в ухо, в щёку, в шею. Егор рассмеялся, схватил пса за передние лапы и повалил в снег. Они кувыркались, как щенки, поднимая снежную пыль. Не замечали холода. Не замечали времени.

— Ну я сейчас тебе задам! — приговаривал Егор, пытаясь удержать извивающееся тело. — Получай!

Джек лизнул его в нос и вырвался. Отбежал на несколько шагов, гавкнул — дескать, догоняй!

Так, дурачась, они добрались почти до самой хижины. Егор уже видел крышу, трубу, из которой вился дымок. Улыбнулся. Дома.

Но вдруг Джек остановился.

Пёс замер как вкопанный. Пригнул голову к земле. Из его горла вырвалось низкое, глухое рычание. Злое. Предупреждающее.

— Джек? — Егор напрягся. — Что там?

Пёс не ответил. Шерсть на загривке встала дыбом. А потом он сорвался с места и с громким лаем помчался к хижине.

— Джек! — крикнул Егор.

Сердце оборвалось в предчувствии беды.

Он бросил сумку и побежал за псом.

Ноги проваливались. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины. Он спотыкался, падал, вставал, не чувствуя боли.

И вдруг — звук. Два звука.

Первый — выстрел. Короткий, сухой, жестокий.

Второй — ещё один выстрел. Через секунду.

Потом тишина.

Егора будто ударило под дых. Он замер. Не мог сделать вдох. А потом рванул вперёд. Перестал думать. Перестал бояться.

Он выскочил на поляну.

Увидел следы. Машина. Чьи-то сапоги. Снег, утоптанный до льда. Вдалеке, на просёлочной дороге, удалялся тёмный силуэт автомобиля. Звук мотора затихал.

Хижина. Дверь распахнута настежь.

Егор влетел внутрь.

И замер.

Виктор лежал на полу. В тулупе, в шапке. На ботинках — снег, который ещё не успел растаять. Значит, он только что вошёл. Застиг врасплох. Рядом валялось ружьё — не успевшее выстрелить.

Кровь была везде. На снегу у порога, на деревянном полу, на стене.

Егор упал на колени. Схватил Виктора за плечи, потряс.

— Вставай! — закричал он. — Вставай, дядя Витя! Слышишь?!

Виктор не двигался. Глаза открыты, но смотрят в никуда. Руки раскинуты в стороны. Грудь не вздымалась.

— Не смей! — Егор тряс его, не замечая, что весь в крови. — Ты не можешь! Ты не имеешь права!

Виктор не отвечал.

Егор закрыл ладонями рану. Пытался остановить кровь, но её было слишком много. Она сочилась сквозь пальцы. Тёплая, липкая, пахнущая железом. Он рвал на себе одежду, прижимал к груди Виктора — туда, куда вошла пуля.

— Нет, нет, нет, — шептал он.

Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью.

Потом просто сел на пол рядом с Виктором. Просто смотрел. Он не знал что делать. Чувство горечи разрывало душу. Он впервые увидел смерть... Так близко... Смерть человека, который был ему как отец...

Джек. Мелькнуло в голове. Егор вскочил и выбежал на крыльцо.

Пёс лежал в снегу в нескольких метрах от двери. В неестественной позе. Бок тяжело вздымался. Шерсть на боку — тёмная, мокрая.

— Джек! — Егор опустился рядом. Обхватил пса руками, прижал к себе. — Нет, нет. Пожалуйста.

Пёс заскулил — тонко, жалобно, по-щенячьи. Попытался лизнуть Егора в лицо, но сил не хватило. Его трясло. Из раны текла кровь.

— Живой, — выдохнул Егор. — Ты живой. Слышишь? Живой.

Он быстро осмотрел рану. Пуля прошла на вылет. Крови много. Надо перевязать.

Но времени нет. Могут вернуться.

Он вбежал в хижину. Схватил рюкзак, бинты. Всё разбросано — кто-то рылся в его вещах. Мишка валялся на полу — затоптанный, грязный. Егор поднял его, сунул в рюкзак.

— Потерпи, — прошептал он, вернувшись к Джеку. — Потерпи, родной.

Он осторожно подсунул руки под тёплое, тяжёлое тело. Пёс заскулил, но не сопротивлялся.

Егор закрыл глаза. Обхватил руками собаку, чувствуя, как бьётся её сердце — часто, испуганно, но ещё бьётся.

И вдруг — холод.

Не тот, что от снега. Другой. Ледяной, колючий, будто кто-то смотрел на него из темноты. По его спине пробежались мурашки. Огляделся.

Ничего. Только ветер гулял между стволами.

Где-то справа, за деревьями, хрустнула ветка.

Егор напрягся. Всмотрелся в темноту. Никого. Чёрные стволы, белый снег, серое небо. И чья-то тень. Или показалось?

Джек заскулил. Тонко, жалобно. Будто просил: уходи. Быстрее.

— Сейчас, — сказал Егор. — Сейчас.

В последний раз он посмотрел на хижину, где лежало бездыханное тело Виктора. На открытую дверь, из которой лился тёплый свет. На снег, на котором остались следы. Место, которое ещё недавно было его домом.

— Прощай, — сказал он тихо.

Закрыл глаза.

Сердце забилось чаще. В ушах зашумело. Толчок.

Он впервые прыгнул с кем-то.

Из-за деревьев бесшумно вышел человек.

Высокий, сутулый, в тёмном длинном плаще. Капюшон надвинут на лицо — не разглядеть.